Кровь и Корона

Глава 3: Следы в пыли веков

Мы выехали из столицы на рассвете, когда первые лучи солнца, еще робкие и прохладные, только начинали золотить шпили и купола Амерты. Город просыпался неохотно, как древний зверь: торговцы открывали ставни лавок, слышался звон первых подков о булыжник, стража, уставшая за ночь, менялась на постах, где-то вдалеке кричали петухи, возвещая новый день. Мы покидали его как герои, под приветственные крики проснувшихся горожан, но я чувствовал себя беглецом. Вором, который в очередной раз уносит ноги от правосудия.

Королевский караван, который Глеотхайн предусмотрительно попросил у короля, вез нас на восток. Пять карет, обитых темным деревом и железом, дюжина всадников в латных доспехах с гербом Армана, сверкающим начищенной сталью, и мы — в центре, как драгоценности в шкатулке, которые везут в неизвестность, подальше от любопытных глаз.

— Я ненавижу кареты, — пробормотал Рикус, сидя на полу, потому что просто не помещался на сиденье. Его массивные плечи касались стен, и каждое движение великана заставляло карету опасно скрипеть. — В них слишком мало места. И слишком много тряски. Эти дороги созданы для гномов, а не для людей моего роста.

— Ты мог бы идти пешком, — ответил Хелвард, не поднимая глаз от старой, потрепанной книги, которую он читал с самого отъезда. Его голос был равнодушен, но в нем чувствовалась легкая, едва заметная насмешка. — Твои ноги созданы для земли, а не для мягких подушек, Рикус.

— Я мог бы, — согласился великан, и его усы дернулись в улыбке. — Но тогда бы я не видел лица Халласа, когда мы проезжали мимо дома Гесингера.

Я вздрогнул и уставился на него, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ты заметил? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Я все замечаю, кот, — усмехнулся Рикус, и в его смехе слышалась глубокая, добродушная мудрость. — Ты смотрел на ворота так, будто надеялся увидеть там черные волосы и сапфировые глаза. Будто они могли выбежать к тебе, чтобы помахать рукой на прощание.

— Я просто… — я запнулся, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я смотрел на архитектуру. У них очень интересный балкон. Резной. И водосточные трубы. Красивые.

Роза фыркнула, не поднимая головы от клинка, который она начищала до зеркального блеска. Лезвие металось в ее руках, отражая свет утреннего солнца.

— Балкон, — повторила она с ледяной иронией. — Конечно. У тебя профессиональный интерес к их водосточным трубам, Халлас. Ты же вор, в конце концов. Ты изучаешь архитектуру, чтобы знать, куда лучше залезть.

— Вы все невыносимы, — буркнул я и демонстративно отвернулся к окну, пряча смущение за стеклом.

За мутным стеклом проплывали поля, сжатые осенним солнцем, покрытые золотистой стерней. Вдалеке, на фоне темного леса, двигались крошечные фигурки крестьян, и они казались такими маленькими и беззащитными в этом бескрайнем, суровом просторе. Я смотрел на них и думал о том, как легко рушится мир, когда ты даже не замечаешь этого. Они не знали о пророчестве, о демонах, о черной тьме, которая собиралась на севере. Они жили своей жизнью — заботились о детях, сеяли и собирали урожай, молились своим богам и надеялись на лучшее, как люди делали испокон веков. И от этого их беззаботная жизнь казалась мне почти святой, недосягаемой.

Глеотхайн сидел напротив меня, и его глаза были закрыты. Он казался спящим, но я знал, что он не спит. Он никогда не спал в дороге. Это была старая, въевшаяся привычка: всегда быть настороже, всегда готовым к удару. Вчерашняя ночь оставила на нем свой след — я видел это по тому, как он сжимал свой посох, как его пальцы, покрытые старческой пигментацией, едва заметно дрожали, когда он думал, что никто не смотрит.

Что он скрывал? Что за тайна сжигала его изнутри?

Я хотел спросить, но что-то внутри, какой-то древний инстинкт самосохранения останавливал меня. Может быть, страх узнать правду. Может быть, интуиция, которая всегда помогала мне выживать.

Карета покачивалась и скрипела на ухабах проселочных дорог, а я смотрел на проплывающий пейзаж, чувствуя, как прошлое и будущее переплетаются в этом бесконечном, ускользающем настоящем. Золотая осень умирала, и земля готовилась к долгой, холодной зиме — как и мы, как весь этот мир, стоящий на пороге великой битвы.

Дорога до Мельбуса заняла пять долгих, изнурительных дней. Мы останавливались только раз, в небольшом, затерянном среди холмов городе на самой границе Армана, где Глеотхайн встретился с местным магистром и долго о чем-то говорил на древнем языке, которого я не понимал — низкие, гортанные звуки, полные скрытого смысла. Остальное время мы провели в пути, ночевали на постоялых дворах с продавленными кроватями, ели простую, грубую пищу и почти не разговаривали, погруженные в свои мысли.

Я чувствовал, как наша разношерстная команда постепенно становится единым организмом. Хелвард больше не смотрел на меня с тем ледяным презрением, что было в его глазах сначала. Роза иногда улыбалась моим неуклюжим шуткам, и в этих улыбках было тепло. Рикус даже предложил мне кусок своего черствого хлеба однажды вечером, что было знаком великого доверия для человека, который не доверял никому, кроме своего оружия.

Но я не мог избавиться от смутного, тревожного чувства, что мы движемся к чему-то, что изменит нас всех. Что-то древнее, что-то скрытое в пыли веков. Я чувствовал это в каждом взгляде Глеотхайна, в каждом его тяжелом, многозначительном молчании.

Наконец, на шестой день, когда солнце уже клонилось к закату, мы прибыли в Мельбус.

Город встретил нас мягким, золотистым светом осеннего заката. Он был не похож на шумную, пеструю Амерту — здесь не было величественных дворцов и оглушительных рынков. Мельбус был городом ремесленников и ученых, городом, где воздух пах хлебом, свежеструганным деревом и старой, пожелтевшей бумагой. Узкие, мощеные булыжником улочки вились между аккуратными домами с черепичными крышами, и на каждом углу стояли фонтаны с чистой, ключевой водой, журчащей в каменных чашах.

Белая башня Терра возвышалась в самом центре, сияя белым, почти ослепительным мрамором, который, казалось, впитывал солнечный свет и излучал его обратно, превращаясь в путеводную звезду в сумерках. Она была не такой мрачной и угрюмой, как башня Глеотхайна. Она была светлой, почти воздушной, с большими, стрельчатыми окнами и балконами, где в изящных горшках росли яркие, благоухающие цветы.

— Как здесь красиво, — прошептала Роза, когда мы вышли из карет. Ее глаза, обычно холодные и настороженные, на мгновение потеплели.

— Это обманчиво, — тихо ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась древняя, горькая мудрость. — В красоте всегда прячется опасность, Роза. Никогда не забывай этого. Чем ярче свет, тем глубже тени.

Магистр башни, Альшер, встретил нас у входа. Он был высоким, стройным стариком с длинной, белоснежной бородой и удивительно добрыми, ясными голубыми глазами. Его белая мантия с зеленой, искусной вышивкой была такой же чистой и сияющей, как сама башня, и он улыбался, глядя на нас, как будто ждал этого визита всю свою жизнь.

— Архимаг Глеотхайн, — сказал он, низко кланяясь. — Вы почтили нас своим присутствием. Мы ждали вас. Дни и ночи мы всматривались в горизонт, зная, что вы придете.

— Ты знал, что мы придем? — спросил Глеотхайн, и его голос был ровным, но я уловил в нем напряжение.

— Я знал, что придет день, когда правда начнет открываться, — ответил Альшер, и его голос звучал мягко, но твердо. — И я знал, что ты будешь тем, кто ее найдет. Так было предопределено.

Он перевел взгляд на нас — на Хелварда, на Розу, на Рикуса, на меня. И когда его взгляд остановился на мне, в его глазах мелькнула искра узнавания, почти испуганная.

— Ты — Халлас Черный Кот, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тот, кто украл свиток судьбы из самого сердца храма.

— Я не крал его, — ответил я, чувствуя, как внутри включается привычная защита. — Я взял его. Это две совершенно разные вещи. Я его спас.

Альшер рассмеялся, и его смех был похож на звон маленьких, серебряных колокольчиков, разбивающих тишину.

— Ты мне нравишься, — сказал он, и в его глазах заплясали веселые искорки. — У тебя есть характер и острый язык. Ты будешь нужен нам. Ты будешь тем, кто откроет двери.

Он повернулся и повел нас внутрь башни, в ее светлые, просторные залы.

Гертеймах оказался совсем мальчишкой. Ему было не больше пятнадцати лет — худой, с вечно взъерошенными, темными, как вороново крыло, волосами и глубокими, черными кругами под глазами, как у человека, который не спал уже много ночей. Он сидел в своей комнате, заваленной книгами и странными, загадочными артефактами, и смотрел на нас сонными, но поразительно внимательными глазами. В углу комнаты горела свеча — бледно-голубая, почти не дающая тепла, но отбрасывающая странные, дрожащие тени на стены. Рядом с кроватью стоял кубок с недопитым отваром, от которого пахло полынью и еще чем-то горьким, травяным. На столе лежали раскрытые книги с пожелтевшими страницами, испещренными пометками, и я заметил, что некоторые из них были написаны на языке, которого я не знал — древнем, забытом.

— Я знал, что вы придете, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, похожим на шорох сухих листьев. — Я видел это во сне. Вы пришли за мной, чтобы я отправился с вами на север и победил тьму.

Мы переглянулись. Хелвард шагнул вперед, и его маска блеснула в свете свечей.

— Ты видишь сны? — спросил он, и в его голосе слышалась настороженность.

— Я вижу много чего, — ответил Гертеймах, и в его голосе послышалась усталость, совершенно не вязавшаяся с его юным возрастом. — Я вижу мертвых. Они приходят ко мне по ночам, когда луна прячется за тучами, и говорят со мной. Они не дают мне спать. Они шепчут мне на ухо, что я избранный. Что я должен идти.

Он поднял левую руку и медленно закатал рукав. На его предплечье, на бледной, почти прозрачной коже, пульсировала бледно-голубая свеча — знак Лильет, богини покоя и последнего пути. Она светилась слабым, но отчетливым, живым светом, и я чувствовал, как от нее исходит холод, проникающий в самые кости, заставляющий кожу покрываться мурашками.

— Я не хотел этого, — сказал он, и в его голосе послышалась мольба, похожая на крик раненой птицы. — Я просто хотел учиться. Хотел быть обычным. Но они не оставляют меня в покое. Ни днем, ни ночью.

— Ты не можешь быть обычным, — сказал Глеотхайн, и его голос был мягким, но твердым, как древний камень. — Ты избранный. Ты должен принять свою судьбу, Гертеймах. Как мы все приняли свою.

— Я боюсь, — прошептал мальчик, и в этом шепоте слышались слезы.

— Мы все боимся, — ответил я, подходя ближе и опускаясь перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Но мы идем вперед. Потому что если мы не пойдем, если мы останемся в страхе, кто-то другой заплатит за это. Те, кто слабее нас. Те, кто не может сражаться.

Гертеймах посмотрел на меня, и в его глазах, глубоких и темных, мелькнула искра надежды, как проблеск света в кромешной тьме.

— Ты тоже боишься? — спросил он, и в его голосе появилась детская, трогательная любознательность.

— Каждый день, — честно ответил я, чувствуя, как правда обжигает горло. — Но я все равно иду. Потому что нет другого выбора.

Он кивнул, и я увидел, как его плечи, сгорбленные под тяжестью видений, медленно расправляются, как в его хрупком теле рождается новая, тихая решимость.

— Я пойду с вами, — сказал он, и голос его стал тверже. — Я сделаю то, что должен. Что бы ни случилось.

Альшер улыбнулся, и в его глазах, добрых и ясных, блеснули слезы.

— Ты станешь великим, — сказал он, и голос его дрогнул от гордости. — Я знаю это. Боги не ошибаются.

Мы покинули башню через час, взяв с собой Гертеймаха. Он шел рядом со мной, его глаза, настороженные и пытливые, смотрели вперед, и я чувствовал, как в его хрупкой, почти прозрачной фигуре скрывается сила, которую он сам еще не до конца осознавал.

— Куда теперь? — спросил он, оглядываясь на уходящую башню.

— Мы идем за следующим, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд. — В Вавильт, в сердце Святой Империи. Там ждет та, кто видит судьбы.

Я смотрел на запад, где солнце, кроваво-красное, опускалось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-багряные, прощальные тона. Впереди ждал новый путь, новые испытания. И я знал, что мы готовы встретить их, какие бы они ни были.

Ночью мы остановились в небольшой деревне на самой границе с Дальхоком. Гостиница была простой, почти бедной, но это было лучше, чем снова спать в тряской карете. Я вышел на улицу, чтобы подышать свежим, чистым воздухом, и увидел Глеотхайна. Он стоял у старого, корявого дуба, его фигура, сгорбленная и древняя, казалась такой же старой, как само небо, усеянное звездами.

— Ты не спишь, — сказал я, подходя ближе. Мои шаги хрустели по сухой листве.

— Я редко сплю, — ответил он, не оборачиваясь. — Старость лишает тебя сна. Оставляет только воспоминания и сожаления.

— Или совесть.

Он повернулся ко мне, и в его единственном глазу, глубоком и темном, мелькнула странная, почти испуганная искра.

— Ты думаешь, что у меня есть тайны, Халлас.

— Я знаю, что у тебя есть тайны, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты не говоришь нам всего. Ты что-то скрываешь. Я чувствую это. Мы все чувствуем.

Глеотхайн долго молчал, глядя на звезды, мерцающие в бесконечной глубине неба. Потом он вздохнул, и этот вздох был похож на стон старого, больного дуба, у которого сгнили корни.

— Ты прав, — сказал он, и голос его был тих. — Я скрываю многое. Но я делаю это не потому, что хочу вам навредить, Халлас. Я делаю это потому, что знание может быть опасным. Иногда незнание — это единственная защита. Единственный щит от той правды, что может раздавить нас всех.

— Я всегда выбираю знание, — сказал я, и в моем голосе была твердость, которой я сам не ожидал. — Даже если оно может меня убить. Или изменить меня.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я увидел в нем что-то, чего не видел раньше. Глубокое, усталое уважение.

— Ты изменился, Халлас, — сказал он. — Ты уже не тот вор, который украл свиток в храме. Ты не тот, кто бежит от своей тени.

— Я не вор, — ответил я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Я просто человек, который пытается выжить.

— Ты больше, чем просто человек, — сказал он, и в его голосе зазвучала странная, древняя нотка. — Ты — ключ. Ты открываешь двери для других. Ты — тот, кто ведет их к свету.

Я не знал, что ответить. Его слова осели в моей душе, как семена, брошенные в сухую, каменистую землю. Им нужно было время, чтобы прорасти.

— Иди спать, Халлас, — сказал он, отворачиваясь к звездам. — Завтра будет тяжелый день.

Я кивнул и пошел обратно в гостиницу, оставляя архимага одного со звездами и тайнами, которые он носил в своей старой, усталой душе. Ветер шумел в ветвях дуба, и мне казалось, что он шепчет мне что-то важное, но слова уносились в ночь, оставаясь неразгаданными.

Глава 4: Сны о сапфирах и когти старого кота

Вавильт — приграничный город Святой Империи Дальхок — показался на горизонте на третий день пути. Он лежал в долине, окруженный невысокими, но крутыми холмами, и издалека напоминал белоснежную жемчужину, оброненную в траву. Город был обнесен стеной из светлого, почти белого камня, и над ней возвышались многочисленные храмы с колоннами, арками и куполами, покрытыми позолотой, которая тускло мерцала в свете утреннего солнца.

Когда мы приблизились, я почувствовал, как что-то изменилось в воздухе. Он стал суше, чище, словно вымытый утренним дождем. И тише. Даже птицы здесь пели иначе — не переливчато и громко, как в лесах Армана, а сдержанно, почти робко, словно боялись нарушить тишину.

— Здесь все иначе, — заметил Хелвард, и в его голосе слышалось напряжение. — Я чувствую это. Сама магия здесь другая.

— Это земля Святой Империи, — ответил Глеотхайн. — Здесь боги говорят громче. Здесь их воля — закон.

Ворота Вавильта были открыты, но у входа стояла стража — не обычные солдаты, а жрецы в белых одеяниях с золотой вышивкой. Они не носили оружия, только длинные посохи из светлого дерева, увенчанные символами пяти богов. Но в их глазах была та особая, спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих, что за ними стоит сила, с которой мало кто осмелится спорить.

Один из них, высокий старик с длинной седой бородой, поднял руку, приказывая нам остановиться.

— Именем Святой Ашеры, — сказал он, и его голос был ровным, но в нем чувствовалась власть. — Назовите себя и цель вашего визита.