По эту сторону истории. В защиту другой историографии

Официально исчисленное время

Если глубоко не вдаваться в вопрос, можно ошибочно заключить, что использование часов и календарей и есть время в себе и для себя, а само время течет без нашего малейшего участия. Известное парадоксальное замечание Августина о том, что мы знаем, что такое время, пока нас о нем не спрашивают84, за 1600 лет не утратило своей актуальности85. Обычно мы пребываем во власти подсознательного неотрефлектированного убеждения, что время – некая предзаданная структура, корсет, в который нужно влезть и который должен прийтись нам впору86. На самом же деле – и это подтверждается на примере часов и календаря – это последовательности движений, выраженные в символах таким образом, чтобы обеспечить социальную координацию и ориентацию. Иными словами, именно люди создают время87. Способы, которыми фиксируется повседневное восприятие интервалов, ритма, повтора, необратимости, угасания и распада, прошлого или будущего, могут принимать самые разнообразные формы88. Часовое и календарное время89 – лишь одна из возможностей, пусть и доминирующая пока во всем мире. В конце концов, оно дает неоспоримое преимущество при синхронизации различных процессов, протекающих параллельно друг другу в пространстве, что необходимо, в частности, в экономической, политической и военной сферах90. Глобальная экономика в особенности немыслима сегодня без единообразно синхронизированного всемирного времени.

На части и ломти, на доли, дольки, долечки делили июньский день, по крохам разбирали колокола на Харли-стрит, рекомендуя покорность, утверждая власть, хором славя чувство пропорции, покуда вал времени не осел до того, что магазинные часы на Оксфорд-стрит возвестили братски и дружески, словно бы господам Ригби и Лаундзу весьма даже лестно поставлять полезные сведения даром, – что сейчас половина второго.

Если посмотреть вверх, оказывается, что каждая буковка сдвоенного имени – Ригби и Лаундз – соответствует какому-то часу. И невольно испытываешь к ним благодарность за точное, по Гринвичу, время; и эта благодарность (так рассуждал Хью Уитбред, задержавшийся возле витрины) естественно потом оборачивается покупкой носков и ботинок у Ригби и Лаундза.

Вопрос о том, как осмысленно говорить о времени, вполне закономерен. Часто выбираемый ответ (или, вернее, уклонение от него) – объективировать время, ссылаясь на соответствующий измерительный прибор. Определенный артикль предполагает, что «это время», die Zeit, можно трактовать так же, как «этот [конкретный] стол» [der Tisch], что, очевидно, нелепо в случае со временем, поскольку мы можем в лучшем случае ссылаться на периодические или синхронизированные процессы – движение солнца, пересыпание песчинок в песочных часах или движение стрелки на циферблате. Но мы, конечно же, не говорим в таких случаях о конкретном времени. И тем не менее нам нужно сделать следующий шаг и задаться вопросом, что на самом деле измеряют хронометрические приборы. Измеряют ли они вообще что-нибудь? Выражение «устройства для измерения времени» вводит в заблуждение, потому что если мы не можем сослаться на «это конкретное» время, то данные устройства точно ничего не измеряют, поскольку им не предоставлен привилегированный доступ к сему таинственному параметру. Поэтому неизбежно возникает вопрос о референте таких медиа, как часы и календари. На что они ссылаются, если не на «это время»?

Часы, собственно, суть не что иное, как механизм, производящий регулярные и максимально равномерные движения. Решающие характеристики часов обусловлены не «временем», а техническими стандартами производства, которым это устройство обязано своим существованием. Свойства часов не даны им, так сказать, «от природы», а продиктованы исключительно теми целями, для которых они были созданы. Равномерность и неуклонность хода времени, которую мы ассоциируем с часами, проистекают не из отношений между аппаратом и временем, а из связей между аппаратом и аппаратом92. Если часы спешат или отстают, это происходит не потому, что они не совпадают со «временем», а потому, что их ход больше не синхронизирован с другими аппаратами, в случае подобных несоответствий – с атомными часами Федерального физико-технического института в Брауншвейге93.

Материальность хронометрических медиа обеспечивает взаимодействие, благодаря которому символическое календарного времени становится реальным (вспомним о влиянии дедлайнов), позволяющим, в свою очередь, свойственному механическим часам реальному и материальному легко обращаться в символическое. Отсюда высказывание Вольфганга Хагена: «На Западе медиа порождают время и понятие времени, а не время – медиа»94. Безусловно, способность распоряжаться пространством и временем нужно рассматривать в неизбежной связи с соответствующими медийными возможностями. В этом отношении история медиа всегда оказывается также историей расширяющихся (или сокращающихся) возможностей доступа к отдаленному времени или отдаленным, иным пространствам95. Возможно, именно по этой причине в исторической науке время, как правило, не спешат рассматривать в качестве объекта исследования: это сделало бы медиальность исторического слишком очевидной и поставило бы под еще большее сомнение сокровенные понятия «исторической реальности» или «исторической правды».

Между тем более пристальное внимание историков к времени необходимо хотя бы потому, что вряд ли можно вести осмысленный разговор о теориях времени, игнорируя их историческое измерение. Ведь представления о времени, с которыми мы имеем дело как с само собой разумеющимися и от которых мы теоретически абстрагируемся, неизбежно основаны на формах их исторического проявления. Например, невозможно не заметить сильной временно́й турбулентности в самоописаниях недавних кризисов. Все рассуждения о постмодерне, конце больших нарративов, переживании ускорения, ностальгии, консервативной тенденции, постистории и многом другом свидетельствуют о том, что люди воображают себя живущими в такое время, когда уже невозможно с точностью определить, что, в сущности, хочет и должно сказать нам время.

Однако, считаясь с подобной темпоральной турбулентностью, не следует упускать из виду, что с ней связаны и весьма длительные стабильные формы знания времени, которые, при всей своей неопределенности, сохраняют неоспоримую силу. Например, вряд ли можно вести серьезный разговор о теориях времени в специфически европейском контексте, если хотя бы в общих чертах не держать в голове их иудео-христианские корни. Наследуя иудейской концепции, христианское представление о времени содержит характерную надежду на искупление. Рождение Иисуса понимается как временно́й разрез, который делит историю пополам. С самого начала христиане были убеждены, что их религия является выражением божественного волеизъявления, поэтому их учение претендовало на универсальное значение. Распятие Христа рассматривается при этом как уникальное и неповторимое событие – обстоятельство, на основе которого оказалось возможным разработать линейную модель времени, потеснившую циклическую. Такое историческое ви́дение времени, с акцентом на неповторяемости событий, является одним из краеугольных камней христианства – и, кроме прочего, образует (обычно не подлежащий сомнению) фундамент исторических моделей времени96.

Акцент на религиозном происхождении понятий времени вовсе не означает их укорененности в неких архаических исторических пластах и тем самым – некой мифологизации. Скорее, говоря о религиозной основе времени, мы подчеркиваем его общественный характер: религиозное время – это социальное время. Эмиль Дюркгейм выразил это предельно ясно: «Пусть кто-нибудь попытается представить себе, к примеру, чем было бы понятие времени вне всех тех различных способов, с помощью которых мы его разделяем, измеряем и выражаем через объективные знаки, представить себе время, которое не было бы последовательностью лет, месяцев, недель, дней, часов! Едва ли это возможно. Мы можем мыслить время только в том случае, если различаем в нем отдельные моменты. Каково происхождение этого различения? <…> Это не мое время устроено таким образом; речь идет о времени, как его объективно представляют себе все люди, принадлежащие к одной и той же цивилизации. Уже одного этого достаточно, чтобы предположить, что такое устройство должно иметь коллективный характер. И в самом деле, наблюдение доказывает, что эти необходимые опорные точки, по отношению к которым все явления распределяются по времени, заимствованы из жизни общества. Деление на дни, недели, месяцы, годы и так далее соответствует периодичности обрядов, праздников, общественных церемоний. Календарь отображает ритм коллективной деятельности; его функция состоит в том, чтобы одновременно с этим обеспечивать правильный порядок этой деятельности»97.

Если понятое таким образом время – это человеческое время, то есть основания подозревать, что модели великих связей исторического времени, временно́й линии, начала и конца, неизбежного упадка или неостановимого прогресса имеют не только религиозные, но также биографические и телесные корни. Вполне вероятно, что подобные модели были экстраполированы на историческое время из (авто)биографических моделей. Мы воспринимаем свою жизнь во временны́х терминах как линию от начала до конца, от рождения до смерти – и, похоже, переносим эту модель и этот нарратив на наши представления о времени и истории.

Жизнь наша, как легко заключить из повседневного опыта, отличается постоянным стремлением к синхронизации. Необходимо согласовывать друг с другом различные формы и знания времени не только биографически, но и телесно. Разные времена оставляют свой след в жизни каждого и постоянно накладываются друг на друга. Соответственно, исследование времени не должно подменять множественность времен единственным числом синхронности. Напротив, необходимо выявлять и отображать множество исторических времен и одновременностей98. Такая модель исторического времени, безусловно, в любом случае будет экстраполирована на человеческую жизнь. А как иначе? Ведь «история» – это глубоко человеческая культурная конструкция. Но есть и другой, более сложный способ концептуализации времени99.

Но, к сожалению, Время, с такой завидной пунктуальностью диктующее, когда цвести и когда увядать цветку или животному, на душу человека не оказывает столь явственного воздействия. Более того – человеческая душа сама непонятным образом влияет на ткань времени. Какой-нибудь час, вплетаясь в непостижимую вязь нашего ума, может пятидесяти-, а то и стократно растянуться против своих законных размеров; с другой стороны, какой-нибудь час может пробежаться по циферблату сознания с быстротой молнии. Это разительное расхождение между временем на часах и временем в нас покуда недостаточно изучено и заслуживает дальнейшего пристального исследования.

Если применить эти размышления к моделированию времени в исторических науках, то придется, по-видимому, изменить перспективу в одном или даже в нескольких аспектах. Тогда для понимания времени как исторического феномена едва ли будет уместно воспринимать его в виде непрерывной линии, на которую исторические изменения и феномены нанизаны как на нитку, с тем чтобы сосредоточиться в итоге на начальной и конечной точках этой линии и задаться вопросом, как вела себя «история» в промежутках. Вместо этого надо сосредоточиться на центрах социальной жизни, существующих синхронно, чтобы определить диапазоны темпорального мышления, используемые скорости и предусмотренные временны́е циклы101.

Безусловно, речь идет о преодолении стереотипов мышления, что позволило бы обратиться к различным и, главное, многообразным формам «овременения» [Verzeitung], которые не отсчитывают время с безжалостной монотонностью, деля его «на части и ломти, на доли, дольки, долечки», как пишет Вирджиния Вульф. Однако в историографии это календарное время по-прежнему используют как фиксированный и единый темпоральный стандарт, без какой-либо альтернативы. Но, как сказал Георг Кублер, «количество возможностей, которыми располагают вещи во времени, вероятно, не более ограничено, чем количество возможностей материи занимать определенное пространство»102. Сложность поиска отличительных категорий времени всегда заключалась в описании длительности, которая неизбежно меняется в зависимости от событий, фиксируемых на шкале. У истории нет ни периодической таблицы элементов, ни классификации видов и родов – в ее распоряжении лишь солнечное время и некоторые традиционные методы группировки событий. Однако теория временно́й структуры у нее отсутствует. Последнее утверждение, в частности, не утратило своей актуальности и по сей день.

В теоретических дебатах, посвященных множественности времен и решению вопросов, является ли время относительным или абсолютным, является ли оно сущностью, независимой от наблюдателя, или, наоборот, неотделимо от него, регулярно заходит речь о бинарной модели, различающей А-серии и B-серии. Впервые это разграничение было введено в 1908 году, а затем описано в 1927 году философом Джоном Мак-Таггартом103. Мак-Таггарт разработал его с целью доказать не-существование времени. Его концепция полезна не только потому, что оказала сильное влияние на теорию времени, но и потому, что схватывает суть часто встречающихся дихотомических противопоставлений в дискуссиях о времени.

Различие между А- и В-сериями времени можно интерпретировать как субъективное и объективное восприятие времени соответственно. А-серия (или субъективная перспектива) отражает тот факт, что мы воспринимаем время как постоянный процесс изменения и движения. Время «течет» (если использовать эту часто употребляемую гераклитовскую метафору), события происходят и проходят, настоящее становится прошлым, а будущее – настоящим. В-серия (или объективная перспектива), в свою очередь, описывает временно́й порядок «до» и «после», организуя события с помощью датировки и исторической классификации в их соотношениях друг с другом. Этот порядок зафиксирован, необратим и, таким образом, создает стабильную временну́ю шкалу104.

Историографическая трактовка времени, как легко заметить, соотносится преимущественно с B-серией, или временно́й шкалой. Понимание времени в этом объективистском смысле позволяет достичь двух целей: с одной стороны, время удовлетворяет историографическую потребность в установлении однозначных последовательностей данных, с другой стороны, создается впечатление, что оно движется в квази-естественно-научных, объективно предзаданных рамках.

Однако следование такой объективистской схеме чревато проблемами. Прежде всего, при таком подходе время становится бесспорной предпосылкой, чем-то заданным, «данным» (лат. datum) в прямом смысле слова. Одна из причин, по которой это неубедительно, заключается в том, что исторические акторы, с плодами деятельности которых мы имеем дело в настоящем, также имели собственные концепции времени, и они могут разительно отличаться от тех, что мы считаем сегодня само собой разумеющимися105.

Который час и, собственно, как часто?

Если в ходе теоретизирования и историзации времени мы заключаем, что время следует понимать не как нечто абсолютное, движущееся непрерывно и независимо от внешних воздействий, а, скорее, как культурный конструкт, то не означает ли это, что вне культурных контекстов не существует ни изменений, ни зарождения, ни гибели вещей? Вряд ли. Такая посылка не обязательно влечет за собой откровенную бессмыслицу. Думается, понимание времени как культурного конструкта призвано выразить тот факт, что сам способ индивидуального и социального толкования изменчивости времени и переживания длительности не является чем-то безусловным. Однако это не означает, что его нет вообще.

Это осознаешь, присмотревшись к зарождению знания о времени в западных обществах. Длительность постигается здесь в соотнесении текущей ситуации с пережитым опытом и ожиданиями в будущем106. Поскольку люди не обладают врожденным чувством времени, способность к ожиданию осваивается постепенно107. Когда младенец хочет есть и выражает чувство голода плачем, он впервые ощущает временну́ю длительность, необходимую для удовлетворения его потребности. Относительно долгий период, в течение которого ребенок учится ходить, по-видимому, имеет большое значение для возникновения осознания времени. Детские желания, которые не могут быть исполнены, потому что соответствующие объекты для них недосягаемы, дают начало первичному представлению о времени. И эти ранние переживания времени уже связаны с восприятием пространственной дистанции. Длительность конкретизируется в интервале между ребенком и исполнением его желаний.

Культурная сконструированность представлений о времени становится наглядной благодаря тесной связи времени и языка. Времени нужно учиться, и прогресс в этом процессе обучения проявляется на языковом уровне. К 18 месяцам ребенок уже понимает слово «сейчас». До 30 месяцев дети, похоже, все еще живут преимущественно в настоящем, потому что если и добавляются другие слова, соотносящиеся со временем, большинство из них имеют отношение к «здесь и сейчас». Однако можно заметить и первые слова, связанные с будущим, например «скоро», в то время как прошлое по-прежнему почти не играет роли.

По мере освоения языка растет способность ребенка понимать временны́е отношения и развивать временны́е представления. Даже если индивидуальное постижение длительности начинается довольно рано, модель времени, преобладающая в западных обществах, основана на довольно абстрактной понятийной системе отсчета, которую сначала нужно старательно усвоить. Только в возрасте примерно восьми лет ребенку удается связать отношения между конкретными «до» и «после» с общим течением времени, так что возникает идея единого общего времени, в котором разворачиваются все события.

А в пустой дом, где заперты двери и матрасы скатаны, ворвались шалые ветерки – авангардом великого воинства, – схватились с голыми досками, ударили по их обороне, развернулись веером, но и в гостиной, и в спальне встретили весьма жалкие силы: хлюпающие обои, расстонавшиеся половицы, голые ножки столов да фарфор, уже пыльный, тусклый, растресканный. То, что скинули и сбросили люди – пара ботинок, охотничий шлем, выцветшие юбки и пиджаки по шкафам, – одно и хранило человеческий облик и помнило среди пустоты, как когда-то его наполняли, одушевляли; как руки когда-то возились с крючками и пуговицами; как зеркало ловило лицо; ловило вогнутый мир, и там поворачивалась голова, взлетала рука, отворялась дверь, вбегали дети: и зеркало снова пустело. Теперь день за днем луч света, отражением лилии на воде, поворачивался на стенке напротив. И тени деревьев, качаясь под ветром, кланялись там же на стенке, и мгновенно мутили пруд, в котором луч отражался; да тень пролетающей птицы нежным пятном иногда порхала по полу спальни.

Подобное описание пробуждения чувства времени справедливо только для детей в западных обществах. Например, при анализе детских представлений о времени в Уганде было выявлено, что они гораздо хуже оценивают продолжительность процесса, чем дети того же возраста в западных обществах. Двухчасовая поездка на автобусе занимала, по их ощущениям, то десять минут, то шесть часов. Дети австралийских аборигенов с трудом разбираются в часовом времени. При этом, как и у детей из Уганды, у них нет задержки в интеллектуальном развитии. Иными словами, мы имеем дело не со слабым аргументом о разной степени «развития», а прежде всего с разными моделями времени. В то время как дети в западных обществах умеют пользоваться часами уже в шесть-семь лет, дети аборигенов способны «читать» по стрелкам часов только в качестве своего рода упражнения на память, но соотнести эту информацию с реальным временем суток им трудно. У них иные способы связи со своей социокультурной средой и процессами изменений – для этого у них есть собственные модели времени109.