Ледяной взмах

Глава 10

«Свадьба иль казнь — радость

всегда громче горя. Но в тот

день оба голоса звучали из одного

зала, не различимые судьбой.»

Фирс оказался еще более неприятным человеком, чем я его себе представляла. Сперва он выдавал себя за благовоспитанного князя, привлекая своими манерами и красотой. Высокий, светловолосый, пусть и слегка патлатый, но такой статный, будто вылепленный из глины. Однако же стоило ему открыть рот, как всё очарование исчезало. Он говорил громко, смеялся ещё громче и слушал лишь самого себя.

Отец рассказывал, что князь Фирс с юности не знал поражений: побеждал на ратных состязаниях, возвращался с походов с успехом, расширил владения своего рода. Его превозносили с детства, и, кажется, со временем он уверовал, что мир существует исключительно для его удобства. Возможно, именно поэтому он смотрел на меня так же, как смотрел бы на породистого коня или новый меч. И был заведомо уверен в том, что получит желаемое. Он произвел на меня впечатление человека неотесанного и глупого, разбирающегося только в вопросах ратных. Не знавшего жизни, оторванной от военных походов.

Однако и сам отец отчего-то не доверял ему. На смотринах он поставил четверых дружинников по углам, явно не для того, чтобы те любовались праздником. От скуки я поглядывала то на одного, то на других. Двое из них отличались ярким, почти белоснежным цветом волос. Красавцы вышли и лицом и телом, но казались не просто рослыми, как Фирс, а прямо-таки здоровенными. Возвышались так, будто отца охраняли самые настоящие боги, а не обыкновенные дружинники. Ну или богатыри, пришедшие прямиком из былин. Третий же был еще больше. Он казался очень молодым, особливо то было видно по свежему лицу и коже. Но сквозь темно-русые волосы пробивалась редкая, едва заметная седина. И это было странно. Я никогда прежде не видала таких волос у молодых мужчин, только у стариков. Он был очень красив: тёмные глаза, точёные скулы и пухлые губы. Кажется, именно его я частенько видела в библиотеке. У последнего волосы казались чуточку светлее, но не как солнышко, а как иссушенные травы в ноябре. Красен был и этот молодец: большие глаза, пристально следящие за обстановкой в зале, могучая шея и широкие плечи. С ними я и сама чувствовала себя в безопасности и не на шутку осмелела. Фирс вывел меня из себя своими колкими фразами, которые больше походили на издевки. Я понимала, что наказания за свою дерзость мне не избежать, но поступиться своей гордостью, которую задел надменный князь, для меня было еще хуже.

Однако понимать не значит быть готовым... Когда смотрины подошли к концу, гости разошлись, а отец попросил меня остаться, сердце ушло в пятки.

— Да... - начал он нравоучительно, цокая и качая головой, - не ожидал от тебя такой дерзости, дочь.

Он медленно пошел прямо на меня, так, словно собирался задавить своей властью и влиянием. Я знала, что он будет стыдить меня, потому еще заранее обдумывала, как себя вести и что отвечать отцу. Я стояла неподвижно и по привычке теребила косу. Так мне было спокойнее.

— Как мне не хочется. Ой как не хочется, но... Стоит научить тебя уму-разуму, - сердито говорил он, - чтобы неповадно было.

Я сглотнула от страха.

— Батюшка, я...

— Ты выставила меня посмешищем перед всеми! - перебил он меня, походя все ближе.

— Я лишь сказала правду, - спокойно ответила я и подняла взгляд.

Он был уже рядом. Разъяренный отец сжал руку в кулак и замахнулся прямо надо мной. Я зажмурилась. Но вместо того чтобы попасть в меня, удар пришелся рядом, на деревянную поверхность стены.

Я вздрогнула и открыла глаза. Взглянула на руку отца... Из покрасневших от удара костяшек брызнули маленькие капельки крови. Немедля я оторвала лоскуток ткани от своего нарядного сарафана и хотела было перехватить его руку, чтобы обмотать рану, но отец резко отдернул ее назад.

— Правда княжны — та, которую дозволяет ей говорить отец, - он говорил со мной громко и грубо.

— Прости, отец, я не хотела, чтобы это коснулось тебя, - дрожащим голосом вымолвила я.

— Что с тобой? - он выставил руку вперед и захватил ею мой подбородок, - Раньше ты всегда казалась мне послушной девочкой!

Я опустила взгляд. И промолчала.

— Выпороть ее! - неожиданно выкрикнул он, обращаясь к своим служилым.

— Ш... шшш... Что? - опешила я.

Но отец даже не взглянул на меня. Он уже собрался уходить и лишь напоследок добавил, все так же не смотря в мою сторону:

— Недолго. Токмо по рукам да по ногам! И по тем местам, что под платьем скрыты! Свадьбу мне никто не сорвет!

Я так и осталась стоять, как вкопанная. Долгое время смотрела ему вслед и не понимала, что только что произошло. Лоскуток выпал из онемевших рук. Я не узнавала собственного отца. Еще утром мне казалось, что хуже участи, чем выйти за Фирса, не существует. Теперь же я понимала: я никогда по-настоящему не знала, до чего может дойти князь, если кто-то перестанет быть для него удобным. Может, он прав... И мне стоило оставаться тихой, послушной дочерью, читающей Псалтырь по вечерам...

Когда меня вели по каменным переходам вниз, в подземелье, я все еще не могла поверить в происходящее. Знакомая дорогая впервые показалась мне такой настоящей... И пугающей. Сырой воздух пах плесенью, кровью и горелым воском. Навстречу нам медленно поднималась женщина. Она шла, опустив голову, придерживаясь рукой за стену. Лишь когда свет факела коснулся ее лица, я почувствовала, как сердце на миг остановилось. Матушка. На ее щеке темнел свежий синяк.

— Матушка! — я бросилась к ней.

Она вздрогнула и поспешно попыталась отвернуться. Слишком поздно. Я увидела все. Синяки на запястьях. Следы на шее. Страх в глазах. Прежде я думала, что она холодна со мной, потому что у нее нет на меня времени. Теперь я понимала, что это был страх. Страх перед батюшкой. Перед глазами вдруг пронеслось болезненное воспоминание. Как однажды в детстве я спросила ее о синяке на руке. «Упала», — ответила она тогда. Как же глупа я была. Как наивна. Как слепа.

Когда мать прошла мимо, я почувствовала, что задыхаюсь. Сырость въедалась в кожу. Где-то вдалеке мерно падали капли воды. Стражники остановились у знакомой подгнившей двери. Один из них уже потянулся к засову, когда за нашими спинами раздался знакомый хриплый голос:

— Оставьте её.

Я вздрогнула.

Стражники переглянулись.

— Но князь приказал...

— Дальше я сам, — отрезал палач.

В его голосе было столько холодной уверенности, что спорить никто не решился. Они молча поклонились и ушли. Мы вошли внутрь. Я невольно отступила на шаг. Ещё недавно мне казалось, что страшнее княжеского палача нет никого на свете. Теперь я уже не была в этом уверена. Палач медленно закрыл дверь. Щёлкнул засов.

— Вот тебе и княжна, — тихо произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал, - не зря ты тогда показал мне, как все происходит... Подготовил.

Он долго молчал. Потом подошёл ближе.

— Кричи, — произнёс он негромко.

Я непонимающе нахмурилась.

— Что? — Кричи, княжна.

— Зачем?

Он отвёл взгляд.

— Потому что стража все еще у дверей.

Несколько мгновений я просто смотрела на него.

— Ты не собираешься меня бить?

Он усмехнулся, но как-то невесело.

— А Вы разочарованы?

Я покачала головой.

— Нет.

Где-то за стеной послышались шаги. Палач повернул голову в сторону, откуда они раздавались. А потом произнес, повторяя свой не то приказ, не то просьбу сквозь зубы:

— Кричите, княжна.

Я не шелохнулась.

— Не могу.

Он тихо выругался. Я даже не поняла, что именно он сказал, потому как не знала ни одного ругательства в силу своего воспитания. Однако было очевидно, что он произнес это не от восторга.

А затем палач тяжело вздохнул и неожиданно резко ударил плетью по деревянному столбу рядом.

По подземелью разлетелся оглушительный треск.

Я невольно вскрикнула.

Ещё удар. У меня подкосились ноги.

И ещё.

После третьего удара от страха я уже не могла держаться на ногах. На четвертом тело предало меня быстрее воли: крик прозвучал слишком громко, отзываясь тягучим эхом. Я стиснула зубы, но это уже не помогало. Каждый новый треск разбивал тишину, а вместе с ней — мою попытку молчать. С моих губ срывались странные звуки. Крики стали больше походить на стоны.

Он смотрел с привычным прищуром. Бездонные черные глаза полыхали, и я до конца так и не поняла, на кого он злился сильнее: на меня или на моего отца...

Я ошеломленно глядела на него, не в силах произнести ни слова. Человек, которого я столько времени считала чудовищем, сейчас спасал меня от моего собственного отца. И почему-то именно от этого хотелось плакать сильнее всего. Я не смогла сдержать слезы. Они хлынули ливнем. Капали на каменный пол. Мне казалось, их так много льется из глаз, что я слышу, как они падают.

Удары плетью не прекращались.

Сколько их должно быть?

— Кричи, а не плач, — почти приказал мне палач.

— Я... я... не могу, — неуверенно вырвалось у меня.

Я подняла дрожащую левую руку вверх и, отвернувшись на миг от палача, вытерла ею слезы с разгоряченных щек. Попеременно.

— Я не хочу видеть твои слезы, — он неожиданно сделал шаг вперед и ударил ближе.

Я невольно отпрянула, но сразу уперлась в стену.

— Я хочу слышать твой голос. Кричи.

И в этот момент что-то во мне дрогнуло окончательно. Будто сломалась кость или треснуло стекло изнутри. Сначала в уши гадюкой заполз ласковый шёпот отца. За ним — запах его одежды, голос, холодное дыхание. Затем — слова.

Правда княжны — та, которую дозволяет ей говорить отец.

Удар плети разрезал это воспоминание пополам. И я закричала так громко, что оглушила саму себя, испугавшись своего голоса.

Я задышала быстрее. Потом с силой зажмурилась и снова закричала. Громче. Еще громче. Ибо тишина внутри оказалась страшнее происходящего снаружи.

— Ещё, — неожиданно сорвалось у меня с губ.

И память пошла дальше, как будто кто-то открыл заслон. Терем. Мои покои, в которых я была заперта. Нет, не с того момента, когда отец озвучил мое наказание. А еще с самого моего рождения. Ледяной взгляд отца. Молчание, в котором меня учили быть «достойной». Каждый удар вытаскивал из меня кусок прошлого. То не был рассказ, то были раны, которые я вынашивала внутри, как несгибаемый воин на поле боя. Я больше не различала, где тело, а где голос. Только крик становился единственным доказательством, что я всё ещё здесь.

Где-то на краю сознания вспыхнула мысль: Я не хочу сидеть запертой, будь то покои, предоставленные отцом или владения, подаренные суженым. Я буду сопротивляться. Я буду бороться. Я хочу видеть мир. Не этот. Не тьму подземелья, не страх, завернутый в приказ.

Палач ударил плетью совсем близко. И я закричала еще сильнее, но уже не от страха. Во мне пробуждалось то, что молчало годами, разгораясь в душе ярым пламенем. Я захотела избавиться от тишины, которую мне выдавали за силу.

Будь тихой и послушной. Читай псалтырь. Не выходи за пределы двора.

Я закричала еще раз. Так долго, так протяжно, что голос сорвался, стал хриплым, сломанным. Но важным было другое: впервые за долгое время я не сдерживала себя.

Почувствовав облегчение, я разомкнула веки. Палач сделал шаг ближе, и плеть опустилась вниз. Теперь она стала вещью, утратившей смысл.

— Что ж, вижу, — приблизился он, — в тебе есть сталь, княжна. Холодная. Крепкая.

Одна слезинка все-таки просочилась сквозь веки и предательски съехала вниз, по щеке.

— А это, — он приблизился ко мне вплотную и приподнял край своего мешка, — мы сейчас исправим.

И тут я почувствовала его горячее дыхание у своего лица. В этот миг его шершавый язык обжег мою кожу, слизывая стекающую слезу. Уничтожив след моей слабости. В пух и прах. Он медленно двигал языком по щеке, сверху вниз, отчего по телу разлился уже знакомый жар, а между ног вдругорядь скопилась влага. Я невольно приоткрыла рот.

Отстранившись, он какое-то время держал руку у мешка, и тогда я вновь взглянула на его пухлые губы. На этот раз мне хотелось рассмотреть их получше. Сейчас я не задумывалась о том, как выглядит его лицо целиком. Но эти губы заставляли мое тело покрываться мурашками от одного их вида. И тут вдруг я увидела, как края губ извиваются в довольной ухмылке.

— Княжна, — обратился он ко мне, резко бросив край мешка.

Он опустил его так, будто хотел, чтобы я слышала его голос только через мешок. Глухо. Но все равно узнаваемо.

— Теперь изобразите, что Вам больно.

— Как? — прошептала я ошеломленно, — мне кажется, я не смогу...

— Представьте, что я только что надругался над Вами.

Я медленно облизала пересохшие губы.

— Ты бы сделал это так же грубо?

— Этого бы никогда не произошло.

Я потупила взгляд.

— Ты прав, — произнесла я неуверенно и попыталась схватиться за плечо, так, будто мне очень больно.

Я не понимала, почему вместо облегчения от его ответа я чувствую злость. Как будто мне не нравилось, что близость со мной казалась ему невозможной.

Брось. Что за вздор, Зара? Он палач. Ты княжна.

И вообще, откуда у тебя такие мысли? Одумайся!

Забегав глазами по полу и погрузившись в раздумья, я не заметила, как палач уже шел к выходу. И только на полпути я остановила его, выкрикнув:

— Зачем ты помог мне?

— Думаю, ты догадываешься, маленькая ласточка, - ответил он, даже не оборачиваясь на меня, - ты уже не кажешься такой глупой и наивной, как раньше. Отнюдь.

— А вот и нет, — крикнула я ему вслед, — я очень глупая...

— Ты нужна мне, чтобы следить за князем, - раздраженно проговорил он, цедя каждое слово сквозь зубы.

— Только ли поэтому?

Но палач ничего не ответил. Только остановился на мгновение, замер... А потом потянулся к дверной ручке.

— Я вот думаю... — тихо произнесла я, сама не понимая к кому обращаюсь, — Что страшнее: человек, который калечит по приказу, или человек, который отдаёт приказ?

Я была убеждена, что палач уже даже не слышит, что я бормочу себя под нос. И каково было мое удивление, когда скрипнула дверь и сразу после оттуда раздалось:

— Тот, кто убеждает себя, что ни в чём не виноват.

****

Я не спала почти всю ночь. Молилась. Плакала. Снова молилась.

Но ни одна молитва не принесла покоя.

На улице кружило вороньё. Чёрные птицы кричали так пронзительно, что по коже бежал холод. Небо вновь затянуло тяжёлыми тучами. Где-то вдали прогремел гром. Будто сердце Перуна билось, зычно, неистово.

Помимо птиц за окном то и дело мелькала чья-то тень. Кто-то давно околачивался возле терема. еще когда я была больна. Тогда я подумала, что мне привиделось. Но теперь, снова увидев тень уже в добром здравии, не сомневалась, что то происходит наяву.

Но мне уже не было до этого дела. Все закончилось. Все.

Первый снег растаял вместе с моими надеждами на счастливую жизнь. Снова сырость. Снова слякоть...

На рассвете в мои покои вошли служанки. Они двигались быстро и оживлённо, словно готовили меня не к свадьбе с нелюбимым, а к великому празднику. Служанки суетились, бегая туда-сюда, нося сундуки, ларцы с украшениями, вышитые полотенца, гребни из кости и серебряные блюда с побрякушками.

Сегодня я должна была стать княгиней. От одной этой мысли хотелось лишь вновь забраться под меховое одеяло и никогда больше не просыпаться.

Когда в покои вошла Ефрасинья, я почувствовала себя немного лучше. И выдохнула. В руках она бережно держала свадебный сарафан. Красный. Нет, не красный. Он был цвета густой крови, пролитой на снег. Тяжёлая ткань переливалась золотым узорами, а по подолу струились вышитые жемчугом образы: птицы, лозы, диковинные цветы. Сегодня мне казалось, что передо мной не свадебный наряд, а богатое погребальное облачение. Хотя еще вчера я бы залюбовалась таким нарядом. Я никогда не шила сама, за меня это всегда делали служанки и мастерицы, но иногда, поздними и скучными вечерами, я любила рисовать или вышивать разные узоры: лебедей, цветы. Не что попало, а только то, что я видела на прогулке. Потому я и любила гулять, меня многое вдохновляло, что встречалось на пути: от людей до ветерка, колышущего ветви деревьев. Особливо меня манил Холодный лес. Но батюшка запрещал ходить туда, как и покидать пределы княжеского двора. Лишь однажды, как раз перед той злосчастной казнью, которую я узрела спустя столько лет, я ослушалась его и пробралась туда, пока никто не видел. Когда я увидела его красоты, то была поражена: деревья там извивались так, будто плясали. Почему его назвали Холодным? Это не про него. Совсем нет. Танцующий лес. Вот как бы я его нарекла.

— Красивый, — тихо произнесла Ефрасинья, вырывая меня из пелены приятных воспоминаний, — Такой наряд не всякая княгиня наденет.

Она расправила рукав сарафана.

— Красивый, - согласилась я, невесело улыбнувшись.

Служанки принялись расчёсывать мои волосы. Кто-то вплетал в косы жемчужные нити, кто-то застёгивал тяжёлые золотые колты у висков. Я сидела неподвижно, позволяя им делать всё, что положено. Словно соломенная кукла. Или покойница...

Ефрасинья долго молчала, осторожно перебирая мои волосы. Наконец она тихо спросила:

— Княжна спали ли Вы нынче?

— Нет, — честно ответила я.

Только ей я могла открыться.

Она тяжело вздохнула.

— А плакали?

Я взглянула на неё через серебряное зеркало.

— Разве заметно?

— Нет, совсем незаметно. Это токмо мое сердце чует.

Я отвела глаза. Некоторое время слышался лишь треск гребня в волосах.

— Ефрасинья, — вдруг произнесла я, но быстро одумалась.

Открыла рот, но слова так и не сорвались с губ.

— Ничего.

Служанка вопросительно взглянула на меня, но промолчала. Некоторое время в покоях слышался лишь тихий звон украшений да потрескивание свечей. Лишь когда остальные служанки ушли, я снова обратилась к той, что уже была мне как подруга.

— Ефрасинья.

— Да?

— Ты... — начала я заново и тут же покачала головой. — Нет, оставь.

Ефрасинья осторожно закрепила жемчужную нить в моей косе.

— Княжна, что-то случилось?

Я долго смотрела на своё отражение. Потом тихо спросила:

— Если бы человек, которого все считают чудовищем, вдруг оказался не чудовищем ты бы поверила?

Руки Ефрасиньи замерли.

— Не понимаю Вас.

Я отвела взгляд.

— Палач не стал меня пороть. Хотя батюшка велел.

В покоях воцарилась такая тишина, что я услышала, как за окном ударилась о ставню ветка.

— Что? — едва слышно выдохнула Ефрасинья, - Батюшка приказал выпороть Вас?

— Да, — выдохнула я, - а палач... Он только велел мне кричать, — произнесла я ещё тише. — Чтобы стража ничего не заподозрила.

Ефрасинья медленно перекрестилась.

— Господи помилуй...

Я невесело усмехнулась.

— Это так странно, правда? Человек, которого я боялась больше всех на свете, оказался милосерднее моего собственного отца.

Ефрасинья осторожно сжала моё плечо.

— Может Господь послал Вам защитника, княжна.

Я резко подняла на неё взгляд.

— Не говори глупостей.

Но почему-то сердце моё забилось чуть быстрее.

В этот миг в дверь постучали.

— Княжна, пора, — раздался из-за неё голос одной из служанок.

Пора. Всего одно слово. Но именно оно окончательно превратило мои страхи в настоящий кошмар наяву.

Ефрасинья помогла мне подняться. Тяжёлый свадебный сарафан потянул меня вниз, словно уже пытался уложить в землю. Червлёная ткань струилась по полу густыми складками, золотое шитьё поблёскивало в свете свечей, а длинные жемчужные нити, вплетённые в волосы, тихо звенели при каждом движении. Мне на голову возложили высокий расшитый венец. Я невольно покачнулась.

— Осторожнее, княжна, — прошептала Ефрасинья, поддерживая меня под локоть.

Я бросила последний взгляд в зеркало. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Красивая. Бледная. Испуганная. Я отвернулась первой.

В тереме уже ждали. По древнему обычаю отец должен был вывести дочь к гостям сам.

Когда я вошла в гридницу, разговоры мгновенно стихли. Сотни глаз обратились ко мне. Я почувствовала себя не княжной. Добычей. Отец стоял у высокого княжеского стола в праздничном облачении, сложив руки на груди и поблескивая дорогими перстнями. Рядом с ним находилась мать — непривычно тихая и необычайно счастливая. Она почти светилась. Я вспомнила, что видела ее в подземелье. Вспомнила ее синяки и сразу же отвернулась.