Ледяной взмах

Глава 11

«Однажды ночью мальчик лишился матери. Много лет спустя палач лишился страха перед самим собой. И только Холодный лес знал, что то был один человек»

Я просыпаюсь от странного глухого звука. Прислушиваюсь. Тишина.

Такой тишины ночью не бывает.

Даже ветер будто перестал шевелить деревья в Холодном лесу.

Я лежу, всё еще прислушиваюсь и уже собираюсь снова закрыть глаза, когда где-то очень далеко раздается глухой удар.

Будто огромное бревно бьет в ворота.

Потом еще один.

Я хмурюсь.

Наверное, мне показалось...

Но вдруг под окном начинает лаять собака, не так, как она лаяла, когда замечала животное, а уверенно, зло, отрывисто.

Потом резко замолкает.

Насовсем.

У меня внутри почему-то становится холодно.

Я приподнимаюсь на локтях.

За окном темно.

Ничего не видно.

И тут...

Кто-то резко зажимает мне рот.

Я едва не вскрикиваю.

Передо мной лицо матери, она бледнее снега

Ее глаза то и дело мечутся от меня к двери и обратно, будто она ждет, что та распахнется в любую секунду.

— Ни звука — шепчет она так тихо, что я скорее читаю слова по губам.

Я ничего не понимаю.

Хочу спросить, что случилось, но она уже тянет меня с постели.

Где-то в тереме хлопает дверь.

Потом еще одна, уже чуть громче, а значит - ближе...

Раздается зычный топот, а сразу после я слышу много чужих голосов.

И чей-то короткий оглушительный крик.

Он обрывается так внезапно, словно человеку заткнули рот... или уже некому кричать.

Мать вздрагивает. И на мгновение закрывает глаза.

Будто понимает что-то раньше меня.

Одинокая слезинка стекает по щеке матери, и я хочу ее вытереть. Вот... уже тянусь, но она неожиданно хватает меня за руку.

Так крепко, что становится больно.

— Беги. Не оборачивайся. Что бы ни услышал.

Мне страшно, я слышу крик сестры, но мать настаивает, чтобы я бежал. Я стискиваю зубы и бегу так, что сверкают пятки, в тёмную чащу с танцующими деревьями.

В Холодный лес.

Я не хочу убивать безвинных. Но если смерть человека даст мне то, что в конечном счете приведет меня к цели, отомстить князю, я убью без колебаний.

Я мог бы оправдаться. Сказать, что его княжество пойдёт войной и это поможет нашему измученному народу. Что его смерть убережёт сотни жизней. Что князь рано или поздно всё равно избавился бы от такого союзника.

Во всём этом была правда, однако... Я слишком себя хорошо знаю, чтобы лгать самому себе. Если бы в этом решении было ни мести, ни выгоды, ни расчета, оставил бы я его в живых?

Я долго размышлял над этим, не решаясь ответить. И всё же ответ всплыл в моей голове, как мертвая рыба в реке...

Нет. Не оставил бы.

Я убил его не только ради княжества.

Я убил его потому, что хотел видеть её свободной.

Потому что не смог вынести мысли, что она станет принадлежать другому.

Не зря в глазах людей я всегда был и буду чудовищем. Народ прав насчет меня. Но я нисколько не жалею.

Перед глазами всплыло воспоминание. Чувство, когда преследуешь свою жертву, когда уверен, что она обречена, непревзойденное.

Мне не пришлось выманивать его. Люди сами прокладывают тропы, по которым ходят каждый день. Нужно лишь дождаться, когда они снова ступят на них. Я давно заметил, что после заката Фирс всегда обходил двор один. Остальные оставались у огня, а он любил убедиться, что вокруг спокойно. В ту ночь я просто оказался там раньше него.

Потом я вспомнил лицо Фирса.

Как медленно оно менялось. Недоверие цеплялось за него до последнего, словно разум отчаянно отказывался принимать очевидное. Он смотрел на меня так, будто еще надеялся, что сейчас я усмехнусь, скажу, что это нелепая шутка, отвернусь и уйду. Но я лишь молча наблюдал, как надежда одна за другой гасла в его глазах, пока от нее не осталось ничего, кроме животного ужаса.

Странно, насколько громкой бывает тишина в такие минуты. Я до сих пор помню не его голос и не собственное дыхание, а то, как внезапно затих весь мир, словно и он ждал, чем все закончится.

Он пытался пятиться, цеплялся за воздух, за одинокое обледеневшее дерево, стоявшее рядом, за саму жизнь, но чем отчаяннее становились его движения, тем яснее он понимал, что спасения уже нет. Именно тогда его взгляд изменился окончательно. Человек исчез. Передо мной стояло существо, которое знало лишь одно — сейчас наступит конец.

Я подумал, что именно этот взгляд будет преследовать меня по ночам. Не потому, что мне жаль Фирса. Жалость умерла во мне задолго до него.

Нет.

Меня преследует то мгновение, когда я увидел в его глазах собственное отражение.

Он смотрел на меня так, словно перед ним стоял не человек, а что-то чужое, холодное и древнее, чему невозможно ни дать объяснение, ни вымолить пощаду. И самое мерзкое заключалось в том, что он оказался прав.

Возможно, в тот момент умер не только Фирс.

Что-то во мне тоже перестало быть человеком. Ведь...

Я не спрашивал разрешения. Не ждал приказа. Впервые я сам решил, кому жить, а кому умереть. И мне это понравилось. Если раньше я боялся приказа князя, то в этот раз мне почему-то не было страшно убивать. Напротив. Это было приятно. Правильно говорил отец Мефодий. Все правильно. Если начнешь скатываться в бездну, то потом уже не остановишься.

Интересно, а что бы отец Мефодий сказал на то, что мне нравилось, когда я в тот раз ударял плетью рядом с княжной? Что я хотел чувствовать ее страх. Что он приносил мне удовольствие, что внизу твердело при одном лишь воспоминании об этом. Думаю, он был бы разочарован. Хотя, если Господь и вправду видит всё, то отец Мефодий, должно быть, разочаровался бы во мне задолго до этого. Ему стоило запереть меня в церкви под тысячами замков и цепей сразу после спасения.

Тем не менее, совесть меня не мучила. Только когда князь отдал очередное распоряжение пытать каждого, на кого у него легло подозрение, сердце мое перестало быть спокойным. Кровь на руках не успела высохнуть, как князь уже нашёл новую работу для своего палача, не оставляя времени, чтобы покаяться. Из-за меня страдали люди.

Конечно, я облегчил им мучения, как только мог. Оставил лишь пару отметин на открытых местах для виду. Но людей было так много... Среди них оказались даже служанки. Он не пожалел никого: ни женщин, ни юношей, что были еще совсем мальчишками. Приказал допросить всех, кто был в тереме в день свадьбы. Всех, до единого.

И всё же... Всё это было началом новой жизни, жизни, которая ждала нас всех впереди, без князя-мерзавца, без страданий и пыток.

Я снял кожаные перчатки, блестящие от крови. Над замызганным столом вились мухи. Они лениво кружили над кровью, будто и для них подобные ночи давно стали привычными. Подземелье молчало. Впервые за весь я день услышал собственное дыхание. Медленное, как и всегда.

Я уже обмыл плеть, топор, осталось лишь очистить стол, и тогда можно было идти восвояси. Я снял запачканную кровью одежду, оставшись в одном мешке и брюках, как вдруг за дверью послышались чьи-то шаги.

Кого занесло в подземелье поздней ночью?

— Открывай. Я знаю, что ты здесь! — послышался яростный голос княжны, барабанившей по двери.

Я закатил глаза. Конечно. Кто же еще это мог быть... Но все же, лениво поправив мешок, подошел и открыл ей дверь.

— Ты убил Фирса? — крикнула она с порога.

Я даже не удивился.

Она всегда начинала с удара, будто сама была палачом.

— У Вас слишком много самомнения, княжна.

— Это не ответ.

— Ответ был бы скучным.

Она не моргнула.

Хорошо.

Значит, злость уже не закрывает ей глаза. Значит, все гораздо хуже — она начинает видеть.

— Я знаю, что это ты, — сказала она, уже расхаживая по темнице, словно была здесь самой главной хозяйкой.

Я позволил себе короткое молчание.

— Знаешь — или хочешь, чтобы это был я?

Её пальцы сжались.

Мне так нравилось наблюдать за тем, как она злится.

Она остановилась, подождав немного, а потом сделала шаг в мою сторону.

И тогда произнесла то, ради чего пришла.

— У меня есть сведения об отце.

— Говори.

— Нет уж! — она почти смешно топнула своей маленькой ножкой, - в прошлый раз я уже рассказала тебе о камне. А ты? Ты все еще мой должник.

— Ловко, — усмехнулся я, облокотившись на стену, - смотрю, ты не пропадешь, княжна. Своё всегда получишь.

— А ты как думал? — вздернула она свой короткий носик.

— Твоя правда, — согласился я.

— Ты ответишь мне, — объяснила она, — потом я скажу, что видела.

Я кивнул на архивный стол. На нем лежали бумаги, в которых рассказывалось о казни ее няньки. Они были все в крови и прочих частичках человеческого тела.

Княжна взглянула на стол, потом — на меня, вскинув левую бровь. Затем подошла к столу, брезгливо посмотрела на бумагу.

Не возьмет. Слишком гордая. Слишком привередливая. Слишком княжна.

Но каково было мое удивление, когда она уверенно схватила ее, пусть и заткнув нос свободной рукой.

Прочитав написанное, Зара шумно выдохнула. Лицо ее изменилось. Рука уже ослабила хватку, постепенно переставая зажимать нос. Голова была занята другим.

— Батюшка приказал тебе убить ее просто потому, что она рассказывала мне сказки про жестокого отца-головореза?

— В то время здесь орудовал другой палач.

— Это же сущий кошмар! Я так любила ее...

Я невесело усмехнулся.

— Я думаю, она не только рассказывала сказки. Я поспрашивал, многие знали ее как весьма любопытную женщину. Она совала свой носик куда не нужно. Прямо как Вы, княжна.

Она положила испачканный сверток, отряхнула платье и с тяжелым вздохом закрыла лицо другой рукой.

— Теперь ты, — я спесиво сложил руки на груди.

Она растопырила пальцы, глядя на меня сквозь маленькую щёлочку между ними. Я недовольно хмыкнул, и она убрала руку, сделав два расторопных шага ко мне.

— Ты убил Фирса?

— Нет-нет, княжна, подождите... Это какой по счету вопрос? За него нужна плата...

— Просто ответь, — перебила она меня впервые.

Осмелела.

— Нет, не я, — проронил я коротко.

И слишком быстро. Она это заметила. Да, точно, уловила.

— Лжёшь.

Я понял, что врать ей бессмысленно.

— Да, — я наклонился чуть ближе к столу, на котором разбросались мелкие ошметки человеческого мяса после пыток, — Но для тебя я тот, кого тебе удобно обвинять. Ты ведь сама этого хотела, маленькая ласточка.

— Что? - она сделала два неуверенных шага назад, - ннене неправда!

— Да? - я вопросительно приподнял бровь, пусть она и не заметила этого за мешком на моей голове.

Она дернулась. Почти незаметно.

— Если ты так испугалась, это значит только одно, - пробасил я, - я попал в точку.

— Нет, это ты! Ты - мерзкое чудовище, - отбрехалась она, - а я... я...

С моих губ сорвалось два хриплых смешка.

— Ты?

— Я... Я никогда не желала кому-то смерти... Ни Фирсу, ни... Никому.

Видя, что она сейчас расплачется, я подошел ближе.

— Хорошо, ласточка. Так что ты мне принесла?

Она удивленно посмотрела на меня, словно не верила, что я смягчился.... Затем поспешно разгладила складки на платье и молвила:

— У отца было собрание с боярами. Они говорили о Фирсе и о белом камне.

Я насторожился.

— Продолжай.

— Один из бояр сказал, что после смерти Фирса его люди никогда не привезут нам камень. Тогда отец рассмеялся.

Она сглотнула.

— Он сказал: «Привезут».

Я медленно поднялся.

— И почему же?

— Потому что тело Фирса всё ещё у нас.

Я озадаченно окинул взглядом темницу. Здесь его не было. Тогда где же князь хранил его тело? Он не доверяет мне?

— Отец собирается отправить послов. Скажет, что вернёт тело князя для достойного погребения только после того, как они исполнят прежний договор и доставят белый камень.

Я долго молчал.

— Это всё?

— Нет. Он пообещает заплатить больше прежнего и построить храм во имя Фирса, чтобы монахи вечно молились за упокой его души.

Я хрипло усмехнулся.

— Щедро.

— Но и это ещё не всё, — тихо произнесла она. — Отец сказал, что его самого пытались обмануть. Что убийство Фирса — заговор против обоих княжеств.

После этих слов внутри у меня должно было что-то ёкнуть, но нет. Пусто. Глухо.

— И?

— Он пообещал, что обязательно найдёт убийцу и отдаст его родственникам Фирса на суд. Так и сказал: «Пусть сами решат, какой смертью он умрёт».

И тут я невольно сжал кулаки. Если он заподозрит кого-то другого... Этот человек снова пострадает из-за меня.

Княжна внимательно посмотрела мне в глаза.

— Мне показалось, тебе следует это знать.

Несколько долгих мгновений я стоял неподвижно. Она стояла в двух шагах от меня... Такая хрупкая, такая невинная... И все же... дочь моего врага.

А потом терпение оборвалось.

В одно мгновение я оказался рядом, схватил княжну и резко повалил на окровавленный стол.

— Думаешь, я боюсь смерти? — я навис над ней.

— Н..Нннет, - стушевалась она, — платье испачкаешь...

— Платье — это единственное, что тебя беспокоит в этом положении? - злорадно усмехнулся я.

Она облизала пересохшие губы. Проклятье. Почему она так прекрасна? Я готов овладеть ею прямо здесь, на этом столе, где только что пытал людей.

Но в этот миг передо мной снова возник образ матери. И желание мгновенно исчезло.

Я отстранился и пошел к другому углу, даже не подав княжне руку, что ей легче было подняться.

Лишь оглянувшись на нее вполоборота, я увидел, что она сама прекрасно с этим справилась.

— Уходи. Меня ждут дела, — произнес я, наклоняясь за мешком с головой, принадлежавшей очередному голодавшему вору и оставленной мной в углу.

— Какие? — поинтересовалась она.

Какая же она все-таки забавная.

—Ты уверена, что хочешь знать? — я поднял мешок вверх и потряс его в воздухе.

С него на пол стекли капли крови.

Она сглотнула. Но не сдвинулась с места. Упрямая. Глупая. Раздражающая.

— Уходи, - повторил я строже, направляясь к топору, который лежал около стола, прямо в том месте, где стояла она, — к тому же, если отец тебя хватится, никому несдобровать.

— Зачем ты убил Фирса? — настаивала она.

— Ты все равно не поймешь, — уклонился я от ответа, подойдя к ней вплотную, и заглянул ей в глаза.

А потом, не отрывая пристального взгляда, опустился, едва касаясь пальцем ее платья, и поднял топор, лежащий возле нее.

Я надеялся испугать княжну и тем самым прогнать прочь, но она стояла смирно, не шелохнувшись.

— Разве? - прошептала она, — Я хочу узнать, почему ты сорвал мне свадьбу... Я так и не...

— Хватит. Я сказал «Уходи», — перебил я ее и раздраженно бросил мешок в сторону.

Затем схватил ее грязной от земли и крови рукой за подбородок и прижал к холодной каменной стене.

— Хватит приходить ко мне во снах. Хватит возникать в моей голове.

Слова сорвались сами. Прежде чем я одумался...

Поздно.

Я уже не мог вернуть их обратно.

— Что? — она ошеломленно взглянула на меня.

Я увидел, как она пытается понять меня. И теперь как назло выяснилось, что княжна не такая несмышленая, как мне думалось раньше.

Она вдруг потянулась к моему мешку, пытаясь сорвать его с меня, словно околдованная ведьмой или другими нечистыми силами. На смотринах, когда я предстал перед ней без него, она едва взглянула в мою сторону. Тогда ей было не до того, чтобы узнать палача в одном из дружинников князя. А в день свадьбы — и подавно. Зато сейчас она сорвала бы его с меня, но я вовремя остановил ее руку, перехватив своей.

— Чего ты добиваешься?

Но она не ответила. Лишь открыла рот, оттопырив нижнюю губу так, будто заманивала меня укусить ее.

Она смотрела не моргая. Своими бирюзовыми, окаймленными янтарем, глазами. И в тот миг я был уверен: эти глаза могут растопить самый крепкий лед. Быть может, даже тот осколок, что притаился глубоко в моем сердце...

— Ничего — лишь спустя несколько мгновение произнесла она, будто ее кто-то расколдовал, и дернулась к выходу, как ни в чем не бывало.

Однако я удержал ее за руку. Да что со мной такое? Я только что прогонял ее, а теперь не могу позволить ненавистной княжне уйти? Я выжил из ума. Совершенно точно.

— Ты хотела остаться? Хотела узнать, почему я убил Фирса? — прорычал я, наклоняясь к ней и оказываясь слишком близко.

Чересчур. Настолько, что вскоре почувствовал, как наши губы соприкоснулись сквозь грубую ткань мешка. Внизу снова стало тесно.

— Я хочу, чтобы Литорское княжество объявило войну против твоего отца.

Недоумок. Разве можно говорить это княжне? Дочери этого Ирода? Она скоро утащит меня за собой в бездну глупости и наивности. И все из-за этих проклятых глаз, утягивающих в пучину...

— Это единственная причина? — прошептала она, почему-то не отстраняясь.

Мне показалось, что она наоборот потянулась ко мне. Показалось же?

— Нет, — вырвалось у меня.

Глупец.

Как бы я ни старался унять тепло, разливающееся внизу, у меня ничего не выходило.

— Хочешь, чтобы я показал тебе? — прохрипел я, почти задыхаясь от необузданного желания, и голос едва не сорвался на последнем слове.

К моему великому удивлению... Она лишь безропотно кивнула.

Что ж, ласточка, ты сама напросилась.

Я сжал топор крепче и задрал им подол ее желтого платья. Смотря ей в глаза. Медленно проводя тупой стороной лезвия снизу вверх по оголенной ноге княжны. Господь. Как же она прекрасна. Изумительна. Ее тонкая шея заставит меня кому угодно отрубить голову. И наставления отца Мефодия, изредка мелькающие в голове отблесками совести, меня не остановят.

Я видел, как кожа княжны покрылась мурашками. На руках.

Топор уже достиг ее лона.

Я внимательно изучал княжну. Ее грудь вздымалась все чаще. Зрачки расширились.

Во рту пересохло у нас обоих.

Когда холодный металл коснулся ее бутона, с губ княжны раздался судорожный вздох. Я думал, что она отстранится... Вот, вот, сейчас, сомнение проскользнуло на ее лице... Но нет. Она осталась.

И тогда я начал водить тупой стороной топора, вверх, вниз. Вверх. Вниз. Медленно. Томительно. Сладко. Мучительно.

Я наблюдал за нею. Сначала щеки княжны вспыхнули алым... Но к моему удивлению, ее смущение не стало камнем преткновения. Она прикрыла губы. Когда я прижал топор плотнее, она едва разлепила их, издав тихий стон.

Княжна смотрела на меня как на спасителя и на губителя одновременно. С ее губ все чаще стали срываться стоны. Они становились громче, бесстыднее.

Какой же у нее бархатный голос! Будь я трижды проклят отцом Мефодием или усопшей матерью, но она — настоящий клад.

Я чувствовал, что она близка к пику удовольствия. Еще чуть-чуть...

Нет, маленькая ласточка. Я не дам тебе то, в чем ты сейчас так отчаянно нуждаешься. Это будет твое наказание за то, что ты родилась дочерью этого изверга.

Осознание пришло сразу после этой мысли. А виновата ли она вообще в том, что родилась его дочерью? Нет. Но от этого я почему-то не перестаю ее ненавидеть. Может, потому что страстно желаю. Неважно. Главное сейчас, оставить ее ни с чем.

Я резко отдернул топор и быстро вынул его из-под подола нарядного платья.

Увидев на ее лице пышущее недовольство, я с наслаждением улыбнулся.

Жаль, что она того не увидела.

Я покрутил топор перед ее лицом. Она всмотрелась в белую жидкость, оставленную ей и похожую на светлый клеверный мед. А затем я медленно приблизил топор к своему лицу и облизал ту часть, на которой остались ее соки.

— Я ответил на два твоих вопроса. Следующий ход — за тобой, — произнес я и быстрым шагом вышел из подземелья, не оглядываясь.

Только закрыв за собой дверь, я остановился. Взглянул на топор. Провел свободной рукой по металлу... Он был холодным, но я будто обжегся.

Я сжал лезвие так сильно, словно пытался раздавить собственное желание.

Капельки крови вспыхнули, как красное пламя на снегу.

Это было куда проще, чем заставить замолчать собственное сердце.

Глава 12

«Не ведала княжна: страшнее не тот

топор, что рубит плоть, а тот, что

касается сердца.»

Я сижу прямо на полу, болтая ногами, и молча наблюдаю, как Прасковья ловко скручивает солому красной ниткой. В её руках сухие пшеничные стебли один за другим превращаются в маленькую куколку.

Мне кажется, это настоящее волшебство.

Я тянусь к ней, чтобы помочь, но нечаянно вырываю одну соломинку. Кукла тут же распадается. Я испуганно отдёргиваю руки.