Не скучай, хроникёр...

Если обрести ханский титул по одному только желанию, было невозможно ни при каких обстоятельствах, то отнюдь не возбранялось стать ханским зятем – «гурганом», для чего требовалось получить в жены ханскую дочь.

Что и осуществил Тимур, женившись на дочери хана Казагана, которую звали Сарай-Мульк-хатун.

Титул «гурган» также считался в высшей степени почетным, лишь одной ступенью уступая титулу «хан», и был предметом гордости того, кто его носил.

«Великий эмир» и «гурган» – в большинстве средневековых хроник с именем Тимура соседствуют именно эти два титула.

Детей от Сарай-Мульк-хатун у Тимура не было, но, она, как ханская дочь, всегда считалась старшей женой великого эмира, или, как ее называли в гареме, «старшей госпожой».

Правда, в 1397 году Тимур ввел в свой гарем еще одну ханскую дочь – Тукель-ханум, которая стала именоваться «малой госпожой».

Сам же Тимур после этого очередного брака фактически обрел статус «дважды гургана», что, вообще-то, мало кому удавалось.

Впрочем, Тимур не возражал, когда придворные астрологи именовали его «Сахибкиран», что означало «победоносный обладатель счастливого сочетания звезд».

Ведь это было чистой правдой: звезды всегда склонялись на его сторону!

Следует отметить и то обстоятельство, что Тимур, как это ни удивительно при его-то абсолютной власти, формально не являлся первым лицом в государстве. Еще бытовала монгольская традиция, и Тимур не стал ее отменять (это сделают его потомки), согласно которой на престоле в обязательном порядке полагалось восседать хану-чингизиду.

Тимур и посадил на трон «хана-бездельника», давно уже утратившего реальную власть, да и не претендующего на нее. Однако монеты чеканились с профилем этого хана, а его имя первым произносилось на пятничных молитвах.

По этой причине Тимур иногда называл себя «представителем обладателя престола» («сахиб-ат-тахт»).

Как это ни парадоксально, но похожий порядок, кстати говоря, существует нынче… в Европейском Союзе. В некоторых его странах президент («подставной хан») исполняет лишь представительские функции, тогда как вся полнота реальной власти принадлежит премьер-министру, канцлеру, главе парламента («великому эмиру»).

Аналогию уместно распространить также на многие современные монархии, и даже на бывший Советский Союз, в котором по конституции первым лицом государства считался Председатель Верховного Совета СССР, но бразды правления держал в своих руках генеральный секретарь ЦК КПСС.

Вот и Тимур был своего рода «генсеком» правящей военной партии.

Встречаются, тем не менее, старинные грамоты, под которыми стоит подпись «Тимур-хан».

Уже доказано, что все они являются фальшивками; Тимур никогда не называл себя ханом, да и придворным льстецам запрещал делать это.

В сочинениях, принадлежавших перу иранских и европейских хронистов, Тимура нередко называют также «султаном» и «падишахом» в значении «монарх».

А кастильский посол Руи Гонсалес де Клавихо, встречавшийся с восточным властелином в Самарканде незадолго до его китайского похода, именует его в своих известных записках совсем уж невообразимым титулом – «великий сеньор Тамурбек».

Сам Тимур пользовался «королевскими» титулами чрезвычайно редко, да и то лишь при внешних сношениях.

Один такой случай произошел в 1391 году, когда Тимур двинулся через казахские степи в поход на Золотую Орду, к Самарской излучине.

Где-то на середине пути он совершил странный обряд, до сих пор не разгаданный историками.

Поднявшись на вершину горы Улуг-таг, он осмотрелся с высоты, а затем велел высечь на запримеченном здесь же камне надпись на уйгурском и арабском языках, извещавшую о том, что «в год овцы султан Тимур отправился с двумястами тысячами воинов, имени своего ради, по кровь Тохтамыша хана».

Этот камень обнаружили только в 30-х годах прошлого века и отправили в Эрмитаж, где его можно увидеть и сегодня в одном из восточных залов.

Кстати говоря, в русских летописях завоеватель именовался как «некий царь Темур Аксак из восточной страны, из Синей Орды, из Самаркандской земли…»

На перстне Тимура был выгравирован полюбившийся ему персидский девиз «расти ва русти!» – «справедливость и сила!»

Этот же девиз украшал его личную печать.

Свое кредо великий эмир Тимур предпочитал пояснять на историческом примере:

«Мне рассказывали, что султан Махмуд Газневийский приказал поставить посреди равнины Газны камень. Так как лошади пугались этого камня, то султану доложили, что следовало бы убрать этот камень. Но султан отвечал: поскольку я приказал установить его там, где он стоит, то и не отменю своего приказания!»

При Тимуре все его распоряжения выполнялись незамедлительно и беспрекословно, пускай бы даже кому-то казалось, что они могут иметь пагубные последствия.

Потомкам великого эмира оставалось лишь мечтать о подобной степени исполнительности со стороны своих приближенных.

Итак, в своих владениях Тимур именовался, как правило, двумя титулами, которыми сам он дорожил в равной степени, - «великий эмир» и «гурган».

Его потомков стали называть «эмир-заде», то есть, «сын эмира», а сокращенно «мирза».

Титул «мирза» носил и Улугбек, как и десятки его двоюродных братьев, членов Семьи.

Вообще-то, настоящее имя Улугбека, полученное им при рождении, было Мухаммед Тарагай.

Между прочим, факту рождения этого младенца обязаны своими жизнями защитники крепости Мардин в Ближней Азии, которых Тимур уже готов был предать лютой казни за их отчаянное сопротивление.

И тут, когда палач уже ждал сигнала, прискакал, будто в голливудском фильме, гонец, сообщивший, что у Гаухар-Шад, жены Шахруха, родился мальчик.

Тимур, лелеявший мечту о переустройстве мира под эгидой своей Семьи, настолько возрадовался и возликовал, что не только помиловал обреченных защитников цитадели, но и велел вернуть им все отобранное имущество, а также сохранить за ними все гражданские права.

В практике «зачисток» Тимура этот случай стал единственным в своем роде.

Маленького Мухаммеда Тарагая тут же забрали у его матери, и в последующем он воспитывался при дворе великого эмира под надзором его главной жены Сарай-Мульк-хатун, ханской дочери.

Из внуков-ровесников, которые точно так же воспитывались при дворе в Самарканде, Тимур почему-то выделял именно этого мальчика. Едва тот вырос из пеленок, как великий эмир повелел, чтобы внук сопровождал его в царском обозе во всех походах, а еще позднее мог часами рассказывать ему о своем прошлом.

Заметив это, придворные, дабы угодить Тимуру, стали называть мальчика Улугбеком, то есть, «великим господином, или князем».

Возможно, поначалу такое прозвище имело легкий оттенок ироничности, но со временем оно закрепилось при дворе и сопровождало Улугбека до самой смерти, фактически став его именем, под которым он и вошел в историю.

Между прочим, мирза Улугбек еще в десятилетнем возрасте стал «гурганом» вследствие своей символической свадьбы с ханской дочерью, свадьбы, которую ему устроил предусмотрительный и заботливый дед.

* * *

И все же весной 1409 года собственное прозвище «Улугбек» – «великий господин, или князь» казалось 15-летнему честолюбивому царевичу, скорее, издевательским.

Ведь он, как и многие другие царевичи в Семье, мечтал о походах и сражениях, о богатой добыче и мировой славе, воображая себя вторым Тимуром.

Но пока, вместо этого, ему, любимому внуку великого деда, приходилось подчиняться указаниям двух своих опекунов-эмиров Шаха Малика и Шейха-Нуреддина.

Оба этих «маршала» Тимура в грош не ставили не только своего малолетнего, хотя и царственного подопечного, но и верховного правителя «тюфяка» Шахруха.

Они в два счета, опираясь на своих многочисленных сторонников в местных гарнизонах, овладели бы Междуречьем – Мавераннахром, если бы не их давняя взаимная вражда, которую поощрял еще великий эмир.

Первым не выдержал более энергичный и влиятельный Шейх-Нуреддин.

Уже в марте 1410 года, то есть, через считанные месяцы после отъезда Шахруха из Самарканда, он совершил, по сути, военный переворот и к середине мая овладел фактически всем Междуречьем, кроме столицы и нескольких крепостей.

Казалось бы, тут и конец власти Семьи, во всяком случае, в северной части державы.

Однако второй опекун – тоже авторитетный «маршал» Шах Малик поневоле занял сторону Улугбека.

Впрочем, пользы от этого было немного, ибо эмир, затеяв ответные боевые действия от имени Улугбека, проиграл решающую битву, и оба – юный государь и его опекун - вынуждены были искать спасения в ненавистном Герате.

Самарканд опять остался без законного правителя.

К чести его жителей, они закрыли ворота и не впустили в город войска мятежного эмира.

Опять началась долгая междоусобица с жаркими сражениями, предательствами и изменами, коварством и любовью, захватом заложников, неясными перспективами и переменчивым военным счастьем.

И все же ситуация постепенно менялась в пользу законного правителя.

Наконец, «гордиев узел» проблем разрубил, но по восточному варианту, эмир Шах Малик.

Он договорился со своим соперником о секретной встрече, устроив так, чтобы тот был убит своим же нукером.

Отрубленную голову Шейха-Нуреддина Малик возложил к ногам Шахруха, который как раз прибыл в Самарканд.

Но такая развязка не очень-то понравилась Шахруху, понимавшему, что влиятельные сторонники коварно убитого эмира начнут мутить воду в Междуречье.

Во избежание нежелательных осложнений Шахрух отправил Шаха Малика на службу в дальнюю провинцию.

Так уж совпало, что именно к этому моменту Улугбек достиг возраста совершеннолетия.

И вот сбылась его заветная мечта: он стал не опекаемым, а настоящим хозяином Самарканда!

Его переполняли смелые планы. Пусть сейчас он только «мирза», но вскоре он сам поведет армию в поход, и тогда все поймут, что он достоин называться «великим» безо всяких кавычек, как и его ставший легендой дед!

Глава 18. ГУР – ЭМИР

Может, нам просто повезло, но посетителей в этот день в мавзолее было совсем немного, так что мы могли спокойно бродить меж надгробных плит, вполголоса обмениваясь мнениями.

- Вот могила Улугбека, - с благоговением произнес Надыбин.

- Ошибаетесь, - ответил я. – Здесь, в верхнем зале, а мы с вами находимся именно в нем, представлены всего лишь так называемые парадные надгробья. А склеп с саркофагами расположен ниже, под нами. Причем, местоположение каждой могилы топографически привязано к каждому из парадных надгробий.

- Да-да, я знаю, - рассеянно ответил он.

- Посетителей туда не пускают, хотя, в принципе, можно договориться со служителем. Но сегодня, к сожалению, не получится. Я уже навел справки. Однако мы можем повторить попытку завтра, после возвращения из поездки.

- Вероятно, так мы и сделаем, - кивнул Надыбин.

- Обратите внимание: Улугбек похоронен в ногах Тимура, а сам Тимур похоронен в ногах своего духовного наставника сейида Бараке, который скончался за год с небольшим до него. Этот святой, как утверждали, умел творить чудеса. Тимур не случайно завещал похоронить себя в ногах сейида, уповая, что дух святого будет оберегать его прах от злодейских посягательств.

Внезапно я ощутил, что, по крайней мере, здесь, в мавзолее, могу быть гидом для моего спутника, и продолжал:

- Парадное надгробье Тимура, как видите, отличается от других. Оно изготовлено из цельного куска нефрита, точнее, из двух кусков, которые подогнаны друг к другу так плотно, что вся плита воспринимается как монолит. Этот нефрит, с которым, в свою очередь, также связано множество преданий, считают чудодейственным. За ним охотились китайские императоры, потомки Чингисхана, сам Тимур… В конце концов, камень нашел, привез из дальних мест и установил здесь в память о своем деде именно Улугбек. Между прочим, первым на покой Гур-Эмира покушался вовсе не Сталин, а «персидский Наполеон» Надиршах. В 1739 году его воины заняли Самарканд, который к тому времени переживал период упадка, превратившись в небольшое поселение, где обитало порядка тысячи семей. Надиршах приказал доставить знаменитую нефритовую плиту в свою столицу Мешхед, хвастливо говоря при этом: «Ныне мир, подобно шару, вертится в моей руке. Некто сделал себе гробницу из нефрита, мы же выделываем себе одну кольчугу из стали, другую из красного золота, осыпанного драгоценностями. Мы сделаем из нефрита пол и облицовку стены одного из святых зданий в нашей столице».

По другой версии, Надиршах полагал, что легендарная нефритовая плита имеет внутри тайник, в котором еще китайскими императорами были спрятаны самые отборные алмазы из индийских копей. Недаром же китайцы хотели выкупить этот нефрит за баснословные деньги, предлагая за него меру золота, превышавшую по весу сам камень.

Но, по мере того, как нефритовое надгробье приближалось к Мешхеду, Надиршаха охватывало всё большее смятение. Его самаркандский наместник писал, что по ночам над Гур-Эмиром наблюдается таинственное свечение. Однажды во сне к персидскому владыке явился дух Бараке и предупредил о страшной каре за допущенное кощунство.

Наутро Надиршах собрал придворных магов и астрологов и потребовал, чтобы те разъяснили ему суть ночного видения.

Как известно, астрологи и маги, кормившиеся возле восточных царей, преследовали в своей массе одну цель: угодить своими гороскопами властелину и получить очередную награду. Когда Надиршах грабил соседние страны и вывозил оттуда святыни, якобы тоже защищенные древними заклятьями, астрологи дружным хором твердили о благоприятном расположении светил. Однако теперь, едва заслышав о явлении духа Бараке, астрологи дрожащими голосами объявили шаху, что плиту следует вернуть на место.

Показательно, что Надиршах, который, в принципе, плевать хотел на советы своих прорицателей, тут же распорядился «везти нефритовый камень обратно в Самарканд от стоянки к стоянке и поместить на свое место, как было раньше».

Однако в точности «как было раньше» сделать не удалось. На одном из поворотов камень неожиданно сорвался с катков, искалечив нескольких рабов, покатился по крутому откосу и ударился о гранитную скалу, расколовшись на две части. При этом срез был идеально ровным. Взгляните на эту чуть заметную, тоньше паутинки трещину.

Поврежденное надгробье всё же довезли до Самарканда и установили в Гур-Эмире, придав ему по возможноти пероначальное положение.

Но избежать возмездия персидскому завоевателю так и не удалось.

Вскоре его счастливая звезда закатилась. Он стал терпеть неудачи, а еще через некоторое время погиб загадочным образом. Его нашли пронзенным копьем в собственных покоях, которые тройным кольцом охраняла испытанная стража.

- Любопытная история, - отозвался Надыбин.

- Кстати говоря, перед отъездом я сделал небольшую выписку о последовательности вскрытия могил, и, знаете, она косвенно подтверждает версию Аркадия. Вот, послушайте, - я достал из кармана бумажку: - 16-го июня – Мираншах, 17-го – Шахрух, 18-го – Улугбек, 19-го – Тимур и 24-го – Мухаммед-Султан. Но вот на что следует обратить особое внимание: именно 18-го июня у коллектива экспедиции выдался, пожалуй, самый напряженный день. Одновременно они работали по Улугбеку, вели подготовку к разборке плит над саркофагом Тимура, а также продолжали расчистку погребения Мираншаха. Представляете, какая здесь царила толчея! Умыкнуть документ при таком столпотворении было проще простого.

- Кажется, мы уже отмели все сомнения, зачем же снова твердить об этом, – крякнул Надыбин. Тем не менее, вполне удовлетворенный, похоже, моими выкладками, он тут же спросил: - А что с этим Мираншахом? Почему именно с его саркофагом возились так долго? Три дня подряд, если не ошибаюсь, да?

- Дело в том, что это захоронение оказалось единственным, которое не имело саркофага. Останки лежали в обыкновенной земляной яме, и грунт местами сильно осыпался.

- За что же ему такая немилость?

- Мираншах – это особый случай, вызывавший у исследователей повышенный научный интерес. Мало кто верил, что он тоже, как и Улугбек, подвергся процессу обезглавливания. А главное, оставались большие сомнения, что в названной могиле похоронен именно он.

- Да-да, я помню, вы касались этой темы. Ему тоже отрезали голову, кажется, под Тебризом, но шахидом он при этом не считался, так?

- Он считался павшим на поле боя. Но, повторяю, история его гибели расценивалась многими исследователями как еще одна легенда, связанная с тимуридами.

- А что там произошло? Я, к своему стыду, не знаю подробностей этой истории.

- По правде говоря, при изнеженности царевича, его смерть следует считать самой ужасной, хотя всякие сравнению по этой части, конечно же, выглядят некорректными.

- Как же он погиб?

- В период смуты, наступившей после смерти Тимура, Мираншах, чей удел находился на западе державы, с переменным успехом воевал против туркменского вождя Кара-Юсуфа и, по одной из версий, попал однажды к нему в плен, а тот велел отрезать пленнику голову старым азиатским способом. Знаете, что это такое?

- Н-нет… - слегка побледнел Надыбин.

- Победитель хватал левой рукой поверженную жертву за лицо, резким движением запрокидывал голову назад и сильным ударом ножа, воткнутого сбоку, перерезал горло, после чего отделял голову от шейных позвонков скользящими ударами того же ножа.

- Бр-р-р! – передернул плечами Надыбин.

- Однако именно эти подробности помогли через пять веков установить истину. Впрочем, об этом чуть позже. Итак, после расправы со знатным пленником Кара-Юсуф приказал водрузить отрезанную голову на копье и выставить перед стенами Тебриза, чтобы принудить горожан к сдаче, что вполне удалось. Однако, спустя какое-то время, одумавшись и опасаясь гнева усилившегося Шахруха, Кара-Юсуф велел отвезти с извинениями останки Мираншаха в Самарканд. Тело набальзамировали, зашили в кожаный мешок и отправили на осле с неким дервишем, не дав тому никакой охраны. А ведь расстояние между Тебризом и Самаркандом тянет на добрых две тысячи верст. Понятно, почему никто из более поздних историков не верил, что какой-то дервиш сумел довезти этот кожаный мешок, точнее, два мешка, ведь голова была зашита отдельно, до Самарканда через территории, охваченные войной и сумятицей. Принято было считать, что под видом Мираншаха в Гур-Эмире захоронен некто неизвестный, с целью соблюсти ритуал благочестия. Мало кто верил и в то, что Кара-Юсуф мог отдать приказ о расправе с Мираншахом столь варварским способом, да с последовавшим насаживанием его головы на копье. Правда, на этот счет имелось письменное свидетельство очевидца-европейца.

- Какое еще свидетельство?

- Жил на свете рыцарь бедный, - продекламировал я. – Был он родом из Баварии и носил имя Иоганн Шильтбергер. Юношей участвовал в крестовом походе против турок-османов. В битве под болгарским городом Никополем на Дунае султан Баязид Молниеносный наголову разбил крестоносцев. Тысячи попали в плен, в их числе Шильтбергер, который, однако, вскоре оказлся на султанской службе и даже гарцевал в свите турецкого владыки. Но через шесть лет непобедимый Баязид был наголову разбит Железным Хромцом в страшной битве при Анкаре. По некоторым сведениям, в этом сражении, одном из наиболее колоссальных за всю историю человечества, участвовало с обеих сторон до миллиона человек. И еще одна странная историческая параллель: именно на этой равнине под Анкарой много веков назад Помпей Великий разбил самого опасного врага Рима, царя Понта Митридата Евпатора.

Так вот, Шильтбергер снова попал в плен – такая уж, видимо, выпала ему планида, и был увезен в Самарканд, где вскоре влился в отряд наемников-европейцев при дворе великого эмира.

Через пару лет Тимур ушел в лучший из миров, а рыцарю Иоганну пришлось искать себе нового хозяина, правда, теперь у него была возможность выбирать.

Быстро сориентировавшись в обстановке вспыхнувшей междоусобицы, доблестный Иоганн, умевший держать нос по ветру, обосновался в Герате, у Шахруха.

Если вы помните, то старшим по возрасту тимуридом являлся в этот период Мираншах, который, правда, задолго до смуты был признан безумцем, а потому не имел никаких шансов занять престол. Однако он тоже включился в борьбу, но всего лишь за сохранение власти в своем маленьком уделе, который хотел у него отобрать Кара-Юсуф. Поскольку собственных ресурсов не хватало, то Мираншах попросил у младшего брата Шахруха подкрепления, тем самым признав его главенство. Шахрух послал ему большой отряд, в составе которого находился и бывший баварский крестоносец.

На стороне Мираншаха Шильтбергер участвовал в битве под Тебризом и, по своей доброй традиции, как вы уже, видимо, догадались, снова угодил в плен, став свидетелем расправы над своим новым господином.

Случилось это в апреле 1408 года в Южном Азербайджане.

Затем Шильтбергер еще два десятка лет скитался по Золотой Орде и, наконец, кружным путем добрался до родины, где отсутствовал 33 года. Он успел еще написать книгу воспоминаний, которую одни историки признавали с оговорками, другие не признавали вообще. В частности, наш Карамзин называл его мемуары неясными и путанными. Но всё-таки время от времени они переиздавались.

- Ага, я понял! – воскликнул Надыбин. – Экспедиция 41-го года подтвердила, что немец был прав? Или напротив, что он был неправ, раз Мираншаха похоронили без саркофага?

- Хотя вокруг самой экспедиции тоже сложилось немало небылиц и легенд, но то, что ученые провели ряд ценных научных исследований – неоспоримый факт. Наш знаменитый антрополог Герасимов, изучив пять черепов, доказал, что все они принадлежат представителям одного рода.

- Значит, дервиш всё-таки довез мешок, то есть, два мешка до Самарканда?

- Довез, как это ни фантастично. А еще Герасимов по повреждениям шейных позвонков пришел к выводу, что Мираншаха действительно убили старым азиатским способом, а позднее насадили его голову на копье, ибо на внутренней поверхности черепа сохранились характерные отметины. Вот и получается, что Шильтбергер в данном случае сообщил чистую правду. Этот, по сути, исторический детектив был все-таки разгадан спустя 533 года. А вот Шахрух, похоже, сомневался до конца, и потому велел захоронить останки предполагаемого брата хотя и в Гур-Эмире, но без устройства саркофага, достойного царевича.

- Подумать только, – благоговейно произнес Надыбин. - Сколько тайн и загадок переплелось в этом месте, где мы с вами сейчас стоим, дорогой Краснослав! Можно ли после этого удивляться, что в могиле Улугбека действительно находился древний документ? Однако я чувствую, что уже вполне проникся атмосферой истории. Не хотите выйти на свежий воздух?

- Охотно.

Через минуту мы снова оказались под голубым небом Самарканда.

Надыбин какое-то время молчал, погруженный в какие-то мысли.

- Вы утверждаете, что Мираншах принял более мучительную смерть, чем Улугбек, верно? – неожиданно спросил он.

- Аббас всё же отрубил Улугбеку голову одним ударом, мгновенно, - напомнил я. – Мираншаха же зарезали с расстановкой, как жертвенного барана.

- Одним ударом… - взор моего спутника затуманился. - Но Мираншах пал, как ни крути, от рук врага. А в истории с убийством нашего Звездочета фигурирует его родной сын, ведь так? Казнь, возможно, была мгновенной, не спорю, однако мы не знаем в точности, как долго длилось ее ожидание. И вообще, каково это, узнать в свой последний час, что тебя предала твоя родная плоть?! А ведь Звездочет, если я правильно понял, не таил зла против сына.

Мне показалось, что Надыбин говорил в эту минуту вовсе не об Улугбеке, и, кажется, я понимал, какую персону он подразумевает, считая, что его спутник ни о чем не догадывается.

- Вопрос о виновности Абдулатифа не так прост, как это принято представлять, - ответил я. - Этот парень вовсе не был тупым мракобесом, каким его нередко изображали в прежние времена. Он был отважен, сообразителен, неплохо разбирался в государственных вопросах, имел хорошее образование и несомненный талант стратега. И вот какой пассаж - он тоже увлекался астрономией! Мог бы стать помощником своему отцу, продолжателем его дела. Ведь Улугбек, как я уже говорил вам, планировал добровольно передать ему власть, а позднее совместно заниматься изучением звездного неба. Но нашлись люди, сумевшие настроить неглупого парня против отца. Примирение стало невозможным. Но это долгая история. Вернемся к ней как-нибудь в другой раз.

- Да, - вздохнул Надыбин. – Это классический сюжет, когда рядом с тобой есть кто-то, кто выдает себя за твоего друга, а на деле желает тебе зла…

- Увы, но такой мотив нередко повторяется в судьбах типичных Звездочетов.

- Ладно, пойдемте к Регистану, очевидно, это там, - он указал на минареты, что возвышались над строениями. – Мы с вами должны посетить Медресе Улугбека, во дворе которого он был захоронен после злодейского убийства, и еще раз отдать дань его светлой памяти.