Спасти мир и не кашлять

Лист кивнул.

— Зато никто не потеряет смысл.

Маленький дракон подошёл к книге Листа и перевернул последнюю страницу.

За ней оказалась ещё одна — чистая.

Лист отшатнулся.

— Её не было.

— Была, — сказал Тихон. — Ты просто решил, что после тебя читать некому.

На чистой странице появилось название новой главы.

Часть четырнадцатая

Последнее пророчество

Глава сто тридцать первая

Выбрать настоящий мир

Последнее пророчество раскрылось полностью: «Один мир должен стать настоящим, иначе ни один не останется отдельным».

— Кто установил это правило? — спросила Вера.

— Архив, — ответил Лист.

— А кто создал Архив?

— Я не знаю.

— Тогда правило может быть всего лишь старой привычкой, — сказал Эраст.

Они решили проверить миры не по совершенству, древности или количеству спасений, а по способности признавать существование других. Каждой версии предложили отказаться от права быть единственной.

Мир богов отказался: единственность входила в должностную инструкцию. Мир титанов согласился, но попросил не ставить сверху тяжёлые эпохи. Мир без драконов долго сомневался, затем оставил на небе место для крыльев. Мир, где Эраст не женился, попросил сутки на размышление и адрес хорошего юриста.

— Настоящим станет не один мир, — поняла Вера. — Настоящей должна стать граница между ними.

— Граница не живёт, — сказал Лист.

— Зато позволяет жить разным сторонам.

Тихон открыл восьмую дверь. Она умела соединять только то время, которым делились добровольно. Каждый мир положил в неё по одному мгновению, которое готов был отдать соседнему.

Из мгновений возник переплёт. Он не сжимал книги в одну, а держал их рядом.

Тарас оценил конструкцию.

— Совместная собственность без определения долей. Будущие суды обеспечены работой.

Пророчество начало бледнеть. Но один мир не отдал ничего — Реальность Ноль. Совершенство всё ещё сидело за восьмой дверью и требовало единственного ответа.

Без него переплёт не закрывался.

Глава сто тридцать вторая

Совершенство выходит на свободу

Восьмая дверь открылась. Совершенство вышло уменьшившимся до человеческого роста и крайне раздражённым отсутствием окончательного решения.

— Я нашло выход, — сказало оно.

— Признало чужой выбор? — спросил взрослый Тихон.

— Нет. Доказало, что чужого выбора не существует.

Оно принесло из добровольного будущего миллионы мгновений и сложило их в один идеальный момент. В нём все были живы, счастливы, примирены и навсегда остановлены.

— Вот настоящий мир. Никто не страдает, потому что ничего больше не происходит.

Лист посмотрел на идеальный момент с тоской.

— Это хороший финал.

— Это фотография, — сказала Вера. — Жизнь на ней только притворяется жизнью.

Совершенство предложило каждому войти. Эраст увидел Веру, помнящую всё. Тихон — семью без расставаний. Тарас — стол без единого неоплаченного счёта. Даже Маргарита Всеволодовна увидела мир, где все наконец выполняли её советы с первого раза.

Она отступила первой.

— Подозрительно. Если человек всё сделал правильно с первого раза, значит, он что-то скрывает.

Идеальный момент треснул.

Эраст отказался от полной памяти Веры. Вера — от гарантированной любви. Тихон — от заранее счастливого детства. Тарас задержался возле оплаченного счёта, перекрестился и тоже вышел.

— Почему? — спросил Эраст.

— Там заплатил не я. Не могу присваивать чужой подвиг.

Совершенство потеряло форму. Оно не понимало существ, добровольно выбирающих риск.

Тогда Реальность Ноль заговорила тысячами голосов. Не все её жители хотели идеального финала. Они отдали переплёту своё мгновение сомнения.

Последний мир присоединился.

Книги закрылись рядом, не уничтожая друг друга.

Но из-под пустого стеллажа донёсся стук.

Там находились миры, которым никто не дал даже первой страницы.

Глава сто тридцать третья

Восстание ненаписанных

Ненаписанные миры не имели лиц, имён и законов. Они существовали как обида возможности, которую ни разу не выбрали.

— Почему спасают только случившееся? — спросили они голосом белых страниц.

Астрея попыталась объяснить, что невозможно прожить всё.

— Значит, ваше спасение всегда означает наше небытие.

Белые страницы поднялись и начали стирать написанное. Сначала исчезли второстепенные дороги, затем забытые города, потом отчества героев. Эраст Акакиевич на мгновение стал просто Эрастом и почувствовал себя подозрительно современно.

Тарас спрятал договор под одежду.

— Бумагу не отдам. Она уже достаточно пострадала от содержания.

Ненаписанные предложили справедливость: стереть все существующие миры и вернуть возможностям равные шансы.

— После этого кто выберет? — спросил Тихон.

— Никто. Поэтому выбор будет честным.

— Честным для пустоты, — ответил Эраст.

Маленький дракон прыгнул на белую страницу и оставил след грязной лапы. Так появился первый факт ненаписанного мира.

Страница возмутилась.

— Теперь ты существуешь, — сказал Тихон. — И уже не равна остальным.

Ненаписанные замерли. Любое проявление лишало их идеальной возможности, но давало жизнь.

Некоторые выбрали цвет. Другие — звук. Один мир выбрал единственную скамейку под дождём и решил начать с неё. Остальные сохранили пустоту, но перестали требовать, чтобы пустыми стали все.

Архив расширился не наружу, а в глубину. Для будущих историй появилось место между строк.

Лист впервые снял табличку «Последний читатель».

— Как теперь называться?

— Первым библиотекарем продолжений, — предложила Астрея.

— Должность звучит безнадёжно.

— Значит, надолго.

Последнее пророчество осталось на пустом стеллаже, хотя условие было выполнено.

Кто-то всё ещё держал его с другой стороны.

Глава сто тридцать четвёртая

Тот кто кашляет за пределами книги

Отпечаток ладони снова проступил на странице, но Лист стоял рядом и обе его руки были видны. Значит, первый след принадлежал не ему — он лишь думал, что написал пророчество.

Астрея положила книгу на пустой стеллаж. Все страницы одновременно повернулись наружу, образовав окно.

За окном сидел человек за столом. Его лица не было видно: между ним и героями лежала раскрытая книга.

— Он читает нас? — спросил Тихон.

— Нет, — сказала Астрея. — Он вспоминает.

Человек перевернул страницу. Мир содрогнулся. Он сделал пометку на полях — и у Тараса появился долг, которого секунду назад не существовало.

— Узнаю авторский стиль, — мрачно сказал Тарас.

Эраст постучал по стеклу страницы.

Человек поднял голову. На его лице были черты Эраста Первого, позднего Эраста, Тихона и миллионов людей, которые когда-либо рассказывали истории.

— Кто вы? — спросила Вера.

— Память того, кто придумал мир, — ответил он. — Вы называли меня Автором, Сновидцем, судьбой и совпадением. Ни одно имя не было точным.

— Зачем последнее пророчество?

— Чтобы вы дошли до страницы, где сможете меня заменить.

Он закашлялся. Кашель был сухим, человеческим и настолько древним, что первый звук породил энергию, второй — титанов, третий — богов. Четвёртый создал драконов. Пятый дошёл до Эраста.

— Все наши кашли были эхом вашего?

— Да. Я заболел историей и не смог её закончить.

Человек протянул руку сквозь страницу. На ладони лежало перо.

— Кто-то из вас должен взять его. Тогда я стану персонажем, а он — тем, кто решает, где поставить последнюю точку.

Все посмотрели на Эраста.

Он покачал головой.

— Я уже был главным.

Посмотрели на Веру.

— Я только начала новую жизнь. Не хочу сразу распоряжаться чужими.

Тихон был ребёнком. Мира — драконом. Маргарита Всеволодовна согласилась бы, но перо предусмотрительно отодвинулось.

Тарас протянул руку.

— Только временно. До выяснения авторских прав.

Перо прыгнуло ему в ладонь.

И весь мир оказался написан почерком Тараса Ананиевича.

Глава сто тридцать пятая

Первый закон хорошего человека

Почерк Тараса Ананиевича был крупным, осторожным и слегка виноватым. Буквы теснились, будто заранее знали: места в мире мало, а платить за лишнюю строку придётся отдельно.

Первым делом новый Автор посмотрел на свой долг. Тот занимал три страницы, два поля и маленькую сноску, где особенно мелко было написано, что сноска тоже платная.

— Начнём с очевидного, — сказал Тарас и вывел пером: «Все долги, возникшие без согласия должника, считать недействительными».

Мир вздохнул с таким облегчением, что в нескольких государствах упали казначеи.

Договор под одеждой Тараса зашуршал, похудел и превратился в один лист. На нём осталось: «Вы должны один честный разговор».

— Это ещё кому?

— Видимо, себе, — сказала Вера.

— С собой я всегда договариваюсь без свидетелей.

Тарас написал второй закон: «Никто не имеет права назначать человека главным без его письменного согласия».

Короны слетели с голов случайных наследников. Председатели семнадцати советов внезапно обнаружили, что заседание можно закончить. Где-то далеко один император впервые спросил подданных, хотят ли они императора, и был глубоко оскорблён разнообразием ответов.

Эраст одобрительно кивнул.

— Полезный закон.

На его груди немедленно появилась табличка: «Советник Автора по полезным законам».

— Я не соглашался.

— Я не назначал!

Перо дёрнулось в руке Тараса и само дописало на полях: «Молчание героя считается сюжетным согласием».

Все посмотрели на человека за окном. Бывший Автор уже стоял рядом с ними — худой, растерянный, в домашней рубашке и с чернильным пятном на рукаве.

— Это старое правило, — признался он. — Иначе персонажи никогда не выходили из дома.

— Разумные персонажи, — заметила Маргарита Всеволодовна.

Тарас зачеркнул правило. В тот же миг тысячи героев отказались идти в тёмные подвалы, открывать подозрительные письма и разговаривать с незнакомцами в плащах. Сюжеты по всему миру остановились перед закрытыми дверями.

— Прекрасно, — сказал Эраст. — Мы спасли всех от приключений.

— А приключения от смысла, — добавила Вера.

Из глубины Архива донёсся грохот. Ненаписанные миры полезли между строк, занимая освободившиеся места. Скамейка под дождём выросла посреди зала, а на ней сидел человек, который отказался быть героем и теперь не знал, кем работать.

Тарас поднял перо.

— Исправлю.

— Подожди, — сказал Тихон. — Каждый раз, когда взрослый говорит «исправлю», ребёнку потом приходится искать выход.

Но перо уже коснулось страницы.

Глава сто тридцать шестая

Исправление исправленного

Тарас написал: «Каждый вправе отказаться от приключения, но приключение вправе подождать у двери».

По всему миру возле домов появились приключения. Одни выглядели как рыцари, другие — как налоговые уведомления. Самые опасные были похожи на хорошую возможность.

У дверей Архива тоже кто-то постучал.

— Кто там? — спросил Эраст.

— Последствия, — ответили снаружи.

— Нас нет дома.

— Это мы знаем. Дом теперь у нас.

Дверь открылась сама. В зал вошли последствия первых двух законов. Первое было высоким и прозрачным, потому что отменённые долги нигде не исчезли: они потеряли должников, но сохранили аппетит. Второе носило сотни ненадетых корон и требовало, чтобы кто-нибудь всё-таки принимал решения.

— Авторская власть, — объяснил бывший Автор, — не исполняет желание. Она распределяет цену желания между теми, кто не успел отойти.

— Почему сразу не сказали?

— Раньше это звучало как авторский комментарий. Их никто не читает.

Прозрачный долг обнюхал Тараса и бросился к маленькому дракону. Тот был главным героем, следовательно, по древнему закону повествования отвечал за всё.

Мира накрыла малыша крылом.

— Только попробуй.

Долг остановился. Некоторые силы древнее титанов, но материнский тон появился ещё раньше.

Тарас торопливо написал: «Цена авторских решений ложится на автора».

Чернила вспыхнули. Все отменённые долги, ненадетые короны и непрожитые приключения вошли в него разом.

Тарас согнулся, но не упал. На его плечах вырос город, потом война, потом маленькая кухня, где пожилая женщина ждала сына, которого автор когда-то убрал из главы ради темпа.

— Тяжело? — спросил Эраст.

— Нет, — прохрипел Тарас. — Просто раньше совесть была внутренним органом.

Вера взяла перо за другой конец.

— Пиши не закон. Пиши возможность.

Вместе они вывели: «Каждая история имеет право предложить автору другой ход».

Страница покрылась примечаниями. Города предлагали не разрушать их. Злодеи просили детство попроще. Второстепенные герои требовали имён. Один конь настаивал, что прекрасно понимает человеческую речь и давно устал возить рыцаря не туда.

Перо задрожало под тяжестью поправок.

— Теперь надо всё прочитать, — сказал Тарас.

— Поздравляю, — сказал бывший Автор. — Вы изобрели редактуру.

Астрея побледнела.

— Нет. Он изобрёл голосование внутри книги.

На страницах возникли урны. В первую же минуту большинство проголосовало за вечное лето, бесплатный хлеб и немедленное исключение всех глав, где идёт дождь.

Скамейка под дождём исчезла.

Человек, сидевший на ней, остался в воздухе.

— Верните мой дождь, — тихо попросил он. — Без него я не знаю, зачем ждал.

Тарас понял, что справедливое большинство умеет стирать не хуже несправедливого автора.

Глава сто тридцать седьмая

Автор второго плана

Бывшего Автора звали Семён.

Это выяснилось случайно, когда Маргарита Всеволодовна спросила, как обращаться к человеку, который создал богов, титанов, драконов и ни одной удобной кладовой.

— Семён, — ответил он.

Все молчали.

— Что?

— Ничего, — сказал Эраст. — Просто ожидали больше слогов.

Лишившись пера, Семён начал терять авторские свойства. Сначала перестал понимать мысли окружающих. Потом не смог вспомнить, что находится за ближайшей дверью. Наконец споткнулся о собственное описание и разбил колено.

— Больно, — удивился он.

— Это вы ещё в сапогах, — заметил Эраст. — Некоторых вы отправляли в горы босиком ради символизма.

Семён потребовал вернуть перо хотя бы на одну минуту.

— Исправлю несколько ранних решений.

— Каких?

— Ваш первый брак.

— Перо не давать, — немедленно сказал Эраст.

Тарас сидел за столом и читал предложения миров. Его волосы поседели на одну главу вперёд. Рядом лежали три стопки: «разумно», «невозможно» и «разумно, но почему-то страшнее». Третья росла быстрее.

Вера принесла ему воду.

— Ты не обязан отвечать всем.

— Автор, который не отвечает персонажам, похож на начальника, запершего кабинет изнутри.

— А автор, который отвечает всем?

— На человека, который скоро запрёт кабинет снаружи.

Тихон тем временем разговаривал с Семёном.

— Вы знали, что со мной случится?

— Знал варианты.

— И выбрали этот?

Семён долго смотрел на свои ладони.

— Я выбирал то, после чего ты продолжал идти.

— Это не ответ.

— Теперь я персонаж. Нам редко дают хорошие ответы.

Тихон отвернулся. Взрослая версия его самого появилась в глубине страницы, но не приблизилась. Между ребёнком и взрослым лежали годы, которые один уже пережил, а второй ещё не соглашался принимать.

Маленький дракон потянул Семёна за рукав и указал на белое место между строками.

Там проступало предложение: «Семён оказался главным злодеем».

— Я этого не писал, — сказал Тарас.

— Я тоже, — ответил Семён.

Предложение дописало себя: «Потому что всякий автор, ставший персонажем, обязан ответить перед созданными им мирами».

Из Архива вышли те, кого Семён когда-то убил, забыл, объединил с другими персонажами или вычеркнул до первой редакции. Их было так много, что очередь заканчивалась в мифологической эпохе.

Первым стоял титан без имени.

— Ты создал меня, чтобы я подержал небо в одном абзаце, — сказал он. — Потом заменил горой.

Второй была богиня с одним глазом и двумя несовместимыми судьбами.

— Меня вычеркнули, потому что читатель мог запутаться.

Третьим подошёл человек со скамейки.

— А мой дождь вернёте?

Семён шагнул назад.

Перо в руке Тараса само раскрылось остриём, как судебный нож.

Глава сто тридцать восьмая

Суд над тем кто придумал суд

Суд устроили в зале незавершённых приговоров. Здесь когда-то боги решали судьбы смертных, но обычно расходились до объявления наказания, потому что бессмертным было трудно договориться о сроках.

Семёна посадили на скамью, которую вернули вместе с дождём. Дождь шёл только над обвиняемым, что выглядело выразительно и экономило воду.

Астрея стала хранителем порядка. Маргарита Всеволодовна — обвинителем, хотя никто её не назначал.

— Я почувствовала общественную необходимость.

— Есть защита? — спросил Эраст.

Все посмотрели на него.

— Почему опять я?

— У вас богатый опыт защиты виноватых решений, — сказала Вера.

Эраст встал рядом с Семёном.

— Прежде чем начать, уточню: мой подзащитный виновен почти во всём. Но если мы его уничтожим, это будет финал, написанный им самим много лет назад. Предлагаю из принципа не доставлять ему удовольствия.

Первым свидетельствовал титан. Он рассказал, как держал небо до появления времени, а потом был заменён географией.

— Почему вы убрали его? — спросила Маргарита Всеволодовна.

— Спина болела, — сказал Семён. — Я пожалел.

Титан растерялся. Он тысячелетиями готовил гнев и не предусмотрел сострадания.

Богиня призналась, что две судьбы ей нравились. В одной она была жестокой, в другой — доброй, а между ними могла выбирать.

— Я думал, противоречие испортит образ.

— Противоречие и было моим образом.

Семён опустил голову.

Потом выступали чудовища. Большинство жаловалось на плохие имена и привычку героев убивать их до разговора. Один гигантский слизень хотел официально уточнить, что охранял сокровище не из жадности, а потому что оно грело пол.

Тарас записывал показания. С каждым словом перо становилось тяжелее.

— Приговор готов, — объявила Маргарита Всеволодовна. — Пусть проживёт жизнь каждого, кому причинил боль.

Зал одобрительно загудел.

— Тогда он никогда не закончит, — сказал Тихон.

— Именно.

— И никто из них тоже не закончит. Они останутся внутри его наказания.

Тишина пришла раньше решения.

Тихон подошёл к Семёну.

— Вы не можете вернуть прошлое. Но можете перестать делать вид, что оно было нужно.

Семён кивнул.

— Не всё было нужно.

Эти слова оказались сильнее оправдания. Стены суда раскрылись, и за ними показались первые эпохи: океаны энергии, исполины из света, титаны, ещё не научившиеся быть врагами, и боги до того, как им придумали поклонников.

Тарас поднял перо, чтобы записать приговор.

Но слова уже появились сами: «Автор признаётся не виновным и не невиновным, а ответственным».

— Кто написал? — спросила Вера.

Из древней энергии поднялась огромная рука и перевернула страницу суда.

— Тот, — прошептала Астрея, — кто придумал автора.

Часть пятнадцатая

Черновик конца

Глава сто тридцать девятая

До первого слова

Рука была больше эпохи. На каждом её пальце жили законы, которые ещё не решили, станут ли природой. Она перевернула страницу, и герои упали в мир до первого слова.

Здесь не было земли. Не было неба. Не существовало даже слова «не было», поэтому происходящее чувствовало себя свободно.

Океаны чистой энергии сталкивались и порождали гигантских существ. Одно напоминало кита, но китов ещё не придумали. Другое было похоже на гору, хотя горы появятся позже и, вероятно, украдут идею.

— Это Предначалие, — сказала Астрея. — Время до драконов, богов и титанов.

— Я думал, до начала ничего нет, — сказал Тарас.

— Так думают те, кто приходит после и любит присваивать пустые участки истории.

Перо вырвалось из его руки и поплыло к световому исполину. Тот проглотил его, не заметив.

— Авторские права съели, — констатировал Эраст.

— У меня был подобный случай с договором, — сказал Тарас. — Только там сначала съели человека.

Семён пошёл к исполину.

— Он ещё не существо. Это возможность размера.

— Тогда попросите возможность размера вернуть возможность письма.

Исполин раскрыл глаз. Внутри глаза зарождались будущие созвездия.

— Зачем вам конец? — спросил он без голоса.

Вопрос прошёл через тела и временно сделал каждого старше мира.

— Чтобы история имела форму, — ответил Семён.

— Форма нужна тому, кто боится бесконечности.

— Бесконечность нужна тому, кто не умеет заканчивать разговор, — сказала Маргарита Всеволодовна.

Исполин впервые встретил тёщу и задумался о конечности.

Из его груди выпало перо. Но вместе с ним выпало Чёрное Слово — первое слово, которое Семён когда-то отказался писать.

Оно не имело букв. Оно означало окончание без смысла: прекращение потому, что продолжать устали.

Чёрное Слово коснулось океана энергии. Целая возможность мира погасла.

— Вот кто перевернул страницу суда, — поняла Вера. — Не создатель автора. Его усталость.

Семён побледнел.

— Я спрятал её до начала времён.

— Все прячут усталость туда, где её, по их мнению, никто не найдёт, — сказал Эраст. — Обычно она потом основывает государство.

Глава сто сороковая

Право на собственную ошибку

Чёрное Слово двинулось к будущему. Оно гасило возможности, из которых должны были родиться титаны, боги, драконы, люди и учреждения, выдающие справки по четвергам после обеда.

— Последних можно не спасать, — предложил Тарас.

— Нельзя выбирать цивилизацию только по удобству расписания, — сказала Вера.

— Тогда зачем цивилизация?

Перо вернулось к Тарасу, но больше не слушалось. Каждая буква требовала согласия всех будущих персонажей. На слово «остановись» пришло три миллиарда поправок, включая предложение заменить его на «приостановись с возможностью обжалования».

— Так мы не успеем.

— Отдай каждому право написать одну строку, — сказал Тихон.

— Начнётся хаос.

— Он уже начался. Просто пока пишет один человек.

Тарас разделил перо. Оно рассыпалось на бесконечное множество маленьких перьев и ушло в будущие времена.

Каждый персонаж получил право на одну строку о себе.

Титаны написали, что не обязаны воевать с богами. Боги написали, что не обязаны быть бессмертными. Драконы потребовали убрать из легенд выражение «злобное чудовище» и заменить его на «территориально чувствительный гражданин».

Люди оказались менее единодушны. Одни добавляли себе храбрость, другие — деньги, третьи — прошлое, в котором деньги достались честно. Несколько правителей написали, что всегда были любимы народом. Народ использовал свою строку для примечаний.

Эраст долго держал маленькое перо над ладонью.

— Что напишешь? — спросила Вера.

— Что не обязан спасать мир.

— Напиши.

— Тогда вдруг окажется, что я спасал его не потому, что должен.

Он вывел: «Эраст Акакиевич мог уйти».

Перед ним открылась дверь домой. Там стояла тихая кухня, на столе остывал чай, и ни один пророк не прятался в шкафу.

Эраст закрыл дверь.

— Теперь можно продолжить добровольно.

Вера написала: «Я помню достаточно, чтобы выбирать, но не достаточно, чтобы не удивляться». Её прошлые жизни перестали давить и встали рядом, как советчики без права решающего голоса.

Тихон написал медленно: «Я не обязан становиться тем взрослым, который уже был».

Взрослый Тихон в глубине страницы улыбнулся и исчез. Осталась дорога, но впервые без заранее назначенного конца.

Мира дала перо маленькому дракону. Тот поставил отпечаток лапы.

— И что это значит? — спросил Семён.

— Что он сам разберётся, когда научится писать, — ответила она.

Чёрное Слово замедлилось. Оно могло стереть авторский текст, но не знало, как стереть миллиарды добровольных ошибок.

Глава сто сорок первая

Редактор которому никто не рад

Когда каждый написал о себе по строке, мир стал длиннее в четыре раза и противоречивее в девять. У двух соседних королевств появилась одна и та же древняя столица. Семеро избранных оказались единственными. Один бессмертный умер во вторник и подал жалобу в среду.

— Нужен редактор, — сказал Семён.

Все отступили.

— Я уже был автором. Второй раз не предлагают.

— Где такое правило?

— Только что придумал.

Из Чёрного Слова вышла женщина в сером платье. Вместо лица у неё были поля страницы, испещрённые красными пометками.