Сириус. Легенда

***

«Никто из них не верит в меня… Конечно, ведь сама судьба указывает, что этот путь не для меня», — стиснув челюсть, думал он, глядя на плечистые фигуры членов Совета. — «Ну ничего… я покажу им. Покажу, что достоин быть среди них».

— Дорогие мои! — громогласно, но ласково возгласил Старейшина. Он медленно вынул руки из широких рукавов черной мантии и воздел их в приветственном жесте, словно благословляя собравшихся. — Вижу, все испытуемые на месте. И нам — пора бы уже начинать.

Шумная толпа учеников мгновенно затихла, сомкнулась перед возвышением и приготовилась внимать словам старца. Несколько мгновений тот обводил всех внимательным взглядом, а когда заговорил, голос его звучал одновременно торжественно и печально, будто разделяя с ними всю тяжесть предстоящего пути:

— Кажется, только вчера я приветствовал вас с первым школьным днем… и вот уже настал день вашего первого Испытания. За три года учебы вы не раз слышали о нем, но позвольте мне вновь напомнить и приоткрыть суть того, что вас ждет.

С древнейших времен человек стремился познать мир: заглянуть за горизонт, разгадать тайны, увидеть невидимое и, главное, — преодолеть предел своих возможностей. Во всей истории лишь немногим удалось добиться этого, и одним из таких является основатель нашей общины. А этот прекрасный остров, в свою очередь, стал благодатной почвой для тех, в ком может пробудиться особый талант. Именно поэтому все мы здесь можем наблюдать явление, ставшее для нас обыденностью. «Что же это такое?» — наверняка задавались вы вопросом. И я отвечу.

Глаза учеников жадно расширились. Старейшина сделал шаг вперед, почти к самому краю возвышения, и голос его зазвучал еще более проникновенно:

— Все в этом мире есть энергия. Энергия лежит в основе всего. Она пронизывает все сущее, присутствует везде и всегда. Да, дорогие мои, даже в вас и даже сейчас. И то, что вы можете наблюдать в некоторых из наших братьев — есть ничто иное, как переход одной формы энергии в другую.

Энергия… Да, именно так мы называем это явление. Но, несмотря на то что некоторые представители нашей общины умеют пользоваться ею, постичь ее тайну до конца нам так и не удалось. И, возможно, не удастся никогда. Ведь Энергия — как вода, льющаяся из источника: мы можем поднести к ней руку и ухватить несколько капель, но остальная часть пронесется мимо нас. Однако не отсутствие знаний является нашей главной сложностью. Главная трудность — в самом обучении: это чрезвычайно опасный процесс. Поэтому мы вынуждены использовать все возможные способы, чтобы повысить шансы и снизить риски. В первую очередь, годы практики показали нам, что первостепенным для Энергии является прочный сосуд.

Старейшина провел взглядом по стройным рядам учеников и их напряженным лицам и с легкой тяжестью в голосе добавил:

— Ваше тело и есть этот сосуд. Неподходящий — обязательно треснет. И когда это случается… исход всегда печален. Я знаю, в вашем возрасте сила и удивительные способности кажутся притягательными. Но, копнув чуть глубже, вы поймете, как тяжела эта ноша. И именно часть этой ноши вы и ощутите на вашем первом Испытании. Для нас же оно станет зеркалом — вашей воли, силы, выносливости и того, насколько крепок ваш сосуд.

Старейшина вдохнул, и голос его вновь обрел торжественную мощь:

— Итак! Послушайте внимательно, в чем состоит ваша задача! А именно: от этого места вам надлежит добраться до точно такого же каменного круга, но расположенного на южном мысе нашего острова. На седьмой день, до захода солнца, вы должны быть там. Предостерегаю! Путь этот проходит через дикие и опасные края! Не раз и не два ваша жизнь окажется под угрозой! Думайте! И вспоминайте все, чему вас учили! А если в какой-то момент окажетесь в опасном положении или решите, что эта стезя не для вас — немедленно сходите с дистанции! Громко позовите на помощь, и наставники, которые будут поблизости, придут к вам. Помните об этой возможности, ибо она может спасти вашу жизнь. Но также помните о том, что наши силы ограничены и мы не можем следить за каждым из вас. Так что повторю еще раз: будьте предельно осторожны.

Тишина, наступившая после речи Старейшины, опустилась на всех словно тяжелый покров. Если раньше многие ученики старались выглядеть уверенными, то после оглашения задачи на их еще совсем юных лицах отчетливо проступали удивление и тревога. Выждав несколько мгновений, чтобы слова глубже укоренились в сознании, старец спокойно закончил:

— А теперь следуйте за наставниками. Они отведут каждого из вас к месту, откуда начнется ваш путь. Да благоволит вам успех, мои маленькие друзья. Да начнется Испытание!

Как только слова растворились в утреннем воздухе, с разных сторон возвышения вышли мужчины в длинных плащах. Ученики робко переглянулись, тихо пожелали друг другу удачи и начали расходиться, следуя за провожатыми. Вскоре на площадке не осталось никого, кроме него. И пока он растерянно вертел головой, пытаясь понять, в какую сторону лучше отправиться, над ним раздался голос Старейшины:

— А ты, дружочек, останься-ка здесь. Отсюда и начнешь.

Ласково улыбнувшись, старец перевел взгляд вдаль, и морщины на его лице тревожно напряглись. Мальчик же постарался использовать это время, чтобы наполниться решимостью и заверить самого себя, что он обязательно пройдет весь путь, каким бы сложным он ни был.

Но внутри уже шевелился червь сомнения. И до этого момента каждая мысль об Испытании была волнительной для него. Но теперь, услышав условия, сердце сжалось, будто его сдавила невидимая рука. Отправляться в ту девственную часть острова, о которой он ничего не знал, без снаряжения, пищи и карты пугало его по-настоящему. Теперь он понимал, почему на уроке «Островография» им ничего не рассказывали о «хвостике запятой», почему участок карты в этой области был пуст и почему жители всегда отшучивались, когда их спрашивали о тех местах. Все было задумано так, чтобы будущие участники Испытания пребывали в полном неведении.

— Ну все, ступай и будь осторожен, — прозвучал голос Старейшины, и ноги мальчика сами двинулись вперед. Но едва его взгляд упал на холм вдали, за которым скрывалась неизвестность, он замер. Между тем по обе стороны товарищи уже превратились в маленькие, едва различимые фигурки.

Робко обернувшись, он ощутил на себе десятки взглядов.

— Да, мой мальчик, ты хочешь что-то сказать? — спросил Старейшина, прочитав неуверенность на его лице. Но он вдруг резко выпрямился, выпятив тощую грудь так, словно в ней билось сердце льва, и, взглянув на Луксора, с пафосом произнес:

— В этот раз я не стану последним!

Не дожидаясь реакции, он уверенной трусцой побежал навстречу своей судьбе. Старейшина же с приятным удивлением приподнял брови. Его взгляд провожал мальчика чуть дольше, чем следовало, после чего он повернулся к оставшимся наставникам, чьи глаза тоже поблескивали от сказанного. На этот раз старец обратился к ним:

— Прекрасный пример горячего сердца. Однако именно горячие сердца чаще всего и губят юнцов, мешая им позвать на помощь, даже когда они стоят на грани гибели. — Он нахмурился, и лицо его стало почти суровым. — Напоминаю: с этого года мы больше не будем ждать и надеяться, что ребята сами выпутаются из трудных ситуаций. Если вы увидите, что близок критический момент, — действуйте без промедления.

Все кивнули в знак согласия.

— И еще. Хоть в теории у учителей не должно быть любимчиков, такова уж наша человеческая природа: они есть. Поэтому призываю вас: не пытайтесь облегчить их путь. Помните, что крошечная помощь сегодня может обернуться для них огромным злом завтра. Теперь идите — и следите за ними как следует.

Слегка поклонившись, большая часть мужчин направилась к лошадям, мирно пасущимся в стороне. Копыта застучали по земле, и вскоре всадники растворились в утреннем мареве. Рядом со Старейшиной остались лишь шестеро членов Совета.

— Ну а вы — свое дело знаете, — тихо сказал он им, и в следующее мгновение, покрывшись каждый своим сиянием, они со скоростью, превышающей человеческую, бросились врассыпную.

Старейшина остался один. Его взгляд снова устремился туда, где силуэты учеников постепенно растворялись вдали. В этом взгляде жила тревога, но и тихая, упрямая надежда.

***

Полчаса спустя холм был покорен. Поднимаясь по его сочным травам, он и подумать не мог, какой вид подарит ему вершина. Едва он оказался там, как застыл, пораженный картиной.

— Вот это… Проклятье…

Перед ним раскинулась пустыня — мертвая, безмолвная и бескрайняя, чьи золотистые дюны напоминали волны, тянущиеся к самому горизонту. Воздух над их гребнями дрожал от жары, будто сама земля дышала огнем. Даже океан, омывающий остров, отсюда казался лишь двумя тонкими голубыми нитями по краям мира.

«Неделю жариться в пустыне?» — ужаснулся он и машинально обернулся. Черная фигура старца была едва различима на таком расстоянии, однако ему отчего-то показалось, что тот непременно смотрит прямо на него. И это ощущение — пусть даже придуманное — внезапно придало ему сил.

«Ладно… Я справлюсь».

Он сжал кулаки и снова повернулся к пустыне, внимательно вглядываясь в сухие просторы. Дюны, дюны… Бесконечный океан песка. Лишь на горизонте угадывались смутные очертания каменистых утесов. Внизу, у подножия холма, взгляд его обрадовался неожиданной находке — тонкой нити ручейка, распадающейся на множество змеевидных рукавов, которые пересыхали где-то на востоке. Пока он спускался, разум лихорадочно пытался составить хоть какой-то план.

«Может, дойти до берега, а потом двигаться на юг? Но сколько времени это займет? Ведь я понятия не имею, какое расстояние предстоит преодолеть. Нет… Это Испытание не только на силу и смекалку, но и на выносливость. А значит, придется рискнуть и идти напрямик…»

Вскоре его сандалии коснулись влажной грязи у ручья. Течение было слабым, но вода была пригодной для питья.

«Чем опасен переход через пустыню?» — попытался припомнить он уроки по выживанию. — «Жара, обезвоживание… перегрев. Главное — защита от солнца».

Он присел на корточки, погрузил ладони в прохладную воду и жадно припал к ней губами, словно в последний раз. Затем снял тунику, оторвал от подола полоску ткани и тщательно смочил обе части в воде. Тунику он снова натянул на себя, а кусок ткани обмотал вокруг головы.

Поднявшись, он глубоко вдохнул. Ручей был для него рубежом, за которым его ожидала настоящая проверка всех его сил. Растрескавшаяся земля, тонны песка и безжалостный зной сулили множество тягот. Однако все только начиналось, и он был еще полон сил. Наконец, будто переступая невидимый порог между жизнью и смертью, он шагнул через ручей, и в сознании промелькнула волнительная, чуть пугающая, но наполненная предвкушением мысль:

«Началось».

***

Жара была такой, какой он не встречал даже на самых солнечных полянах острова. К полудню солнце показалось ему гигантским костром, разожженным мифическими богами исключительно ради его мучений. Туника и головная повязка давно высохли, и если бы не пот, струившийся по телу бесконечными ручьями, он бы уже превратился в улитку, запекшуюся в собственном панцире. Кожа горела, краснела, будто ее только что вынули из печи, а голова пылала так, что он готов был сунуть ее в песок, если бы это могло хоть как-то помочь. Но песок под ногами был раскален, как сковорода, и обжигал даже сквозь подошвы сандалий. Единственное, что немного спасало — редкие углубления между дюнами, в тени которых он мог спрятаться на минуту-другую и ощутить, как температура падает на крошечные два градуса. Однако жажда, как невидимая рука, все сильнее сжимала горло, превращая каждую минуту в настоящую пытку.

В какой-то момент он уже готов был рухнуть лицом в песок и потерять сознание, когда, взобравшись на очередную дюну, сквозь щели прищуренных глаз различил впереди темное скопление скал. Надежда вспыхнула в сердце, и он заставил себя двигаться дальше. Расстояние до скал казалось смешным, но бесконечные подъемы и спуски по склонам превращали каждый его шаг в борьбу. Понадобился еще целый час изнурительных усилий, чтобы наконец обхватить первый встречный валун и повалиться на него, как на мягкую постель.

После короткого отдыха он поднял голову. В нескольких десятках метров впереди вздымались неровные, словно застывшее тесто, скалы. Поискав удобное место для подъема, его взгляд задержался на естественных уступах, которые выглядели как ступени, вырезанные для великанов. Через несколько минут он уже стоял наверху, и первое, что он сделал — закричал: сначала едва слышно, а потом во все горло.

— Проклятье… ПРО-КЛЯ-ТЬЕ!!!

Ноги подкосились, и он плюхнулся прямо на зад. Перед глазами, уходя далеко за горизонт, раскинулась та же беспощадная песчаная бездна.

Оказавшись ближе к солнцу, он почувствовал, что буквально сгорает. В панике он закрутил головой, ища спасения, но вокруг не было ни дохлого кустика, ни даже грязной лужи — только длинная тень от скалы тянулась внизу, маня его, как прохладная тропинка. Он уже собрался спускаться, когда вдруг, поддавшись необъяснимому предчувствию, оглянулся назад — и застыл.

«Это еще что такое?..»

Он не сразу понял, что видит. Но было достаточно того, что оно выглядело как гигантское кучерявое облако, которое терлось брюхом о землю и неумолимо надвигалось прямо на него.

«Песчаная буря, что ли?.. СЕРЬЕЗНО?!»

Внезапно внутри его усталого тела откуда-то вспыхнули силы, и он почти вприпрыжку слетел вниз, прижался спиной к скале и замер, прислушиваясь к бешеному биению сердца. Его план был прост — переждать жару в укромном месте. Однако теперь все стало иначе.

«Если буря догонит меня в пустыне, мне негде будет спрятаться. А если останусь здесь… рискую застрять до завтра».

Выбора не было — нужно было двигаться дальше, надеясь, что пески окажутся милостивы, а буря сменит курс. Но прежде, чтобы хоть как-то пережить невыносимую жару, он прибег к способу, который на словах казался абсурдной шуткой, а на деле оказался необходимым для выживания. Сорвав с головы бандану, он бросил смущенный взгляд по сторонам, развернулся к скале и, недовольно буркнув:

— Ну что, учитель Беарус… вы довольны? — приспустил штаны.

Несколько минут ему пришлось разглядывать причудливые узоры скалы в ожидании, пока тело соизволит выдать хоть каплю влаги. Но в конце концов настойчивость была вознаграждена: он смочил лоскут и тут же, зажмурившись от отвращения, обмотал его вокруг головы.

— Фу-у-у… — скривился он, но уже спустя мгновение был вынужден признать: метод действительно работал, принося почти забытое чувство облегчения.

***

Собравшись с духом, он взобрался на ближайшую дюну. Но спускаться вниз не стал, а засеменил вдоль ее извилистого хребта на юго-запад — подальше от надвигающейся бури. Однако вскоре он понял, что его решение было бесполезным: песок будто жил собственной жизнью, никак не реагируя на направление ветра. Буря играла с ним, как кошка с мышонком: то отступала, то вновь бросалась за ним по пятам, «помогая» не задумываться ни о жаре, ни о жажде и заставляя бежать все дальше и быстрее.

Так продолжалось часами, пока наконец стена песка не догнала его. Она не была столь свирепа, чтобы сбить с ног, но ее напора хватало, чтобы изматывать до последней капли. Мириады песчинок липли к телу, секли кожу, пробирались под одежду, а мир превратился в сплошную коричнево-желтую муть, в которой едва было возможно дышать, видеть и думать. Даже туника, натянутая на лицо в качестве маски, не облегчала его мучений.

В какой-то момент его уставшие ноги заплелись в рыхлом склоне. Он споткнулся, рухнул и кубарем покатился вниз, взметая за собой фонтаны песка. Достигнув дна, он не нашел в себе сил подняться — и так и остался лежать, засыпаемый сухим дождем.

«Кажется… Полдня… это весь… мой… предел…»

«Предел?..»

Кулак, как молот, рубанул песок. Зернистая масса лишь вздрогнула и тут же осела, но он уже почувствовал опору. Сквозь зубы, облепленные пылью, вырвался сдавленный рык раненого, но не сдающегося зверя, и он, дрожа от напряжения, начал поднимать себя на руках.

«Нет уж… Еще не все!»

Он с яростью поднял голову — и тут же вздрогнул. Сквозь вихрь пыли, словно тень, сотканная из самого песка, проступил силуэт. Сначала ему показалось, что фигура приближается, но теперь она стояла неподвижно, как немой наблюдатель — или смерть, пришедшая проверить, готов ли он.

Несмотря на пекло, по спине пробежал холодок. Он рывком вскочил на ноги, шарахнулся в сторону и почти вслепую побрел прочь. А когда инстинктивно обернулся — там, где мгновение назад ему мерещилась фигура, уже не было ничего, кроме танцующего песка.

«Великолепно! Я схожу с ума! Спасибо, пустыня, что делаешь мой путь таким увлекательным…»

Он снова побрел наперекор буре, выставив локти перед собой, будто мог разрезать вихрь этим костлявым тараном. И вдруг, как по волшебству, стена песка перед ним распахнулась, словно тяжелые шторы, и он вывалился из ее душного чрева прямо в вечер. Ветер еще пару раз взвихрил песчинки за его спиной, но скоро все стихло — будто никакой бури и не было вовсе.

Недоуменно сняв бандану, он вытряхнул из нее целую пригоршню песка и принялся оттирать лицо, которое покрылось засохшей коркой. Затем, когда сухой язык потерся о пересохшие губы и разум, освободившись от борьбы с бурей, снова напомнил о жажде, он отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи.

— Нет воды — нет и мысли. Просто… идем… дальше, — беззвучно пробормотал он и, пошатываясь, как пьяный отец, двинулся вперед.

К ночи пустыня начала меняться. Когда солнце наконец скрылось за горизонтом, пески, что еще несколько мгновений назад пылали, как раскаленные угли, начали стремительно остывать, превращаясь в бескрайнюю ледяную пустыню. И если днем он не мог остановиться из-за жары, то с наступлением ночи движение стало единственным средством согреться. Раскатанные до щиколоток штаны и обхватывания себя руками помогали недолго, и вскоре холод пронзил его до костей. Тогда зубы застучали в ритм шагам, став единственным звуком, доказывающим, что он еще жив.

В какой-то миг время для него окончательно рассыпалось, утратив форму и смысл. Мысли вязли, как в тесте, минуты растягивались в вечность, а часы пролетали, как едва уловимые искры мгновений. Несколько раз он падал в песок, и тот встречал его, как жесткая, но удивительно манящая постель. Сон подкрадывался мягко, словно кошка, но каждый раз, готовясь провалиться в сон, он невольно бросал взгляд на звезды, между которыми плыли разноцветные волны — символы его мечты.

— Мечты… — хрипел он, с напряжением выталкивая слово из пересохшего горла, затем поднимался и заставлял себя идти вперед сквозь блестящие, словно россыпь алмазов, пески.

***

Первые лучи коснулись его так неожиданно, что он резко замер, будто пробудившись от глубокого сна наяву. Подняв голову, он с удивлением заметил, что волны на небе уже исчезли, а из-за горизонта ему подмигивает край раскаленного диска.

«Ну здравствуй, солнышко… Ты не спешило…»

Перед ним высилась дюна — настоящий гигант, загораживающий путь. Мысль о том, что ему, такому уставшему, придется карабкаться на эту громаду, вызвала у него горькую гримасу. Но выбора не было.

Мышцы ног жгло, как от огня, а легкие горели, требуя воздуха, которого вечно не хватало. Где-то на середине подъема он рухнул на четвереньки. Пальцы впивались в мягкий песок, мысли, те немногие, что еще оставались в голове, умоляли остановиться, но он упрямо полз все выше, словно грузный жук, ползущий на фоне бледнеющей луны. Внутри уже не было ни надежд, ни иллюзий — он был уверен: достигнув вершины, увидит все те же безжалостные пески, что будут снова жарить его днем и морозить ночью. Но когда он, почти теряя сознание, все же добрался до гребня, перед глазами раскрылась картина, от которой он на миг позабыл обо всем.

Впереди, всего в нескольких сотнях шагов, над землей вздымались скалы — внушительные и величественные, сияющие в рассветных лучах солнца так, будто они были сделаны из горящих углей. Но вид этот был настолько чужд и непостижим, что он не сразу мог поверить своим глазам. Эти скалы не могли быть творением природы — по крайней мере, не той природы, к которой он привык.

Первое сравнение, пришедшее ему в голову, было до смешного простым: будто великан-дитя, играя с гигантскими кубиками, построил из них все, на что хватило его буйной фантазии. Кубы, будто вырезанные, возвышались над землей, образуя причудливые башни, арки, ступенчатые пирамиды и даже целую стену, слои которой противоречили друг другу, нарушая саму логику камня. Вокруг лежали хаотичные обломки скал, больше похожие на строительный мусор, чем на следы естественного разрушения. Все это создавало ощущение, будто здесь когда-то был древний город неведомой цивилизации, чья жизнь остановилась в самый неожиданный момент.

Картина завораживала и одновременно сбивала с толку. В голове царил полный диссонанс, но странная смесь природы и чего-то разумного манила его так сильно, что, позабыв об усталости, он жадно впивался взглядом в каждую деталь. И это стало его ошибкой.

Издав изумленное, почти детское «ох!», он слишком сильно подался вперед. В тот же миг руки, ослабленные усталостью, скользнули по осыпающемуся склону, и он, кувыркаясь, словно бочка, покатился вниз.

На этот раз отключиться ему не позволил песок, безжалостно забивший нос, рот и горло. И если бы не жесткий кашель — такой, будто он пытался выкашлять половину пустыни — он мог бы даже порадоваться, что спустился вниз так быстро.

«В-вода…» — беззвучно пошевелил он иссохшимися губами, протягивая дрожащую руку к скалам. — «Там… должна быть… вода…»

Но спасение оказалось ближе, чем он думал. Стоило ему доползти до первого куста, как взгляд его прояснился: толстые, мясистые листья, покрытые капельками утренней росы, оказались пригодны для питья. Жадно он сорвал несколько листьев, забил ими рот и с хрустом зажевал вместе с песком. Затем завалился на спину и с блаженством закатил глаза, смакуя горьковато-сладкий сок и приговаривая что-то нечленораздельное.

Когда первые муки жажды отступили, на него обрушилось непреодолимое желание уснуть прямо здесь. Но солнце, поднимавшееся все выше, уже начинало обжигать лицо, будто печь на медленном огне. Вздохнув, он собрал остатки сил, поднялся и, шатаясь, добрел до стены, сложенной из огромных кубов, отыскал в ее тени узкую расселину и буквально рухнул внутрь.

Мир тут же провалился в темноту — так же, как и первые сутки Испытания.

***

— М-м-м… о-о-х…

Голова была тяжелой, как булыжник, и болела так, словно во сне по ней без устали колотили молотком. С усилием он заставил себя открыть глаза, высунуть голову из-под укрытия и взглянуть вверх. Солнце стояло высоко — день был в самом разгаре. Тяжело вздохнув, он, точно вялая ящерица, медленно и неуклюже выполз из своего укрытия, чувствуя, как каждый мускул протестует против этого решения.

— Что это ты там делаешь?

Он резко обернулся. Солнце ударило в глаза, и, прищурившись, он попытался рассмотреть фигуру, возникшую словно из ниоткуда.

— Риксус! — радостно и невнятно пробормотал он, с надутыми, как у жабы, щеками.

Перед ним стоял его одноклассник — чуть выше ростом, худой, но все же не такой худой, как он сам. Из-под банданы выбивались завитки русых кудрей, обрамляя лицо с тонкими губами и хитрыми карими глазами. Кожа была так же обожжена солнцем, и в каждом движении сквозила усталость. Но усталость эта лишь подчеркивала его самодовольную ухмылку, что цепляла, как крючок.

— Так что ты там делаешь? — повторил Рикс, будто наблюдая за чем-то смешным.

Он смущенно опустил глаза, прожевал то, что было во рту, и, с трудом сглотнув, пробормотал:

— Хочешь пить?

Рикс скосил взгляд на мутную лужицу, притаившуюся меж камней и кустов.

— Это ты эту жижу, что ли, пьешь? — спросил одноклассник голосом, в котором смешались отвращение и любопытство.

— Нет, конечно! — возмутился он. — Здесь есть слизни. Они неплохо утоляют жажду…

— Слизни? — Рикс поджал губы и наморщил нос. — М-м-м… нет. Пока не хочу.

— Нет? Тебя что, не мучает жажда?

— Да пока не очень. Напился в оазисе.

— О-о-оазисе?! — чуть не поперхнувшись, переспросил он.

— Ну да, — просто ответил Рикс. — Мы с ребятами там и пили, и купались, и… — он замолчал, заметив пустой, отрешенный взгляд друга. Ухмылка на миг соскользнула с лица, и он с удивлением спросил: — Так ты там не был?

— Ну-у… Сначала я шел ко всем оазисам, которые видел. Но они оказывались лишь миражами. И так как это удлиняло мой путь, я перестал обращать на них внимание…

— Э-э-эх! — с сочувствием покачал головой Рикс, присаживаясь на ближайший камень и наблюдая, как его товарищ разыскивает очередного слизняка. — Мне тоже мерещились миражи. Но пить хотелось так сильно, что я бродил от одного к другому, как осленок за морковкой, даже не думая, удлиняет это мой путь или…