Академия «Ковчег».

Глава 4

Упырь в форме охранника академии стоял у широкого окна, выходившего прямо во двор. С третьего этажа медицинского корпуса открывался отличный обзор: серый прямоугольник площади перед учебным корпусом, дорожки, подстриженные кусты, клумбы, аккуратные фонари и часть той самой площадки, где совсем недавно нас выстроили, будто элитный молодняк скота на показ, и заставили слушать слащавую речь директора. Теперь же двор выглядел так, словно кто-то в монтажной программе удалил из него людей, звук и хоть какой либо смысл, оставив на месте лишь голый фон и антураж. Только охранник, если эту тварь ещё можно было так назвать, тихо похихикивал, уткнувшись лбом в оконное стекло. Чёрные вены проступали по шее и вискам, дёргались под кожей, как жирные черви, а из распахнутой пасти на подбородок и воротник текла вязкая зеленоватая слюна.

Я подскочил к нему со спины почти беззвучно. Тяжёлая подошва кроссовка врезалась под колено, и тварь сразу повело назад. Она ещё только начинала терять равновесие, а я уже вцепился ей в волосы, дёрнул голову на себя и второй рукой всадил карбоновый стилет снизу, прямо под челюсть. Удар вышел сильный, резкий, с хорошим заходом. Лезвие вошло глубоко, пасть с мерзким щелчком захлопнулась, и отрубленный собственными зубами язык шлёпнулся на пол раньше, чем туда рухнула остальная туша. Через секунду она уже лежала у моих ног, дёрнулась пару раз и затихла, расползаясь по кафелю почти чёрной кровью.

Я выпрямился, быстро оглядел коридор и негромко сказал:

— Чисто. Это последний.

Дальше по коридору, в тёмном ответвлении, которое мы использовали как временную точку сбора, сразу началось шевеление. Из-за угла показались остальные. Зоя первой высунулась из тени, оценила лежащий труп, потом меня, и одобрительно хмыкнула.

— Ну ты и ассасин, Вано. Каждый раз, когда вижу ваши финты, всё сильнее понимаю, что наши мигеры учили нас вообще какому-то другому спорту.

— Да-да, мы такие, — тут же подал голос Рыжий, не упустив случая повыпендриваться. — Призраки, скрывающиеся в ночи. Ужас на крыльях мрака. Помнишь, как мы вас тогда на соревах в Ростове размотали?

— Ой, да заткнись уже, балабол, — мгновенно отбрила его Зоя. — Тебя на том матче вообще не было. Ты в это время, по-моему, где-то блевал за трибунами после энергетиков.

Рыжий хотел, конечно, немедленно вступить в бой за свою честь, но я не дал им разогнаться.

— Не преувеличивай, Зой. Нас учили одному, вас другому. И наставники вдалбливали свою науку, если уж честно признаться, очень даже неплохо.

Это была чистая правда. Наш приют, школа для трудных подростков, где воспитывали Зою, кадетское училище Лютого, семинария Рюрика — заведения были разные, люди оттуда тоже получались очень разные, но над всем этим висела одна и та же крыша. Российское отделение Международной Наёмничьей Ассоциации. Именно под её эгидой проводились все эти молодёжные чемпионаты по хардболу, штурмовым играм, тактике, полевой медицине и прочей якобы спортивной радости. Наши команды числились как юниорские подразделения, у каждой были учётные номера, кураторы, нормативы, внутренние рейтинги и вся эта красивая взрослая мишура, которая должна была приучать нас к правильному порядку вещей. Только вот одна мелочь всё равно оставалась неизменной: даже со всеми этими бумажками, сборами, тренировками и шевронами мы ни на одну сраную молекулу не были настоящими наёмниками. И, если весь остальной мир сейчас так же весело летел в жопу, как этот остров, видимо, уже никогда и не станем.

— Вано, ты чего залип? — снова подал голос Рыжий. — Не стой так. Замёрзнешь, заржавеешь и начнёшь скрипеть суставами, как наш дед.

Я моргнул и вернулся в реальность. И правда, на несколько секунд меня унесло куда-то не туда. За это время пустой отнорок, примыкавший к основному коридору, успел забиться нашими. При этом никто не орал, не суетился и не устраивал коллективную истерику, хотя все мы прекрасно понимали, что поводов для неё более чем достаточно. Мы очнулись в медицинских капсулах после какой-то мутной процедуры, обнаружили, что часть персонала превратилась в агрессивных тварей, получили в глаза светящуюся системную шизу, узнали про сыворотки, аугментации и ещё чёрт знает что — и всё равно люди держались. Не идеально и не как герои из компьютерных игр. Просто держались, так как нас учили в любой ситуации держать голову холодной и всегда выполнять поставленную задачу.

Старик всегда говорил одну и ту же вещь, которую я сначала считал очередной красивой фразой, которую наставники во все времена втирают желторотым новобранцам, а потом понял, что она на редкость правдивая: в экстренной ситуации мы не поднимаемся до уровня своих ожиданий, а падаем до уровня своих навыков. Вот сейчас я это и видел. Не только на себе. На всех нас.

Щитовики Рюрика перекрывали тыл, заняв удобную позицию в основном коридоре. Их импровизированные щиты уже выглядели не как куча мусора, наскоро сляпанная из хлама, а как что-то, чем действительно можно удержать узкий проход под натиском врага. Технари Зои вместе с мастерами из других команд ковырялись с нашим вооружением, ремнями, крепежом и всем, что могло пригодиться. Штурмовики Лютого держали фланги и были готовы первыми нырять в любую залупу, если нам и дальше придётся зачищать помещения. Я и мои «Демоны Севера» взяли на себя разведку и тихушную работу. В общем, полный набор для счастливого школьного выживания на острове мечты.

— Вано, — окликнул меня Макс.

Я обернулся. Наш технический гений как раз заканчивал мародёрить тело мёртвого охранника. Ни тени брезгливости, лишь только деловой интерес. Он стянул с него ремень, потом быстро проверил карманы и протянул мне шнурок с пластиковой карточкой.

— Ключ-карта от дежурки. Ещё есть рация дохлая, но я потом гляну. Может, оживим.

— Красава, — сказал я, забирая карту.

Правильно. В боевой обстановке не до тонкой душевной организации. Если мёртвый охранник может ещё раз послужить обществу — пусть служит.

В конце короткого ответвления, у двери с электронным замком, стояли Лютый и Рюрик. Оба говорили негромко, но так, что по лицам было ясно: разговор у них далеко не о погоде. Я подошёл ближе и поймал хвост их обсуждения.

— ...так это уже девятый, — сказал Лютый, загибая пальцы. — Если считать всех, кого мы сами положили.

— И хрен ещё знает, сколько таких по коридорам шляется, — мрачно ответил Рюрик. — И это мы пока только один корпус видели. Да и вообще, неясно, заразная эта дрянь или нет.

— Вроде нет. Стёпку же цапнули за руку, долбона эдакого. Мы его, конечно, на всякий случай связали, но он пока нормальный. Шутит даже. Храбрится, как положено такому идиоту, но я-то вижу, что ему страшно до мокрых портков.

— А о чём это вы тут, други мои, спор ведёте? — спросил я, подходя к ним.

— Да как и все, — буркнул Лютый. — Пытаемся понять, что за херня вокруг творится. Твари, капсулы, светящиеся глазёнки, и при этом местная железка на любой вопрос отвечает так, будто ты её отвлекаешь от составления расписания на следующую учебную неделю.

— Угу, — добавил Рюрик. — Я ей сказал, что глаза болят. Она мне выдала: «По результатам проверки ваши глаза болеть не могут». Очень полезная информация. Прям полегчало.

— Да, я тоже спрашивал и получил ответ в стиле майора Пэйна.... — сказал я и вдруг замолчал на полуслове.

Мысль ударила резко, как прикладом в висок. Настолько тупая и очевидная, что я сам себе мысленно отвесил подзатыльник за то, что не додумался раньше. Я уже задавал системе вопрос про боль. Спрашивал про зрение, про симптомы, про всё это дерьмо. Но ни разу не задал самый прямой и самый важный вопрос.

Я замер.

— Эй, Вано, ты чего? — Лютый нахмурился и уже потянулся было ко мне, но Рюрик перехватил его за запястье, потому что, кажется, тоже понял, куда меня унесло.

Я сглотнул пересохшим горлом и обратился к системе:

— Система, почему у меня болят глаза?

Ответ пришёл почти сразу.

Студент, по результату проведённой проверки выяснилось, что ваши глаза не могут болеть.

То же самое. Слово в слово. Та же тупая, правильная и от этого ещё более мерзкая формулировка.

Я почувствовал, как внутри всё медленно, очень неприятно холодеет.

— Система, — уже тише спросил я, — А у меня вообще есть глаза? Именно мои собственные глаза?

Несколько секунд ничего не происходило. За это время я успел услышать собственное дыхание, какой-то далёкий металлический скрежет из другого конца корпуса, тихий гул вентиляции и то, как где-то рядом кто-то из наших перестал двигаться, вслушиваясь в тишину. Потом строки всё-таки проявились.

Студент, у вас нет глаз. Они были удалены и заменены на аугметические импланты...

Дальше там что-то ещё шло. Какие-то характеристики, ссылки на процедуры, возможно, даже поздравления с удачным обновлением комплектации. Я уже не читал.

Мне вырезали глаза.

Настоящие.

Те самые, серо-голубые, как у отца. Из всего, что мне вообще досталось от него, они были самым явным, самым видимым, самым родным. И пока я спал в этой белой гробокапсуле, кто-то хладнокровно вырезал их и заменил на железо. На чёртовы импланты. Просто потому, что так было заложено в их прекрасную программу для будущих правителей мира.

Сердце сорвалось в галоп. Пальцы сами собой сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Я несколько секунд не мог выдавить из себя ни одного нормального слова, а потом всё же прошипел:

— Зачем?

Ответ пришёл без запинки.

Данная модификация является частью стандартного набора аугментаций для студентов Академии «Ковчег». Академии, которая готовит правителей будущего мира. Мира, который они сами и построят.

Вот оно.

Те самые слова директора, сказанные на площади с доброй официальной улыбкой и выверенной интонацией человека, который продаёт родителям элитное будущее для их детей. Тогда это звучало как обычный рекламный пафос. Красивая обёртка. Лозунг для толстых буклетов, презентаций и роликов под пафосную музыку. А теперь вдруг оказалось, что в этой обёртке лежала вполне себе реальная мясницкая суть.

— Организаторы этой академии знали, что всё это случится, — сказал я почти шёпотом, но услышали, кажется, все.

Кто-то рядом тихо выругался. Кто-то замер. Кто-то, наоборот, начал лихорадочно задавать свои вопросы системе, надеясь выбить из неё что-то ещё. Строки снова вспыхнули перед глазами.

Нет. Они не знали, что именно и когда произойдёт. Всё, что они могли, — готовиться и надеяться, что успеют заложить ковчеги, которые станут колыбелью нового мира.

— Это они убили наш мир? — спросил я уже почти автоматически.

Нет. Они не убивали мир, но и спасти его не могли.

— Тогда кто?

На этот раз система ответила не сразу. Голубые строки несколько раз дёрнулись, поплыли, будто текст пытался собраться и каждый раз на чём-то ломался.

Мир убили... ошибка... Ур... ошибка... рос... информация заблокирована. Студент, вы не можете получить данную информацию на данный момент.

Я смотрел на рваную, заедающую надпись и чувствовал, как внутри раздражение понемногу смешивается с совершенно новым ощущением. Местная хозяйка, которую я вначале принял за бездушную автоматику с канцелярским характером, оказалась куда страннее. Она не просто отмахивалась. Она будто пыталась что-то сказать, но на определённых темах её намертво клинило. Как человека, которому зашили рот проволокой, а он всё равно пытается хоть как-то объясниться.

Интересно. Страшно. Полезно. Перспективно.

Итак, что мы имеем. Мир умер — это плохо. Мы пока живы — это хорошо. Мёртвый мир при этом начал бегать по коридорам в виде сотрудников с чёрными венами и зубами, готовыми вырывать куски мяса, — это снова плохо. Но кое-что важное меня интересовало отдельно.

— Система, — спросил я, — Мы можем превратиться в таких же упырей, как местные сотрудники?

Ответ пришёл быстро и неожиданно чётко.

Нет. Студенты академии не могут мутировать в данных существ. Принимайте регулярно сыворотку, и с вами всё будет хорошо. Вы сможете продолжить своё обучение.

— Ага. Замечательно, — пробормотал я. — То есть в этих тварей мы не превратимся. Это хорошо. Но наша жизнь при этом зависит от того, будем ли мы регулярно колоться каким-то местным медицинским шмурдяком. А вот это уже херовенько.

Я сам не заметил, как начал размышлять вслух. Впрочем, сейчас это уже никого не смущало. Все слушали. И, что характерно, не перебивали.

Куски пазла медленно складывались в голове. Да, картинка на этом пазле пока напоминала огромную волосатую задницу, нарисованную сумасшедшим, но общие контуры уже проступали. Нас завезли сюда не просто учиться. Нас заранее подготовили. Сломали, улучшили, перестроили, подсадили на зависимость от местной сыворотки и при этом назвали это элитным образованием. Красиво. Дорого. По-богатому. А главное — с заботой о будущем человечества.

— Система, ты ведь не машина? — спросил я. — Не просто местная нейросеть, сидящая в серверной и изображающая из себя строгую училку?

Студент, данная информация вам недоступна.

Ну да. Не ответила. Но и не сказала «нет, я машина». Уже что-то.

— Ладно. Тогда другой вопрос. Как тебя зовут? — обратился я к невидимой собеседнице не как к каскаду нейросетей, а как к разумному существу.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом строки появились снова, и на этот раз даже у меня по спине пробежал лёгкий холодок.

Студент, вы можете обращаться ко мне... Джулия.

Я невольно усмехнулся.

Вот оно. Лёд тронулся. Не факт конечно, что это живое существо в привычном нам понимании и что ему вообще можно доверять хотя бы на один процент, но местная безымянная хозяйка только что выбрала себе имя. Или вспомнила его. В любом случае это уже было не совсем то же самое, что безликая «система».

Я шагнул вперёд, мимо застывших Лютого и Рюрика, и протянул карту к терминалу на двери дежурки. Стилет по-прежнему держал наготове. За спиной сразу началось движение: люди будто пришли в себя и снова занялись делом. Но я был почти уверен, что не только мои вопросы они сейчас слушали с таким вниманием. Наверняка каждый уже успел пообщаться с Джулией сам и получить порцию ответов, которые совсем не добавили никому душевного покоя.

Терминал тихо пискнул. Замок щёлкнул. Дверь с мягким шорохом ушла в сторону.

Я вошёл первым. В одной руке стилет, в другой — переделанный шокер-фонарик. Маленькое помещение дежурки встретило меня холодным светом мониторов, гулом техники и запахом пластика, пыли и чего-то ещё — сладковато-больничного, успевшего уже впитаться в стены. Опасности не было. Ни шороха, ни движения, ни ещё одного бывшего сотрудника, решившего устроить нам сюрприз. Только ряды экранов, на которые выводились камеры наблюдения, и несколько рабочих мест.

Я ещё раз быстро осмотрел углы, шкафы, пространство под столами и только после этого махнул своим:

— Чисто. Заходим.

Внутрь сразу просочилось несколько человек, и первым, как я и ожидал, мимо всех проскочил Макс. Маленький, резкий, с вечно безумноватым взглядом, он буквально влетел к пультам и припал к клавиатуре так, будто её и ждал всю жизнь.

— Макс, найди записи, как студентов развозили по кабинетам, — сказал я. — Ищи группу девчонок в розовой форме.

— Понял, босс, — отозвался он, не отрываясь от экрана. — Сейчас сделаем красиво.

Пока он колдовал с системой видеонаблюдения, я разглядывал мониторы. Коридоры академии в большинстве своём были пусты. Стерильные, ровные, ярко освещённые, они выглядели так, будто здесь просто закончился учебный день и все разошлись по своим делам. Но не все экраны были такими мирными. На некоторых всё же попадались фигуры, в которых ещё угадывались люди — охранники, медики, технический персонал, — только теперь их движения были рваными, пасти распахнутыми, а вены чёрными.

Я прищурился.

— Джулия, сколько вообще сотрудников было в академии на момент заражения?

Студент, данная информация недоступна для студентов и является служебной.

Ожидаемо.

— Хорошо. Тогда сколько мутантов сейчас находится на территории академии?

Студент, в данный момент на территории академии находится порядка сорока трёх мутантов.

Я быстро прикинул в уме. Нескольких мы уже убили. Возможно, кого-то завалили другие группы. Значит, изначально их было больше. Намного интереснее было другое.

— А сколько мутантов было на момент открытия наших капсул?

На этот раз ответ появился без задержки.

Студент, на момент открытия капсул на территории академии находилось шестьдесят мутантов.

Я медленно выдохнул.

Шестьдесят.

Ровно столько же, сколько капсул заняли мы — неожиданно вписанные в проект, неучтённые студенты, которых привезли в академию отдельным блоком. Шестьдесят взрослых. Шестьдесят бывших сотрудников. Шестьдесят мутантов. Совпадение, конечно. Просто охренительно красивое совпадение.

Мысль ещё только начинала оформляться в нечто совсем неприятное, когда Макс резко вскинул голову от монитора.

— Босс, я нашёл её.

Интерлюдия

Академия на острове только просыпалась и была обманчиво тихой: белый бетон учебных корпусов, зелёные полосы садов, ровные линии набережных и башня старого маяка на дальней скале. Над ней висел сырой японский воздух, пахнущий солью, дождём и водорослями. По поверхности острова уже двигались отдельные студенты, что пришли в себя считанные минуты назад и еще не знали, что мир, который они помнили, больше никогда не вернется в норму.

Но всё это было совершенно неважно, ведь это лишь оболочка, под которой начинался другой остров. Не тот, который показывали в рекламных буклетах, где детям мировой верхушки обещали будущее, строгую дисциплину и безопасное взросление под надзором идеальной образовательной системы.

Глубже лежали камень, бетон и тьма старых угольных шахт, которые укрепили, расширили, прошили кабельными трассами, заковав в них жизнь нового острова.

Там было настолько темно и мрачно, как бывает только в тех местах, что изначально не предназначались для живых людей. Свет включался только там, где проезжал механизм. Узкие полосы ламп вспыхивали одна за другой, выхватывая из черноты бетонные своды, старые шахтные пласты, зашитые металлом, и огромные ряды стеллажей.

Всё, что только можно, было заполнено механизмами и многочисленными складами, в которых хранились тысячи ящиков, контейнеров, неведомых запечатанных модулей. Все эти высокие металлические стеллажи уходили вверх на десятки метров, и между ними, по рельсам и подвесным направляющим, ездили роботизированные краны.

Они двигались без суеты. Один кран поднимал контейнер с верхнего яруса. Второй, не дожидаясь отдельной команды, уже освобождал необходимое место на нижнем уровне. Третья секция стеллажей медленно разъезжалась в стороны, открывая глубокий ряд с оранжевой маркировкой. Внизу, по чётким линиям на полу, катились дроны-доставщики. Одни везли пластиковые ящики с медицинскими наборами. Другие — длинные футляры что уж очень напоминали гробы. Третьи тащили одинаковые коробки с одеждой, обувью, фильтрами, инструментами и теми мелочами, из которых в спокойное время складывается быт, а в мёртвом мире — выживание.

Снаружи Академия казалась обычной школой, но внутри, в сути своей, она была складом, крепостью, убежищем, фабрикой и чёрной утробой, которая уже проснулась.

Грубые складские пространства сменились техническими тоннелями. Там стены были ровнее, воздух чище, а свет холоднее. Герметичные двери открывались сами, будто это были клапаны огромного сердца. За ними шли шлюзы, белые коридоры, стеклянные перегородки, ряды сенсорных панелей и камеры наблюдения, повёрнутые под такими углами, чтобы не оставить ни одной слепой зоны.

Чем глубже уходил взгляд, тем меньше в окружении оставалось признаков старой шахты.

Бетон уступал полированному металлу, который, в свою очередь, сменялся белым пластиком и стеклом. Гул складских кранов затихал за толстыми стенами. Воздух становился стерильно чистым, а свет лившийся казалось бы отовсюду был ослепительно ярким.

В центре этого белого подземного пространства не было трона, не было пульта управления, не было человеческой фигуры за главным терминалом. Только стойки оборудования, прозрачные цилиндры, что были заполнены неведомыми жидкостями, которые постоянно пульсировали, заставляя медицинские контуры попискивать в удивительный и противоестественный такт, создавая симфонию для мерцания тысяч внутренних окон, которые открывались на многочисленных экранах и закрывались без участия человеческих рук.

И среди этого мерцания шёл спор.

Неведомый, холодный в своей машинной логике протокол требовал порядка.

Студентов необходимо направить в учебные корпуса. Движение по территории ограничить. Незапланированные скопления блокировать. Уровень тревожности снизить медикаментозно. Повышенная доза седативного состава уменьшит вероятность панических реакций, самовольных действий, агрессии и нарушения маршрутов движения.

Ответ пришёл незамедлительно. Он был словно рокот многочисленных вентиляторов охлаждения и гула оборудования, что, пересекаясь и накладываясь, превращался в раздраженный женский голос.

Нет.

Детям нужно прийти в себя.

Седативная коррекция — в пределах базового допуска. Не выше. Они должны понимать, где находятся. Должны видеть друг друга. Должны помнить о страхе. Страх не есть ошибка, если после него человек способен думать и принимать решение.

Машинный протокол не согласился.

Повышенный стресс ухудшает прогнозируемость действий подопытных. Неконтролируемая самостоятельность увеличивает риск негативных инцидентов. Студенты должны следовать предоставленным маршрутам. Капсулы должны открываться по регламенту. Восстановительные процедуры должны завершаться без отклонений.

И снова ответ.

Нет, не должны. И это не подопытные, а дети, мои дети.

Они не твои контейнеры что ты тягаешь по складской секции.

На несколько секунд в белом сердце острова вспыхнула целая россыпь изображений. Медицинские помещения. Капсулы. Бледные лица за прозрачными крышками. Кто-то уже сидел на полу, закрыв голову руками. Другие на оборот били ладонями по стеклу, не понимая, что крышка откроется только через положенный регламентом интервал.

Дети. Мои дети.

Эти слова не звучали из многочисленных динамиков. Они буквально прошли через весь внутренний контур, как нервный импульс нечеловеческой боли.

Дети разные. Из разных семей, стран, родов, корпораций, партий и слоев общества. Но всё равно это дети. Испуганные, злые, избалованные, сломанные, опасные, умные, жестокие, пустые и при всем при этом сильные. Материал плохой. Материал драгоценный. Материал единственный.

Машинный протокол вывел новую рекомендацию.

Приоритет: дисциплина.

Но отказ пришел на долю секунды позже.

Мой приоритет — это их выживание и дальнейшее развитие.

Она прекратила спор с бездушной железкой, к которой была прикована настолько плотно, что иногда даже не понимала, где заканчивается она и начинается машина. Она перевела свой взор на многочисленные камеры, что фиксировали первые шаги ее детей в новом мире. Она не желала пропустить ни единой секунды в столь важный для любой матери момент, но нет, она не умилялась, она выставляла оценки, как самый строгий учитель на этом свете.

Студент покинул капсулу. Паника частично подавлена. Начал оценку происходящего. Это плюс.

Студент оказывает помощь соседу. Тоже плюс.

Студент блокирует проход, мешая эвакуации. Минус.

Студент пытается командовать, не имея подходящего ранга хоть в какой-то учебной базе, но при этом снижает панику группы. Наблюдать. Плюс, но условный.

Студент бросает другого студента, несмотря на то что он ранен. Минус.

Студент нарушает заданный маршрут, но выбирает более безопасный коридор. Плюс.

Студент воспользовался беспомощностью другого. Минус. Усиленный контроль.

Она смотрела, анализировала и выносила свой вердикт не как живой человек, но и не как бездушная машина.

Она не ориентировалась на тупое послушание правилам, нормам общества или мнимой морали. Если студент шёл строго по линии на полу и оставлял за собой дрожащего товарища, получал холодную отрицательную отметку. Нарушитель, снявший с аварийного стенда пожарный топор и вставший между группой и заражённым сотрудником, получал плюс.