Кровь и Корона

Глава 1 : Герои.

Я никогда не думал, что ступлю на мраморный пол королевского дворца, держа в руках не воровской отмычку, а собственную судьбу. Вор, полукровка, бывший член гильдии «Черный павлин» — я должен был стоять на эшафоте, чувствуя под ногами скользкие от утренней росы доски. Вместо этого я вдыхал запах ладана, который жрецы жгли в медных курильницах у входа, и дорогих духов придворных дам — приторная смесь розы, лаванды и чего-то еще, сладкого до тошноты. Мир, который я знал, был жесток и прогнил насквозь. Но этот мир — мир золоченых потолков и шелковых драпировок — порой преподносил сюрпризы даже тем, кто давно перестал в них верить.

Мои сапоги, грубые и начищенные лишь до приличного блеска, оставляли на белоснежных плитах едва заметные грязные следы. Я специально не вытирал их. Пусть видят. Пусть знают, откуда я родом. Отсюда, с высоты дворцового величия, моя прошлая жизнь казалась сном — темным, вязким, пахнущим сырыми подворотнями и страхом. Но я знал: сны возвращаются, стоит лишь закрыть глаза. Особенно те, от которых ты бежал.

Глеотхайн шел впереди. Его фигура, сутулая от вековой мудрости, казалась высеченной из того же серого гранита, что и древние статуи в нишах — основатели династии, застывшие с мечами и скипетрами. Посох архимага глухо ударял о мрамор. Каждый удар, подобно колоколу, заставлял расступаться нарядную толпу. В шелесте шелков и звоне драгоценностей слышалось благоговейное «ах», которое было адресовано не мне — вору из тени — а его ученику. За архимагом мы двигались единым клином: Хелвард в своей неизменной маске из закаленного стекла, за которой угадывалось ледяное спокойствие и скрытая боль; Роза, чьи пальцы, казалось, сжимали невидимые рукояти клинков даже в этом мире шелка и праздника; Рикус, занимавший половину зала одним своим присутствием, словно каменная глыба, принесенная сюда ветром перемен; и я — Халлас Черный Кот, ученик архимага, герой столицы, освободитель от демонов.

Ну, может быть, не совсем герой. Скорее — везучий дурак, который в самый последний момент ухватился за единственный шанс остаться в живых. Но толпа не знала правды. Они видели только триумф, сияющий нимб победы над эпохой тьмы, и их глаза горели тем ликованием, которое дарят только чужие подвиги.

Король Гилберт Брейтен стоял на возвышении. Его румяное лицо, обрамленное сединой, светилось гордостью. Он был правителем недалеким, возможно, даже простодушным, но честным до мозга костей. Он искренне верил в знамена, под которыми его отцы воевали, и в справедливость, которую они несли. Я видел, как он сжимает руку жены — королевы Мерьель, женщины с глазами цвета темной яшмы, которая смотрела на нас не с восторгом, а с внимательным, оценивающим интересом. Она была умнее мужа. Намного умнее.

— Архимаг Глеотхайн! — провозгласил король, и его голос, усиливаемый акустикой зала, разнесся по шумной толпе, словно гром. — Вы и ваши ученики спасли наше королевство! Вы сокрушили гнездо демонов, десятилетиями отравлявшее нашу столицу! Именем Армана, я объявляю вас героями!

Зал взорвался. Крики, свист, топот ног, звон бокалов и аплодисменты слились в единый гул, от которого закладывало уши. Я стоял, чувствуя, как этот гул омывает меня с головой, и улыбался той самой наглой, ленивой улыбкой, которую я отточил за годы жизни на грани. Она была моим щитом, маской, за которой я мог спрятать дрожь в коленях и неуверенность.

— Это не мы, — шепнул Хелвард, и его голос, искаженный маской, казался доносившимся из-под воды. — Это все Глеотхайн. Он все подстроил. Каждый шаг, каждое слово, каждый вздох этой толпы.

— Знаю, — ответил я, широко улыбаясь застывшей в рукоплесканиях придворной даме. — Но я все равно наслаждаюсь моментом. В конце концов, сколько у нас еще будет таких праздников?

Король поднял руку, и шум стих, как по волшебству. Он спустился с возвышения и подошел к нам. В его глазах блестели слезы, а голос дрогнул, когда он заговорил:

— Сегодня мы не просто празднуем победу. Сегодня мы отмечаем рождение новой эпохи. Эпохи, в которой тьма больше не будет править нашим миром!

Он положил свою тяжелую, теплую руку на плечо Глеотхайна. Архимаг почтительно склонил голову, но я заметил, как его пальцы на мгновение сжали посох сильнее обычного. Этот жест не был уважением. Это была маскировка.

— Вы останетесь на бал, — сказал король, улыбаясь нам. — Вы должны отдохнуть. Вы заслужили это.

— Мы примем вашу щедрость, ваше величество, — ответил Глеотхайн, и его голос был ровным, как гладь горного озера, скрывающая под собой бездну.

Музыка заиграла вновь — легкая, танцевальная, заставляющая сердца биться быстрее. Пары выплывали в центр зала, кружась в водовороте цветов и сверкающих камней. Я же чувствовал себя чужим, пришельцем из мира теней. Мое место было на крышах, в темных переулках, где ветер шепчет о кражах и опасностях, а не среди этих шелков, где даже воздух казался приторным от лести.

Я отошел к колонне, держась в тени, и принялся наблюдать. Это была старая привычка — изучать пространство, искать выходы, запоминать лица. Придворные делились на группы: старые аристократы, чьи рода древнее самого королевства, держались особняком, поглядывая на нас с плохо скрываемым презрением. Новое дворянство — купцы, разбогатевшие на торговле с Гальтером, — толпилось вокруг короля, ловя каждое его слово. А где-то в стороне, у высоких стрельчатых окон, стояли те, кто пришел сюда не ради праздника, а ради информации: шпионы, информаторы, посредники. Я знал этот тип. Когда-то я сам был одним из них.

Но судьба, как всегда, решила подшутить надо мной в самый неподходящий момент. Она любила такие иронии: поставить вора в центр бала, а беглеца — лицом к лицу с его прошлым.

— Господин Халлас, — раздался рядом голос, мягкий, как бархат, и с легкой, дразнящей насмешкой.

Я обернулся. Передо мной стояла девушка. Совсем юная, едва ли старше шестнадцати, но в ее взгляде уже читалась та острая, пытливая зрелость, которая бывает только у тех, кто рано познал цену словам и взглядам. Ее черные волосы были собраны в аккуратный, безупречный узел, открывая тонкую шею и аристократический профиль. Платье из темно-синего бархата облегало ее хрупкую фигуру, словно вторая кожа, а сапфировые глаза смотрели на меня с живым, почти кошачьим любопытством. Она держала в руках веер из слоновой кости, и ее пальцы — тонкие, унизанные кольцами — то раскрывали, то складывали его с легким щелчком. Я заметил, как она нервничает: движения были чуть быстрее, чем требовал этикет, а на щеках проступал румянец, который она пыталась скрыть, наклоняя голову.

— Лавия Гесингер, — представилась она, приседая в легком реверансе, от которого ткань ее платья мягко заструилась. — Внучка графа Гесингера.

Я внутренне напрягся, как струна. Гесингер. Старый род, владеющий рудниками альдера, дарящими королевству несметные богатства. Род, окутанный темными слухами, суровыми традициями и историей, в которой каждый камень пропитан кровью. Я слышал о них. О графе, который, как говорили, мог одним взглядом заставить человека признаться в самом сокровенном.

— Очень приятно, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление небрежно, словно я каждый день беседовал с внучками графов. — Халлас. Просто Халлас.

Девушка улыбнулась. В ее улыбке было что-то озорное, почти дерзкое, словно она знала тайну, которую не спешила раскрывать. Она сложила веер и легонько хлопнула им по своей ладони — жест нетерпения, выдавший ее с головой.

— Просто Халлас? — переспросила она, и в голосе ее зазвенел смех. — Тот самый, кто уничтожил гильдию «Черный павлин»? Тот самый, кто спас Водохранилище, рискуя своей шкурой? — Она наклонила голову набок, изучая меня, и в этом жесте было столько грации и вызова, что я почувствовал, как у меня пересохло в горле. — Вы слишком скромны для героя.

— Я не герой, — ответил я, и это была чистая, неподдельная правда. — Я просто оказался в нужном месте в нужное время. И выжил, в отличие от некоторых.

— Ах, вы так говорите, — она рассмеялась, и ее смех был подобен звону маленьких, хрустальных колокольчиков, разбивающих тишину зала. — Мой дедушка утверждает, что удача — это не случайность. Это результат подготовки. И он редко ошибается. — Она кивнула куда-то в сторону, и я проследил за ее взглядом.

Граф Фальтер Гесингер стоял у мраморной колонны, опираясь на тяжелую трость с резной головой в виде волка. Его черная шерсть с обильной сединой была аккуратно причесана, янтарные глаза горели холодным, оценивающим огнем. Одно ухо, разорванное надвое — старая рана, полученная, возможно, в той битве, которая сделала его тем, кем он был — не скрывалось ни под мехом, ни под временем. Он смотрел на меня тяжелым, пронизывающим взглядом, и я чувствовал, как каждый его взгляд сдирает с меня слои лжи, одну за другой, как шелуху. Рядом с ним, в тени колонны, стоял человек, которого я сначала не заметил. Он был одет во все черное, и его лицо — бледное, с острыми чертами — казалось почти невидимым на фоне темной ткани. Слуга. Или не слуга. Я знал этот тип. Тень. Убийца.

— Он выглядит очень… дружелюбно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беспечно. — Как старый кот, который готов выпустить когти в любой момент. Даже на балу.

Лавия снова рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли притворства.

— Не бойтесь его. Он только кажется суровым. На самом деле он просто волнуется за меня. Я его единственная внучка, а здесь, на балу, так много опасных молодых людей, готовых украсть не только сердце, но и состояние.

Она протянула руку и коснулась моего локтя. Ее пальцы были теплыми, мягкими, и от этого прикосновения по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с испугом.

— Потанцуем? — спросила она, и в ее глазах заплясали озорные искорки.

Я замер. Танец? Я, вор, прятавшийся по крышам и подворотням, чувствующий себя как рыба в воде только в темноте? Это было выше моих сил. Я умел красть, убивать, выживать. Я мог проскользнуть незамеченным мимо сотни стражников. Но танцевать? Это было за пределами моего понимания.

— Я не умею танцевать, — честно признался я, чувствуя, как мои щеки начинают гореть под ее насмешливым, но не злым взглядом.

— Это неважно, — улыбнулась Лавия, с силой потянув меня за собой в центр зала, где кружились пары. — Просто делайте, что я говорю. И не наступайте мне на ноги. Это единственное правило.

И я сделал.

Мы вплыли в водоворот танца. Музыка ускорилась, заиграла ярче. Лавия встала напротив меня, положила одну руку мне на плечо, а другую взяла в свою. Я чувствовал себя неуклюжим, как рыба, выброшенная на берег, как марионетка с оборванными нитями. Мои ноги двигались неправильно, руки дрожали, и я то и дело наступал ей на туфли из тонкой кожи. Я чувствовал, как пот выступает на лбу, как воротник камзола становится тесным. Я слышал, как кто-то из придворных прыснул в кулак, и кровь прилила к лицу.

Но она не обращала на это ни малейшего внимания. Она смеялась, кружилась, и ее глаза сияли.

— Вы удивительно неуклюжий, — сказала она, когда я в очередной раз споткнулся, едва не увлекая ее за собой на пол. — Для того, кто способен бегать по крышам и красть бесценные артефакты, это невероятно.

— Крыши и танцы — это принципиально разные вещи, — буркнул я, сосредоточенно глядя себе под ноги. — На крышах я знаю, куда ступать. Здесь я чувствую себя слепым котенком.

— Тогда доверьтесь мне, — прошептала она, сжимая мою руку. — Я поведу.

И она повела. Ее тело было легким, словно пушинка, и я чувствовал, как ее энергия, ее уверенность передаются мне, проникая сквозь страх и неуклюжесть. Я начал двигаться свободнее, шаг стал увереннее, и через несколько минут мы уже кружились в танце, как настоящие партнеры. Музыка захватила меня, и я забыл о том, что я вор, что я чужой в этом блестящем мире, что вокруг нас сотни глаз, готовых осудить каждый мой жест. Я просто танцевал, и в этом движении была свобода.

Лавия улыбалась, и ее пальцы, лежавшие на моем плече, слегка сжались. Я чувствовал, как ее дыхание касается моей щеки, как ее сердце бьется в такт с моим. На мгновение мне показалось, что весь зал исчез, остались только мы — два существа из разных миров, соединенные музыкой и танцем.

И в этот момент я почувствовал на себе тяжелый, ледяной взгляд, пронзивший меня до самых костей. Граф Гесингер стоял у своей колонны, скрестив руки на груди, и его янтарные глаза горели холодным, оценивающим светом. Он смотрел на меня, на свою внучку, на наши сплетенные руки, и его лицо оставалось каменным, непроницаемым, как лик статуи древнего бога. Но я чувствовал, что он видит меня насквозь. Он видел вора. Он видел полукровку. Он видел того, кто, по его мнению, не достоин даже дышать в одном зале с его внучкой, не то что держать ее за руку.

Лавия, почувствовав мое внезапное напряжение, слегка наклонилась ко мне, и ее дыхание коснулось моего уха:

— Не обращайте внимания, — прошептала она. — Он всегда такой. Он просто не доверяет чужакам, как все старики.

— Он прав, — ответил я, и мой голос, неожиданно для меня самого, прозвучал глухо, почти хрипло. — Я действительно чужак в этом мире. Я не принадлежу ни к знати, ни к тем, кто пьет с ними вино.

— Теперь вы герой, — сказала она, и в ее голосе была странная, уверенная твердость. — И вы здесь. Это уже начало. Все остальное — просто детали.

Танец закончился. Мы остановились в центре зала, и я почувствовал, как все взгляды устремлены на нас. Кто-то улыбался, кто-то шептался, чьи-то глаза метали молнии осуждения. Но я не обращал на них внимания. Я смотрел на Лавию, и в ее сапфировых глазах я видел отражение того, чего у меня никогда не было. Надежды. Возможности. Будущего.

— Спасибо, — сказал я тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. — За танец. За то, что не дали мне упасть на глазах у всей этой знати.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась она, и ее улыбка была похожа на луч света, прорезающий сумрак. — Если захотите повторить — я буду здесь. Или в том месте, где меня можно будет найти. Вы умный человек, Халлас. Вы найдете меня.

Она развернулась и ушла, оставляя меня одного, стоящего в самом центре зала, под сотнями любопытных взглядов. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как мои руки все еще дрожат, как в груди пульсирует странное, новое чувство. Музыка играла, пары кружились, а я стоял и чувствовал себя как никогда живым — как будто только что родился заново.

Но я знал, что эта ночь — лишь начало. И что тьма, которую мы победили вчера, была лишь тенью, предвестником того, что надвигалось с севера. Ветер перемен уже дул, принося с собой запах грядущей бури.

И когда я повернулся, чтобы найти своих спутников, я снова встретился взглядом с графом Гесингером. Он стоял там же, где и прежде, его руки были скрещены на груди, а янтарные глаза горели холодным, предупреждающим огнем. Он не произнес ни слова, но я отчетливо понял его послание, высеченное в самом воздухе:

«Осторожно, кот. Ты играешь с огнем. И этот огонь может сжечь тебя дотла».