- -
- 100%
- +
Но все рассчитано верно: огни АЗС появляются даже раньше, чем я ожидал. Подхожу ближе: ни единой машины, так что придется подождать, иначе, появись в таком виде, того гляди, вызовут милицию…
Словно по заказу, на заправку заезжает целая вереница иномарок с транзитными номерами, и перегонщики шумной компанией устремляются к кассе. Стараясь не привлекать внимания, пристраиваюсь в хвост.
— Пачку «Марльборо»! — заявляю я, когда доходит очередь до меня, протягивая деньги.
Кассирше нет до меня никакого дела. Даже не взглянув, протягивает пачку и сдачу. А что должно быть странного? Бензин залил, а про курево только вспомнил.
Отхожу в сторону и жадно вдыхаю табачный дым. Автокараван дружно отъезжает. Выждав пять минут, решительно бегу к зарешеченному окошечку. В школьном театре мне говорили, что задатки актерского таланта у меня имеются… Не лучшая ситуация для теста на профпригодность, но…
— Девушка! — кричу я, стуча в окошко. — А что, ребята, которые меня подвозили, уехали?
«Девушка», годящаяся мне в мамы, с любопытством смотрит через стекло. Не давая ей ничего сказать и чертыхаясь, продолжаю:
— Сволочи! Я же им заплатил вперед! Что за день-то дурной! Еще и в грязь шмякнуться умудрился… Вы бы хоть к туалету дорожку гравием посыпали!
Наличие грязи по пути в отхожее место я успел проверить.
— У вас есть где-нибудь вода, чтоб умыться? — уже миролюбивым тоном спрашиваю я.
— Есть… Там возле ящика с песком… Краник… — отвечает сбитая с толку сонная «королева бензоколонки». — Я… я могу позвонить на станцию в десяти минутах езды, попросить, чтобы за Вами вернулись!
«Вот это, теть, ни к чему!» — думаю я, но делаю обреченный вид:
— Сто лет я им нужен, это, во-первых, а во-вторых, не думаю, что они заправляются так часто… Верно? Мыльца не найдется?
Ничего не говоря, она протягивает грязный обмылок. Что ж, и на том спасибо!
Тщательно мою измазанные руки, не забываю намылить и лицо…
Поблагодарив, возвращаю мыло.
— Ничего страшного, если послоняюсь тут? Авось кто прихватит?
— Послоняйся… — отвечает она, зевая. — Но особо не обольщайся, ездить начнут ближе к утру…
— Да, а который уже час? — интересуюсь я, демонстративно стуча по своему остановившемуся «Ориенту» китайской сборки.
— Четверть второго… Чая налить?
Не перевелись же еще добрые люди! Я редко пью чай, предпочитая кофе, но в настоящий момент готов отдать многое за глоток горячего напитка: продрог так, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не затрястись от холода, как осиновый лист.
— Если можно…
— Можно…
Через несколько минут она протягивает пластиковую чашечку, из которой идет пар. Обжигая губы, пью кажущийся самым ароматным в мире кипяток с привкусом мяты. Тем не менее, на полное доверие с ее стороны рассчитывать не приходится, иначе пригласила бы погреться.
Брожу между колонок, стараясь придерживаться менее освещенных мест, ощущая, что заправщица изредка посматривает в мою сторону.
Господи, каких-то двенадцать часов назад я был самым счастливым на свете человеком, ожидавшим в гости любимую девушку, а теперь — выжженный изнутри робот. К тому ж убийца, которого вероятно уже ищут правоохранительные органы, и человек, на которого, вне всяких сомнений, объявлена охота бандитами целого города… Гоню закрадывающиеся мысли о суициде; прикончить двух людей Шайтана, один из которых милиционер, — это и есть самоубийство!
В реальность меня возвращает рев подъезжающего грузовика — КАМАЗа с громадным фургоном. Понимая, что это шанс, подхожу вслед за водителем к окошку. Ожидаю, пока он расплатится, потом дружелюбно задаю вопрос:
— Командир, не подбросишь?
Дальше в разговор вступает заправщица: она поясняет ситуацию, в которой я оказался, и шлет проклятия на головы якобы забывших меня парней. Водитель КАМАЗа осматривает меня с головы до ног, ему явно не внушает доверия мой внешний вид.
— А чего такой грязный?
— Прогуляйтесь до туалета, всё поймете! — отвечаю с улыбкой. — Сила земного притяжения! А прачечной поблизости, как назло, нет…
Кассирша утвердительно качает головой, то ли подтверждая факт моего падения, то ли убеждая его захватить меня с собой, подальше от ее глаз.
— Ладно, залазь! — решается он. — Только тише, сменщика не разбуди!
Пока он колдует над топливным баком, устраиваюсь на малоприспособленном для путешествий сидении, отмечая взглядом всю присущую дальнобойщикам атрибутику оформления кабины — переводные картинки и наклейки из дешевой турецкой жвачки с обнаженными женщинами вперемешку с героями Шварцнеггера…
Шофер Василь Дмитриевич — так он представился — оказывается на мое счастье малоразговорчивым и совсем не любопытным, его вполне удовлетворяет придуманная история, что я — беженец и еду к родственникам, живущим в Саратове. Понимая, что возвращаться домой бессмысленно, я, заметив на двери машины надпись: «Автоколонна №1477 г. Саратов», подумал: «А почему бы не посетить этот славный поволжский город, в котором живет моя никому неизвестная знакомая…» Так сама собой родилась версия о саратовской родне. Прошло! При упоминании о родном городе Василь Дмитриевич смотрит на меня подозрительно, но потом пожимает плечами.
— Выглядишь ты, парень, как шантрапа… Считай, что повезло — другой на моем месте тебя б не взял. Мы как раз следуем в Саратов, будем завтра к вечеру на месте, одним словом, довезем, коли нужно. Думаю, Колька возражать не станет!
— Я… заплачу! — говорю ему, запинаясь.
— Это само собой! — ворчит он, и, видя, что меня бьет озноб, добавляет: — Да сними ты свой промокший свитер! Сейчас печечку включу — вмиг отогреешься! Если имеется желание, то поспи — не обижусь! Я — тот редкий случай, когда человек моей профессии не любит потрепаться…
— Курить можно? — задаю я вопрос, стягивая джемпер.
— Кури, бес с тобой! Сам я год как бросил, а Колька, тот дымит, как паровоз! Так что мне не привыкать!
Василь Дмитриевич замолкает, полностью поглощенный слежением за пустынной дорогой. Докурив, долго сижу, уставившись в одну точку, заново переживая события прошедшего дня, и лишь когда небо начинает сереть, незаметно проваливаюсь в тревожный сон.
Во сне ко мне подбегает симпатичный малыш и тянет за руку: «Папа! Ну, пойдем же! Тебя мама зовет!» Я беру его на руки, и мы идем к незнакомому дому, на крыльце которого стоит Света. Она плачет, говоря: «Я думала, что ты не вернешься! Где же ты был столько лет?»
4
Просыпаюсь оттого, что кто-то трясет меня за плечо.
— Эй, друг, перекусить не хочешь?
«Навожу резкость», пытаясь вспомнить, где я. Ах да, еду в Саратов! На меня, приветливо улыбаясь, смотрит парень приблизительно одного со мной возраста, светловолосый, с усами до самого подбородка.
— Что, выдрыхся? Не хотел тебя будить, но Дмитричу хоть из пушек пали — спит, а есть одному скучно… Пошли, угощаю! Да, кстати, меня Николаем зовут!
Он протягивает руку. Знакомимся. Есть не хочется, но отказываться невежливо, поэтому соглашаюсь. Всё тело ломит. Часы в кабине показывают без четверти девять. Спрыгиваю на землю. Оглядываюсь по сторонам: метрах в ста виднеется убогая придорожная закусочная, чуть дальше — пост ГАИ…
Типичное осеннее утро: несмотря на низко висящие облака, день обещает быть солнечным, так как местами просматривается выцветшее за лето небо. Прохладно.
— Чего замер? Пойдем! — окликает меня новый знакомый.
Плетусь за ним. Наверное, частенько они мотаются по этому маршруту, Николай знает владельцев кафе по именам. Те тоже вежливо интересуются делами. Взяв по шашлыку и стаканчику кофе, садимся за пластмассовый столик. Коля не замолкает ни на минуту, но пока я с трудом впихиваю в себя два куска плохо прожаренного мяса, он успевает съесть всю порцию и рассказать, что везут они из Молдовы яблоки, что летом, когда решили привезти абрикосы, чуть не прогорели из-за того, что те по дороге умудрились сгнить… Из вежливости, поддерживаю разговор, хотя мысленно далеко. Предлагаю расплатиться за завтрак, но он непреклонен:
— Я же сказал, угощаю!
5
Двигаемся дальше. Коля с легкостью ведет груженую машину, беззлобно матеря идущие на обгон иномарки и спящего дядю Васю, который, по его словам, устроил дедовщину, заставляя молодого водителя рулить днем, когда движение на трассе предельно оживленное. Его слегка раздражавшая поначалу болтовня начинает мне даже нравиться — она отвлекает от тяжких дум, кроме того, Николай — прекрасный рассказчик, не хуже Шурика, и вообще, он мне симпатичен.
— А ты, значит, бежишь… — переключает он свое внимание на меня, закончив повествование пикантной истории из жизни первой жены.
— Бегу! — лаконично отвечаю я, и это сущая правда…
— Надо ж, как эти мерзавцы умудрились забыть тебя? Я бы здорово осерчал! Вещей хоть никаких им не оставил?
— Ерунда! Древнюю куртку и пакет с едой! Жалеть не о чем! — вру я, что не особенно приятно, и, стараясь сменить тему, спрашиваю:
— Ну, и ты женился во второй раз?
— О! Это особенная история! Триллер, я бы даже сказал! Представляешь, женился — дурак! — на той самой, с которой меня застукала Верка. А она мне — бац! — возьми и роди через полгода двойню! Постой, говорю, ведь мы же и семи месяцев не знакомы, а та в ноги, мол, прости, Коленька, была я до встречи с тобой оплодотворена, только не знала об этом! Поразмыслил я малость, да махнул рукой, ведь детишки ни при чем! Теперь, вот, воспитываю пацана и девчонку! Они мне, как родные, да и Лариска — супруга моя нынешняя — в надежной уздечке! Помню, когда еще не развелись с Веркой…
Дальше не слушаю, а только делаю вид. За окном проносятся пожелтевшие посадки, скрывающие поля озимых, ландшафт все больше начинает напоминать степь.
Дорога в Никуда… Не думал, что когда-нибудь буду вот так мчаться навстречу неизвестности, ждущей меня в незнакомом городе. Потеряли значение слова «завтра», «скоро»… Есть только прошлое и настоящее… Есть только я, летящий в Неизвестность…
6
— Вот и приехали! Тебя где высадить-то?
— Где-нибудь поближе к центру и телефону… — отвечаю я.
— Тогда придется малость потерпеть, городок у нас хоть и провинциальный, но большой! — говорит, потягиваясь, Колька.
Он предвкушает сытный ужин и исполнение супружеских обязанностей, бормоча себе под нос: «Только бы не „красные“ дни!» Сменивший его за рулем Василь Дмитриевич с тех пор как проснулся, едва ли произнес десяток фраз, а теперь неожиданно разговорился:
— Видишь, там, справа, Волга — мать всех рек! Бывал раньше в этих краях?
Я отрицательно мотаю головой.
— Это тебе не Нил с крокодилами! Мощь! А какая рыба! У брата в деревне своя коптильная есть… Честно скажу, не хотел брать тебя в пассажиры, больно уж вид был бандитский, но я в людях редко ошибаюсь! Вот и сейчас. Вижу, парень ты неплохой… Да забудь ты про деньги! — говорит он, видя, что я достаю свой потрепанный бумажник. — То я пошутил! Правда, Колька? Мы ведь с нормальных людей плату не взимаем?
Тот машет головой. Искренне благодарю их, так как оставшейся у меня суммы навряд ли хватит даже на сигареты, а извлекать пачку долларов глупо. Дмитрич жмет на тормоз.
— Вот тебе «поближе к центру»! Телефон ищи сам.
Он внимательно смотрит на меня.
— Не нравится мне, как ты выглядишь… Уж, не заболел ли? Бледный какой-то… Родные хоть знаешь, где живут?
— Адрес у меня записан… А то, что бледный, так устал здорово. Третьи сутки в пути! Вынужденные путешествия изрядно утомляют… Спасибо вам огромное!
— Ну, бывай! Мир тесен, кто знает, того гляди еще встретимся!
Жмем на прощание руки, и я выпрыгиваю на асфальт неизвестной мне улицы. Обдав меня копотью, КАМАЗ уезжает. Верно, я и вправду заболеваю: голова гудит, перед глазами пляшут точки и кружки… Чуть шатаясь, перехожу на другую сторону улицы и направляюсь к зданию, напоминающему своей архитектурой театр. Если это очаг культуры, то поблизости наверняка должен быть телефон…
Первый найденный мной аппарат не подает признаков жизни, но в трубке второго сквозь шум различается ровный сигнал телефонной станции. Теперь проблема с жетоном… Груженная сумками женщина, к которой обращаюсь с просьбой поделиться жетончиком, шарахается от меня как от привидения… Наконец, девочка лет тринадцати пугливо протягивает мне жизненно важный кусочек металла, с опаской беря за него деньги. Неужто я действительно так погано выгляжу? Только бы застать Риту дома…
— Добрый вечер! Рита, ты?
Из-за помех не узнаю ее особенный голос.
— Это Андрей! Музыкант… Помнишь, в гостинице наши номера были рядом?
Она помнит, и это радует.
— Я в городе и мне нужна помощь… Ты не смертельно занята? Где нахожусь? Сейчас спрошу…
Прогуливающий громадную овчарку паренек дает мне ориентир — здание, которое я принял за театр.
— Возле Художественного музея! Почти рядом? Рит, если не сложно, подойди…
Обессиленный опускаюсь на лавочку. Сигареты горчат, значит поднялась температура. Волной накатывает безразличие… Все расплывается…
— Батюшки! Что с тобой стряслось? — голос Риты доносится как бы издалека. — Пойдем! Я живу тут рядом… Вставай же! Да ты весь горишь…
Не узнаю свой голос:
— Я тебя не стесню? Только никому не говори, что я здесь… Ладно?
Последнее, что помню: насмешливо-презрительные взгляды прохожих, обращенные на девушку, ведущую едва переставляющего ноги парня.
— Пьянь… — зло бросает кто-то вслед.
7
— Пить…
«Это зовут меня?» — думаю я и только тут понимаю, что это мой голос. Открываю глаза: светильник причудливой формы освещает тусклым светом бедно обставленную, но аккуратную комнату. Я лежу, заботливо укрытый одеялом, на мягкой кровати. Рядом на раскладушке, свернувшись калачиком, спит Рита. С трудом припоминаю, как оказался тут… Некрасиво получилось: свалился, как снег на голову, в состоянии невменяемости, вторгся в жизнь малознакомого человека…
Пытаюсь встать. В глазах тут же темнеет, и голова безвольно падает на подушку. Что со мной? Во рту пересохло, язык едва ворочается…
— Рита! — зову слабым голосом.
Она испуганно подскакивает с раскладушки.
— Риточка, что происходит?
— Господи! Ты пришел в себя! Как ты себя чувствуешь?
— Честно говоря, погано…
— Теперь все будет хорошо, самое страшное позади!
— Что позади? — интересуюсь я, ничего не понимая.
Рита плачет.
— Как же ты меня перепугал! — говорит она, всхлипывая. — Я тебя еле узнала. Ты сидел на скамейке бледный, как смерть… Сначала мне показалось, что ты задумал пошутить, а потом… Самым сложным было затащить тебя на третий этаж. Ты старался идти, как мог, все время повторяя: «Никому не говори кто я…» А когда посмотрела на градусник, волосы дыбом встали… Почти сорок один! Я скорее звонить своей знакомой, она — врач. Та прибежала и давай уколы делать, а температура не падает. Ленка кричит: «Звони „ноль-три“!» А я, сама не знаю почему, говорю ей, что не буду… Ох, и заставил же понервничать! Температуру мы сбили, но в сознание не привели. На следующий день…
— Подожди! Следующий день еще не наступил! — пытаюсь возразить я.
— Я говорю, на другой день она привела какого-то доктора, чуть ли не профессора, и тот сравнительно быстро поставил диагноз, из которого поняла только суть: сработала защитная функция мозга на отключение, что, возможно, ты пережил что-то ужасное, плюс к этому — сотрясение мозга. Настоятельно рекомендовал отвезти тебя в больницу, но я воспротивилась. Врач предупредил, что, если максимум через семь-восемь суток ты не оклемаешься, кома может продлиться до года. Сегодня седьмая ночь…
— Какая?
— Седьмая… Я и плакала от беспомощности, и злилась на тебя… На работе отпуск без содержания взяла. Первые три ночи вообще не спала. Ты лежишь такой беспомощный, а я и сделать ничего не могу…
Она прикуривает сигарету и открывает балконную дверь.
— Не возражаешь, я закурю?
— И мне тоже зажги! — прошу я, ощущая приступ никотинового голода.
— Вот теперь не сомневаюсь, что пошел на поправку! Только не уверена, стоит тебе сейчас курить!?
— Сжалься! Я же неделю не курил! — говорю я, протягивая влажную от слабости руку.
Рита помогает мне принять полусидячее положение и ставит на край кровати пепельницу.
— Хочешь сока? Томатный! Сама делала!
— Не откажусь…
От дыма кружится голова.
Она выходит из комнаты и через минуту возвращается с полным стаканом похожей на кровь жидкости. Помогает мне пить… С горем пополам осиливаю треть. Потом Рита присаживается на тумбочку у изголовья и начинает говорить уже веселей:
— Вот горе-то было, когда ты уписался! Тяжелый, однако! Благо, догадалась сразу клеенку подстелить! Да не смущайся ты! Это — жизнь! А как непросто было стянуть с тебя джинсы!
Мне неловко. Она же смеется нервным смехом, потом серьезно спрашивает:
— А ты ничего не хочешь рассказать? Откуда у тебя столько денег? Ты кого-то обокрал? По-моему, я имею право знать, хотя и не жена тебе…
— Конечно…
Затушив сигарету, начинаю повествование. Постепенно призраки недалекого прошлого завладевают моим сознанием; не в силах остановиться, говорю, говорю, говорю, шаг за шагом приближаясь к роковым событиям и, наконец, отчетливо переживаю их заново. Рита с изумлением выслушивает мою историю, и лишь когда я, обессиленный и опустошенный, прошу еще сигарету, шепчет:
— Мне очень жаль, что так случилось…
Банальная фраза сочувствия, достойная третьесортного фильма, но, произнесена искренне и приобретает свое истинное значение.
— Спасибо тебе, Рита… — шепчу я.
Она с грустью смотрит куда-то в пространство, потом берет платок и заботливо вытирает мне вспотевший лоб.
— Знаешь, странно ведь получается… Тогда, после вашего последнего выступления, когда мы отмечали это событие в гостинице, я так ей завидовала: молоденькая, красивая, яркая… Не чета мне, ведь я — серость, ведущая бесцветную жизнь… С первого взгляда было видно, что вы любите друг друга! И вот теперь ее нет… И участи ее не позавидуешь… Даже чувствую себя немного виноватой…
Я ласково касаюсь ее руки.
— Ты очень добрая и милая…
Она вопрошающе смотрит мне в глаза.
— У тебя есть какие-нибудь планы? Если хочешь, можешь пожить у меня… — произносит она как-то робко. — Ты, наверное, будешь смеяться, но мне так не хватает… заботы о ком-то. Может быть глупо, но, прислушиваясь бессонными ночами к твоему дыханию и щупая пульс, я ощущала себя нужной… Живой.
— Это не глупо! С удовольствием поживу у тебя некоторое время, если, конечно, не стесню. Даже обещаю пару раз приготовить ужин к твоему возвращению с работы. А сейчас и тебе, и мне нужно выспаться… Парадокс — спал неделю, а глаза слипаются снова! Завтра уступлю тебе твое законное ложе. Спокойной ночи!
Удивительно, но мгновенно погружаюсь в сон…
8
На другой день чувствую себя весьма сносно. В голове, правда, еще изрядно шумит, но чашка крепкого кофе производит революцию в организме.
Суббота. Рита ушла по магазинам, а я, приняв ванну, слоняюсь из угла в угол по ее квартире. Странно, но меня не одолевают тягостные думы. Я ощущаю себя родившимся заново человеком. Не сказать, что мне весело, но предчувствие неизбежного краха отступило на задний план, уступив место отчаянной вере в победу над обстоятельствами. Хотя, какая к черту может быть победа!? Просто, оказавшись пропущенным через мясорубку фатума, превратился в своего рода мутанта или, если угодно, в другого человека, смотрящего на свою прошлую жизнь как бы со стороны. Похожее уже случалось со мной в детстве, когда, заболев неведомой науке болезнью, провалялся две недели в реанимации. Шансов на выздоровление не было никаких, и я знал об этом, слыша в редкие минуты прояснения сознания разговоры медсестер и врачей, а потом резко пошел на поправку… и стал другим. Покинув больницу, из кошмара учительницы начальных классов превратился в тихого и не по годам серьезного отличника, стал много читать, увлекся рисованием… Все перекрестились, да я и сам с трудом узнавал в себе прежнего острого на язык оболтуса. При всем при том, любовь к абрикосовому варенью утрачена не была…
Нечто похожее испытываю ныне. Из патологического романтика получился дремлющий зверь, опасный и кровожадный, но достаточно умный, чтобы не кинуться в бой, пока не зализаны раны… Рассматривая снимок, на котором обнимаю Свету, положив ей голову на плечо, вижу единственное — лицо мерзавца, поломавшего мне жизнь и отнявшего единственную значимую для меня драгоценность — любимого человека. Мы еще встретимся, Шайтан! Пусть даже мне придется заплатить за это огромную цену… Вторую щеку я не подставлю!
В замочной скважине поворачивается ключ. Как хорошо, что Рита вернулась так быстро! Меня еще рано оставлять наедине с самим собой…
После обеда примеряю новый гардероб. Я здорово похудел, одежда висит на мне как на вешалке, но возвращение в норму неизбежно, поэтому приобретенные шмотки находят временное пристанище в платяном шкафу. Для себя, несмотря на мое напутствие купить все необходимое, Рита потратилась только на домашний халатик, объяснив, что неудобно передо мной ходить в старом.
Мне так хочется сделать ей что-нибудь приятное…
Пересчитываем оставшиеся деньги — оказывается три с половиной тысячи долларов.
— Не думала, что доведется когда-либо держать в руках такую сумму! Мне столько и за пять лет не заработать! — говорит она, рассматривая портрет Вашингтона.
— Грязные деньги… Говорят, они не пахнут, а мне кажется, я слышу запах крови! Впрочем, сейчас они в хороших руках, и наша задача — избавляться от них по мере необходимости, превращая в рубли, а затем в товар! Возражения будут?
Рита улыбается:
— При одном условии, что когда-нибудь ты пригласишь меня, ну, например, на концерт заезжей звезды эстрады…
Замечая в моих глазах боль, она осекается:
— Прости… Знаю, тебе больно.
— Все нормально, не обращай внимания! — говорю я, силясь улыбнуться. — Просто мне понадобится какое-то время для возвращения на круги своя… У тебя есть спиртное? Ведь мы с тобой, если не изменяет память, так и не успели выпить за знакомство!
Пока она ищет рюмки, смотрю за окно в обшарпанный дворик: сломанные качели, чебурашка с отбитыми ушами… В сапожках «на вырост» карапуз пытается познакомиться с лохматой собачкой, доверчиво тянет к ней руку, но та, отбегая в сторону, неистово лает на него. У дурного хозяина не бывает умной собаки… А может быть, какой-нибудь малолетний «Шайтан» умудрился огреть псину железным совком по голове и теперь та в каждом малыше видит врага?
— Шоколадку будешь? — доносится из кухни голос.
— Да! — отвечаю громко, а сам думаю: «Буду… И жить я тоже буду! Теперь у меня есть цель…»
Глава 3
1
В квартире витает запах закончившегося праздника. Гости, точнее гостьи, полчаса как разошлись. Вымотавшуюся за день хозяйку дома и именинницу я заботливо отнес и положил в кровать. Сам тоже еле держусь на ногах — не столько от коньяка, сколько от усталости.
Третий месяц живу у Риты. За это время мы крепко сдружились. Ко мне вернулось жизнелюбие, но воспоминания о том жутком вечере не исчезли, а всего лишь затаились с тупой болью чуть ниже сердца, словно часовая бомба, готовая взорваться в свой срок.
Я согласился остаться до начала декабря — Ритиного дня рождения, но потом, подумав, установил крайнюю дату — Новый год. Первого января отправлюсь в путь, во что бы то ни стало!