По эту сторону истории. В защиту другой историографии

Время и память – два тесно связанных между собой понятия, о чем мы знаем с тех пор, как герой-рассказчик в романе Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» обмакнул кусочек мадленки в чашку с липовым чаем. Время и память настолько тесно переплетены, что трудно представить одно без другого. Мы обычно полагаем, что помним «прежние времена», храним обрывки воспоминаний и что эти пережитые ощущения можно – произвольно или непроизвольно – воскресить.

Однако я не хотел бы сейчас вступать в дискуссию о слишком пространных материях времени и памяти. Я намерен оттолкнуться от этой исходной точки, чтобы указать на гораздо менее очевидную тему, а именно на связь между памятью и времяисчислением. Вряд ли мы станем утверждать, что отсчет времени – это наши координаты памяти в повседневной жизни. Мы используем времяисчисление, но не помним о нем. Мы словно заперты во времени: оно удерживает нас в настоящем и при этом заставляет задумываться о прошлом и планировать будущее. Между тем исчисление времени – надежное практическое подспорье, и в первую очередь в работе с памятью, поскольку оно предоставляет нам важнейшие медиа – часы и календарь – в качестве мнемонического пособия, присваивает дату или время тому, что мы запомнили, а также предлагает общую темпоральную ориентацию. Мы помним прошлые события, но не механизмы и медиа, с помощью которых эти события размечались и упорядочивались.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что в формах времяисчисления на самом деле заложено много из того, что определяет европейское самопонимание и способно служить местом памяти.

Власть времяисчисления

Различные системы отсчета времени позволяют ориентироваться в безостановочной череде событий. Их можно использовать как системы координат для определения и разграничения одновременных, предшествующих и последующих событий. Помимо этого чисто функционального аспекта в моделях времяисчисления заложен культурный опыт, и он способен внести свой вклад в производство форм смысла.

Пожалуй, найдется немного явлений, которые могли бы так же хорошо, как время, продемонстрировать, что самосознание Европы – результат весьма сложных процессов конструирования. В конце концов, может показаться несколько странным, что нечто, не обладающее собственным способом существования, может стать основанием целого континента. Нет необходимости доказывать, что времени не существует. Все, что мы можем принять как данность – возникновение и угасание жизни, второй закон термодинамики, необратимость событий, – не является временем. Однако нередко мы относимся ко времени так, будто у него есть собственный способ существования, независимый от людей, будто оно образует собственное измерение, а высоко над нами тикают огромные часы, указывая абсолютное время, которому нам нужно следовать. Однако на самом деле время – культурный и исторический продукт. Всякое человеческое общество, независимо от того, как оно само себя описывает или его описывают другие, использует определенные механизмы, с помощью которых оно производит нечто, выполняющее определенные темпорально-организационные функции и называемое временем. Однако такие медиа, как календари или часы, часто перечеркивают этот эффект, поскольку создают впечатление, что они лишь регистрируют нечто нейтральное, а именно время, существующее в своей собственной сфере независимо от нашей воли и действий. Эти медиа можно по праву назвать «машинами времени» – не в смысле одноименного романа Г. Дж. Уэллса, где речь шла об устройствах, с помощью которых можно путешествовать во времени, а в смысле приборов, которые, кажется, лишь регистрируют время, но на самом деле безостановочно его производят.

Чтобы зафиксировать социальную деятельность в потоке событий, определить их местоположение и продолжительность, используют природные процессы154. Но астрономические или метеорологические явления еще не являются временем. Время «возникает» как достижение культурного порядка только во взаимодействии наблюдений за внешним миром с тем, что из него создают культуры. И важно именно это промежуточное звено, это «между». Если, например, социокультурная формация распознала процессы и движения небесных тел и поняла их регулярную повторяемость, неизбежно возникает вопрос о том, кто или что ответственно за это впечатляющее зрелище. Поэтому неудивительно, что времени часто приписывалось божественное происхождение, ведь человеческое времяисчисление всегда основывалось на небесных явлениях. Таким образом, времяисчисление – это во многом вопрос религиозный, и не только религиозный, но и политический, социальный, культурный и экономический.

Сила воздействия времяисчисления, затрагивающего и подчиняющего себе все сферы жизни, трудно переоценить, и тот факт, что мы почти не замечаем его в повседневной жизни, является не контраргументом, а доказательством его власти. Часы и календарное время, эти европейские по происхождению формы времяисчисления, принадлежат к самым успешным экспортным хитам западного мира155. Европейские часы и календарное время не приводят мир в движение – они регулируют и координируют его движения. Неважно, идет ли речь о людях, товарах или информации, почти все имеет точную дату. Перефразируя Адама Смита, можно сказать, что часы и календарное время – это в самом деле невидимая рука, но не только рынка, но и государств, обществ, культур, религий и всех других форм человеческой организации. Впечатляет простота и вездесущность часового и календарного времени. Их символы и формы презентации относительно просты для понимания, их могут освоить даже маленькие дети, а технические устройства для передачи этих символов можно встретить повсюду: в уличных и наручных часах, в смартфонах и компьютерах, на радио и телевидении, в календарях и дневниках.

И хотя технические возможности распространения и хранения часового и календарного времени постоянно развиваются, лежащий в их основе принцип времяисчисления остается неизменным. Взгляд на дату или время на часах обычно представляется нам технической, более или менее, репрезентацией базовой и потому нейтральной информации о секундах, минутах, часах, днях, неделях, месяцах и годах. Однако в действительности каждый взгляд на календарь или смартфон уводит нас в глубины европейской культурной истории156.

Календарное время

Это выясняется, например, при изучении календарного порядка годового цикла. Приоритет календаря как системы исторически объясним, поскольку запись года и его деление на части древнее и важнее, чем измерение часов, минут и секунд. В конце концов, для многих культур, о которых дошли исторические сведения, наблюдение и толкование движения звезд имело решающее значение.

Можно было бы с полным основанием возразить, что календарь уж точно не является конструкцией – исключительно человеческим творением: ведь восход и заход Солнца, лунный цикл, смена дня и ночи, времена года или созвездия – все это вполне конкретные явления, обнаруживаемые во внешнем мире. Безусловно, это так, любая форма фиксации времени имеет, так сказать, естественную основу. Однако то, во что общество преобразует эти явления и какие смыслы им приписывает, отнюдь не является чем-то самоочевидным157.

Начнем с деления месяца. Основы европейского календаря восходят к вавилонянам, оттуда он проник в иудейский мир и Древний Рим. В частности, юлианский календарь, непосредственный предшественник григорианского календаря, используемого по сей день, показывает, что вопросы организации времени и политической власти неизбежно взаимосвязаны. Контроль над организацией времени – это воплощение и опора любой власти.

При Юлии Цезаре была решена проблема, связанная с тем, что между солнечным годом, то есть продолжительностью обращения Земли вокруг Солнца, и действовавшим прежде римским календарем образовалась разница не менее чем в 90 дней. С одной стороны, эта реформа обнажила практическую проблему, но в то же время была выражением осознания того, что мировой империи необходим четкий хронологический порядок. Цезарь прекрасно понимал эту необходимость. Он поручил математику и астроному Сосигену Александрийскому реформировать календарь, который был принят Сенатом в 46 году до н. э. Принципы этого календаря предусматривали не только начало года с 1 января, но и деление его на 12 месяцев по 30 дней в каждом. Таким образом, оставалось пять дней (с дополнительным високосным днем каждый четвертый год), которые Цезарь не хотел оставлять без применения. Поэтому еще один день был отнят у февраля, который до этого был последним месяцем года, чтобы освободившиеся шесть дней можно было распределить на остальные месяцы. Январь, март, май, июль, сентябрь и ноябрь получили по 31 дню, остальные же (кроме февраля) – по 30. Месяцы также получили свои названия, (во многом) действующие до сих пор: Януариус, Фебруариус, Марс, Априлис, Майя, Юнона, Квинтилис, Сикстилис, Септембер, Октобер, Новембер, Децембер. Через два года после реформы Сенат по предложению Марка Антония решил почтить память создателя нового календаря, переименовав месяц его рождения Квинтилис в Юлиус. Однако наследник Цезаря не захотел следовать этому примеру: император Октавиан Август в 8 году н. э. назвал месяц Сикстилис в честь себя. Однако, чтобы «его» месяц не имел на один день меньше, чем июльский месяц Цезаря, еще один день был отнят от февраля и добавлен к августу, чтобы в нем также был 31 день158.

Еще более очевидно влияние культуры на организацию времени в категории семидневной недели, которая не связана ни с каким природным явлением. Недельный ритм из семи дней не вписывается ни в месячную, ни в годовую схему, что приводит к дополнительным проблемам синхронизации. Соответственно, история деления времени признает множество альтернативных моделей от трех до десяти дней. В частности, использование десятичной системы имело бы смысл в силу ее определенной практичности. Однако возобладала семидневная модель, которая кажется нам настолько самоочевидной, что мы не в силах признать ее произвольность. Своими корнями она уходит в культуру вавилонян, которые обозначали дни в соответствии с семью созвездиями, а также Солнцем и Луной: Сатурн, Солнце, Луна, Марс, Меркурий, Юпитер и Венера. Впоследствии, через Египет, Грецию и Рим, эта модель распространилась не только на весь Ближний Восток и Европу, – и сегодня дни недели во многих языках имеют названия, основанные на этом делении159.

Несмотря на то что юлианский календарь действовал в европейском культурном пространстве на протяжении веков, он претерпел значительные культурные изменения, особенно благодаря христианству. Тот факт, что время играло и играет в европейских обществах столь значительную роль, несомненно, обусловлен влиянием иудаизма и христианства. Сама идея представить развитие человечества как вектор, стрелу времени, является глубоко иудео-христианской. Поскольку в христианских обществах личная судьба основателя религии трактуется как предначертание и исполнение судьбы всего человечества, логично, что история этого человечества мыслится как биография, с ее возрастными стадиями, развитием и упадком160.

Поэтому нет смысла говорить о теориях времени в специфически европейском контексте, если мы хотя бы в общих чертах не признаем их христианские корни. Наследуя иудейской концепции, христианское представление о времени содержит характерную надежду на искупление. Рождение Иисуса понималось как временной разрез, который делит историю пополам. С самого начала христиане были убеждены, что их религия является выражением божественного волеизъявления, поэтому их учение претендовало на универсальное значение. Распятие Христа рассматривается при этом как уникальное и неповторимое событие – обстоятельство, которое почти неизбежно привело к развитию линейной, а не циклической модели времени. Такая историческая концепция времени, с ее акцентом на неповторяемости событий, является одним из краеугольных камней христианства161. Помимо этого культурного преобразования, важнейшим вкладом христианства в организацию времени стало обозначение рождения Христа как хронологической начальной точки, с которой начинался всемирно-исторический отсчет лет. Это позволило в перспективе продлить время как «до Рождества Христа», так и «после Рождества Христова», до бесконечности162.

Следующая радикальная реформа календаря связана с именем папы Григория XIII. И снова подобная необходимость в реорганизации была вызвана насущными проблемами, которые, по сути, накапливались веками и уже признавались в качестве серьезных трудностей задолго до 1582 года163.

Юлианский календарь насчитывал ровно 365 дней и 6 часов, что было несколько избыточно, поскольку тропический год, то есть промежуток времени между двумя одинаковыми точками в ходе времен года, длится всего 365 дней, 5 часов, 48 минут и 46 секунд. Таким образом, на обсуждение выносилось чуть более 11 минут в году – не так много, если подумать, в рамках мировой истории. В конце концов, цикл обращения небесных тел и год по юлианскому календарю расходятся всего на один день каждые 128 лет. Однако это обстоятельство создавало существенные трудности для современников, так что на протяжении позднего Средневековья проводились неоднократные расчеты временны́х сдвигов, а также тщетные попытки реформ. В конце XVI века разница между календарным и солнечным годом составляла уже 10 дней. Папство было единственным западным транснациональным институтом, способным решить эту всеобщую проблему. Поэтому папа Григорий XIII созвал комиссию для решения этой проблемы. 24 февраля 1582 года была издана булла Inter Gravissimas, которая в первую очередь предусматривала устранение накопленной разницы в 10 дней и новое регулирование добавочного дня в високосный год. Таким образом, дни с 5 по 14 октября 1582 года в значительной части Европы так и не наступили, поскольку за 4‑м числом сразу последовало 15 октября. Отклонение от солнечного года удалось существенно сократить, введя високосный год каждый четвертый год, как и раньше, но исключая те вековые годы, которые не делились на 400. Соответственно, 1600, 2000 и 2400 годы являются високосными, а 1700, 1800, 1900 и 2100 – нет. Таким образом, четыре века по григорианскому календарю короче, чем по юлианскому, на три дня, что уменьшает отклонение тропического года от календарного на 26 секунд. Таким образом, общее отклонение в один день происходит только через 3323 года164.

С точки зрения математики и календарного времени это было почти гениальное, простое и элегантное решение. Однако в политическом и религиозном плане все обстояло иначе. Для осмысления связи между организацией времени, властью и культурой григорианский календарь, как показывает история его принятия, даже более значим, чем другие примеры. Календарь был введен во Франции, Испании и Португалии в конце 1582 года, затем в Венгрии в 1587 году, а 5 октября 1583 года был принят на католических территориях Священной Римской империи германской нации. Однако территории, населенные протестантами, отказались принять календарь, так как считали его делом рук Антихриста. Таким образом, с 1583 по 1700 год в Священной Римской империи германской нации сосуществовали две календарные системы, отличавшиеся друг от друга на десять дней. Как и немецкоязычный мир, вся Европа была поделена на территории, принявшие юлианский (главным образом протестантские) и григорианский (главным образом католические) календарь165.

В 1700 году Западная Европа пережила очередную реформу календаря, которую часто сокращенно называют принятием протестантами григорианского календаря. Такое обозначение не совсем верно, конечно. Если мы рассмотрим конкретный процесс сближения двух календарных систем, католической григорианской и протестантской юлианской, то протестанты еще не могли так просто принять папский декрет, даже в период около 1700 года. Между тем во второй половине XVII века звучит все больше заявлений и пишется сочинений в пользу объединения двух календарных систем. Этот неотложный вопрос поднимался и на нескольких имперских сеймах. В конце XVII века протестантским сословиям на Регенсбургском имперском сейме удалось добиться внесения изменений в ранее действовавший юлианский календарь. Эта реформа стала необходимой не в последнюю очередь потому, что разница между юлианским и григорианским календарями выросла до 11 дней в 1700 году из‑за различий в регулировании високосного года.