Не скучай, хроникёр...

- Между прочим, место расположения обсерватории Улугбека лежит в том же направлении, правда, значительно дальше Регистана, - оказалось, что роль гида все же мне по плечу.

- Ну, так ведите! – воскликнул мой спутник.

* * *

Мы бродили по Самарканду до ранних сумерек, пока в какой-то момент не почувствовали себя уставшими и голодными.

Надыбин предложил поужинать в ресторане при нашей гостинице, сославшись на слова Аркадия, что там отличная восточная кухня.

Кто бы возражал!

Мой Звездочет бросился к обочине и принялся отчаянно махать руками, пытаясь остановить свободную машину.

Вскоре ему это удалось, и он махнул мне рукой:

- Садитесь!

Открыв дверцу, я уже занес ногу в салон и тут машинально бросил взгляд на противоположную сторону улицы.

Там на каком-то мраморном крыльце стоял пожилой, но крепкий абориген в белой рубашке и черных брюках, чем-то в своем облике напоминавший актера Чарльза Бронсона. Пристально, я бы даже сказал, с сосредоточенным интересом он смотрел в нашу сторону. Но не на меня.

Я уже собирался указать на него Надыбину, но тут притормозивший автобус загородил своими габаритами незнакомца, да и мой спутник продолжал торопить меня.

А что, собственно говоря, случилось? Мало ли на ком может остановиться чей-то случайный взгляд?

Когда наша машина тронулась, я выглянул в боковое окошко, но незнакомца уже и след простыл.

Я, кажется, говорил, что у меня отвратительная память на имена и числа. Зато характерные лица, даже случайно выхваченные из толпы, я иной раз запоминаю надолго, если не навсегда.

Этого «Чарльза Бронсона» я запечатлел в своей памяти так прочно, будто высек его там из камня.

И вот что еще: всё мое благодушие испарилось неведомо куда, уступив место смутной тревоге, хотя вроде бы ничего особенного не произошло.

Однако Надыбину я пока не стал ничего говорить.

ГЛАВА 19. ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ СТАРОЙ КНИГИ

Начиная с первых дней мая 1941 года, древний Самарканд – ровесник Рима гудел, словно растревоженный улей. По городу, особенно по старой его части, перекатывались две волны странных слухов, взаимно дополнявших друг друга.

Первая волна касалась работ, которые проводила экспедиция Академии наук Узбекистана в мавзолее Гур-Эмир, где находились захоронения грозного завоевателя Тимура и некоторых из его наследников и приближенных. Никто в городе так и не знал толком, что именно ищут ученые мужи в старых могилах.

Одни говорили, будто за 500 с лишним лет своего существования фундамент мавзолея сильно обветшал и нуждается в ремонте, а для этого, мол, нужно сначала вскрыть гробницы. Другие утверждали, будто в захоронениях оказались неизвестные рукописи Алишера Навои, 500-летний юбилей которого как раз собирались широко отмечать, и потому, мол, ради интересов науки Москва распорядилась поднять мраморные надгробья. Третьи уверяли шепотом, что истинная причина – в сокровищах. Дескать, под гробницей великого эмира расположено огромное тайное подземелье, в котором Тимур еще при жизни спрятал самые богатые свои трофеи, и теперь, мол, Сталин решил достать их и пустить в хозяйственный оборот.

Вторая волна слухов вращалась вокруг фигур трех седобородых аксакалов, которые будто бы появлялись то в одной, то в другой чайхане старого города. Якобы имелись достойные доверия свидетели, лично наблюдавшие, как эти старцы садились неспешно за дастархан, заказывали по чайнику зеленого чая, затем доставали из хурджуна старинную книгу в потертом кожаном переплете и принимались поочередно читать нараспев из середины некую притчу.

В этой притче, утверждали свидетели, чьи имена так и остались неизвестными, шла речь о событиях из времен Тимура, а также последующих веков.

Пожалуй, имеет смысл рассказать подробнее о том, что же именно взволновало рядовых самаркандцев, поверивших в предостережение, содержавшееся в книге, которую носили с собой седобородые мудрецы.

Якобы Тимур в последние годы своей жизни много размышлял о том, куда потекут события после его смерти не только в созданной им державе, но и во всем подлунном мире, - с этого места начиналось чтение в каждой чайхане, которую посетили старики.

Великий эмир опасался, говорилось далее, что найдутся безумцы, которые попытаются осквернить его прах, не осознавая, что вместе с его останками в могиле упокоился на отмеренный срок дух большой войны.

Тимур, как известно, преклонялся перед памятью Чингисхана, считая великого кагана своим учителем и образцом для подражания. Знал Тимур и о том, что Чингисхан завещал похоронить себя после смерти в степи, а затем прогнать над могилой табуны лошадей, чтобы те вытоптали всё вокруг, дабы в последующем никто и никогда не смог бы приконуться к его праху. Но сам Тимур не мог рассчитывать на подобный способ похорон, ибо в его владениях уже господствовала мусульманская традиция траурного обряда, согласно которой правоверных хоронили в гробницах.

И всё же Тимур нашел неподкупных «стражей», способных надежно защищать его будущую усыпальницу вплоть до Страшного суда.

Одним из наиболее близких к нему людей был его духовный наставник, сейид (то есть, потомок пророка Мухаммеда) Барака (или Береке). Это был высокообразованный человек, овладевший всей античной премудростью. Кроме того, Барака слыл ясновидящим. Он умел творить чудеса и поддерживал невидимую связь с тем миром, куда нет ходу простым смертным. Люди верили, что Барака может летом сковывать реку льдом, а зимой одним лишь взглядом выращивать на лозе виноград. Этот святой умел также раздваиваться, одновременно показываясь в двух и даже трех разных местах. Говорили также, что Барака знает некое слово, произнеся которое, он делает неприступной любую, пускай даже ветхую обитель.

В марте 1403 года неожиданно умер в молодом возрасте любимый внук Тимура Мухаммед-Султан, которого великий эмир собирался объявить своим наследником. Глубоко потрясенный и опечаленный Тимур построил для погребения внука величественную гробницу Гур-Эмир, рассчитывая, что со временем и сам упокоится в ней, но, не подозревая, что это случится совсем скоро.

Когда заложили фундамент, то Барака произнес над ним оберегающее заклинание, завершив его тем самым словом, которое было ему сообщено свыше. А в скором времени, в 1404 году, будто выполнив свое предназначение в жизни, Барака и сам ушел в мир иной.

Тимур почувствовал, что и его смертный час близок (хотя по-прежнему верил, что высшие силы позволят ему совершить поход в Китай). Он распорядился похоронить Бараку во временной гробнице, велев позднее, когда уйдет из жизни он сам, перенести прах святого сейида в Гур-Эмир. Тимур был уверен, что не только магическое заклятье, но и бессмертный дух Бараки будет защищать гробницу от недобрых посягательств.

Предчувствие не обмануло грозного эмира, говорилось далее в старинной книге. 18 февраля 1405 года он скончался вблизи города Отрара в самом начале давно задуманного похода в Китай.

Но даже двух неусыпных «стражей» гробницы Тимуру, очевидно, показалось при жизни мало. Он завещал своему сыну Шахруху и своему внуку Улугбеку найти чудодейственный нефритовый трон, изготовить из него надгробье, которое и установить в Гур-Эмире над его могилой.

Среди потомков Чингисхана было широко известно предание о темно-зеленом нефритовом камне.

Изначально огромная нефритовая глыба покоилась во дворце китайского императора и почиталась, как священная реликвия.

Чингисхан завладел ею и увез в свою ставку, но распорядиться сокровищем не успел.

После смерти монгольского «сотрясателя вселенной» камень оказался у его второго сына Чагатая, или Джагатая, который правил землями, включавшими Мавераннахр.

Один из потомков Чагатая перенес свою столицу в город Карши и велел высечь из нефритовой глыбы трон. Китайский император неоднократно пытался выкупить эту реликвию у монголов, но ханы почему-то так и не согласились на эту вроде бы выгодную для них сделку.

Тимур, очевидно, со слов своих духовных наставников, знал о чудодейственной силе камня и стремился завладеть им.

Однако упорные поиски не дали результата, и Тимуру невольно пришлось возложить эту задачу на сына и внука.

Наконец, Улугбек, совершивший в 1424 году удачный поход в Моголистан, привез с собой в качестве драгоценного трофея легендарную плиту.

Реликвию везли в Самарканд на катках. Впереди двигались специальные отряды, которые тщательно выравнивали дорогу.

Лучшие самаркандские мастера изготовили из трона отполированное надгробье прямоугольной формы и выгравировали на нем арабской вязью подобающее изречение.

Плиту из темно-зеленого нефрита разместили в верхнем зале, в точности над могилой Тимура.

Так в Гур-Эмире появился «третий» страж.

В саркофаге Тимура заключена частица беспощадного духа войны, говорилось далее в книге, которую читали нараспев аксакалы. Стоит поднять ряд тяжелых плит, и этот дух вырвется на волю! Тогда не пройдет и двух суток, как мир будет повергнут в пучину горя, страданий и крови.

Закончив чтение, старики исчезали неведомо куда вместе со своей книгой. Никто, даже из тех, кто лично видел их, не мог толком вспомнить их лица. Просто три седобородых аксакала в тюбетейках и длинных белых рубахах.

Слухи постепенно докатились и до европейской части города, но носили уже иной характер. В них фигурировало имя известного самаркандского инженера М.Ф.Мауэра. Вообще-то Мауэр прославился своим уникальным проектом, по которому в 1932 году на площади Регистан был выпрямлен сильно наклонившийся и уже находившийся под угрозой падения правый передний минарет Медресе Улугбека.

Но сейчас говорили о его опытах, которые он проводил в Гур-Эмире еще в 1925 году. В тот период Мауэр утверждал, что в ходе исследований приборы зафиксировали наличие в могиле «парамагнитного тела, видимо, остатков гроба, а может, и других предметов».

Мауэр даже сумел увлечь своими выводами известного в Средней Азии историка М.Массона, который в 1929 году подал в Совнарком Узбекистана записку, предлагая вскрыть захоронение средневекового завоевателя.

Но в дальнейшем и Мауэр, и Массон с удивительным единодушием отстранились вдруг от этой идеи. Мауэр вдруг принялся утверждать, что он ошибочно истолковал показания приборов. А ведь он был знающим, опытным инженером.

По слухам, обоих энтузиастов заставили отречься от их планов.

Но времена изменились, и старой записке М.Массона власти неожиданно дали ход. По тем же слухам, это случилось потому, что в Москве решили, будто в гробнице могла находиться то ли сокровищница, то ли знаменитая сабля Тимура, приносившая военную удачу полководцу. И вот сейчас, мол, когда Гитлер захватил уже всю Европу, эта сабля еще могла сослужить верную службу.

А то, что газеты пишут насчет рукописей Алишера Навои – просто отговорка, адресованная легковерным гражданам. Ведь нетрудно подсчитать, что когда родился Навои, то Тимур давно уже лежал в могиле. Когда же хоронили Улугбека, то Навои исполнилось всего-то восемь лет. При этом Улугбек был последним из тимуридов, обретших упокоение в Гур-Эмире. О каких рукописях могла идти речь!

Ясно, что могилу вскрывают ради поиска сокровищ!

А еще по всему Самарканду – и в махаллях, и в новых кварталах говорили о том, что иногда по ночам над Гур-Эмиром на короткое время стало появляться таинственное свечение.

Молва утверждала, что, начиная с 16 июня, когда археологи приступили к вскрытию захоронений, проведению работ сопутствовали странные события, словно направляемые всемогущей волей. В сводчатом кирпичном склепе сам по себе гас, а затем включался свет, но электрик экспедиции так и не мог понять, в чем причина этих неполадок. Вдруг ни с того ни с сего отказывала лебедка. Рабочие внезапно испытывали приступы удушья, им слышались голоса…

Так или иначе, но работы продвигались.

Ранним утром 19 июня экспедиция приступила к непосредственному вскрытию гробницы Тимура.

Прежде всего, сняли надгробье – грубо отесанную массивную плиту серого известняка, поверх которого на ганчевом растворе была укреплена тонкая плита оникса с посвятительной надписью. Это надгробье позднее взвесили, в нем оказалось 240 пудов.

Под известняковой плитой лежал толстый, десятисантиметровый, слой ганча.

Рабочие приступили к его осторожной зачистке.

В этот момент по ступенькам, ведущим сверху, сбежал молодой, но уже известный в республике кинооператор Малик Каюмов, прикомандированный к экспедиции от Ташкентской киностудии. Он передал руководителю экспедиции, профессору Кары-Ниязову, что перед мавзолеем стоят три аксакала, которые говорят о каком-то сообщении чрезвычайной важности.

Профессор подал знак остановить работы и поднялся наверх.

Как раз в это время к мавзолею подошел известный писатель, классик таджикской литературы Садриддин Айни со своим 13-летним сыном Камалом. Айни не был членом экспедиции, но, проживая в тот период в Самарканде, живо интересовался ходом ведущихся работ и регулярно приходил к Гур-Эмиру для общения с учеными. Вот и сегодня он не мог не придти, зная, что состоится вскрытие главного захоронения.

Здесь же, неподалеку от входа, стояли три аксакала, точно такие, какими их описывала молва, – седобородые, в тюбетейках и длинных белых рубахах.

Один из стариков достал из хурджуна книгу в кожаном переплете и вручил ее Каюмову, очевидно, видя в нем посредника. Затем аксакал добавил примерно следующее: вскрывать могилу великого эмира нельзя! Там покоится дух большой войны, и если его выпустить на свободу, то не пройдет и двух полных суток, как начнется страшная битва с неисчислимыми жертвами. Об этом ясно написано в этой древней книге.

Кинооператор пробежал глазами по развернутой странице, затем передал книгу Кары-Ниязову.

При этом, как вспоминал позднее сын писателя, Каюмов держал книгу вверх ногами. Очевидно, он не знал фарси, а книга была написана именно на персидском языке.

Профессор почти сразу передал книгу Айни, который слыл знатоком древних рукописей и манускриптов.

Вместе с тем, профессор выглядел крайне встревоженным. Казалось, он готов был остановить работы, чтобы, по крайней мере, проконсультироваться с властями.

Садриддин Айни, пробежав глазами страницу, внимательно перелистал книгу, осмотрел ее переплет, затем сказал:

- Эта книга называется «Джунг-нома» и представляет собой сборник легенд и преданий о временах Тимура. Не могу назвать ее древней. Она выпущена не более века назад. Притом, предостерегающая надпись сделана от руки на полях, вот, видите? Очевидно, ее оставил какой-нибудь впечатлительный читатель…

Кары-Ниязов с облегчением вздохнул:

- Надо продолжать работу!

Книгу вернули старикам.

Профессор обратился с каким-то вопросом к Айни, а когда через минуту огляделся, аксакалов и след простыл.

Снятие слоя ганча отняло довольно много времени. Еще ниже оказалось пять продолговатых массивных плит известняка, уложенных в поперечном направлении и плотно пригнанных друг к другу.

Собственно говоря, под ними и находилась погребальная камера с гробом «сотрясателя вселенной».

Плиты снимали уже поздней ночью. Сводчатый кирпичный склеп был озарен светом ярких «юпитеров». Каюмов, вооруженный кинокамерой, фиксировал каждое действие рабочих, каждый шаг ученых.

В работе экспедиции принимал деятельное участие известный антрополог, профессор М.М.Герасимов, которого называли фактическим руководителем коллектива исследователей. Он воссоздал позднее по черепам скульптурные портреты Тимура, Улугбека, Шахруха и Мираншаха.

По воспоминаниям Герасимова, внутри гробницы находился деревянный гроб из арчи, доски которого были скреплены железными, четырехугольными в сечении, коваными гвоздями с большими шляпками. Но железо настолько проржавело, что уже не могло считаться металлом и не магнитилось.

Едва гроб открыли, как все присутствующие ощутили резкий, опьяняющий запах, от которого кружилась голова.

Об этом же писали позднее и Кары-Ниязов, и Каюмов.

Правда, этот дурманящий запах они связывали со снадобьями и смолами, которые использовались для бальзамирования тела Тимура.

Но, быть может, из гроба всё же вылетело и нечто неведомое?

Прошло немногим более двух суток, и началась страшная война…

* * *

А ведь книга-то была, причем, вовсе не какая-то там дешевая «Джунг-нома»!

В заметке, озаглавленной «Раскопки гробницы Тимура», и опубликованной в газете «Правда» 18 июня 1941 года (а значит, написанной, скорее всего, накануне, 17 июня), читаем:

«К концу дня в Гур-Эмир один из местных жителей приносит чудесно сохранившуюся книгу – современницу Шахруха. Это – редкий рукописный сборник произведений Низами и других поэтов. Рукопись выполнена в 1438 году на шелковой бумаге. Изумительны заставки, сделанные ослепительно яркой ляпис-лазурью. Книга заключена в переплет из кожи с тиснением из червонного золота».

Шевердин в «Правде Востока» отзывается об этом же эпизоде почему-то лаконичнее, сообщая лишь о том, что некий местный житель передал секретарю юбилейного комитета Навои старинную книгу, которая тут же была приобретена для музея.

Что-то мне сомнительно, чтобы будущий маститый писатель, наблюдательный и хорошо информированный журналист, так сдержанно отнесся к столь интересному факту.

Полагаю, этот абзац репортажа сильно сократили в редакции либо в кабинете цензора.

Быть может, не названный местный житель не просто принес старую книгу, но и сообщил о содержавшемся в ней предостережении?

Кто был этот человек, обладавший рукописным фолиантом, сохранившимся на протяжении полтысячелетия практически в идеальном виде, то есть, «чудесно», как указывал корреспондент главной партийной газеты?

Какова дальнейшая судьба этой книги?

Ни в одном источнике, ни у одного автора я более не находил никаких упоминаний о ней.

Эта уникальная рукописная книга, выполненная через 33 года после смерти Тимура, будто в воду канула!

Глава 20. ЗЕРАФШАНСКИЙ ХРЕБЕТ

Как и уславливались, мы начали свой путь к старинной сокровищнице с первыми лучами солнца.

Аркадий, взявший на себя всю подготовку к путешествию, справился со своей миссией, похоже, неплохо.

Мне показалось, что наш провожатый немного нервничает, но, с другой стороны, было бы странным требовать от него в такую минуту олимпийского спокойствия.

Да и мы с Надыбиным буквально не находили себе места от нараставшего томления.

Перед стартом Аркадий провел короткий инструктаж.

Он объявил, что поедет впереди на первой машине, мы же с Надыбиным должны следовать за ним, держа разумную дистанцию. Ехать будем по шоссе в юго-восточном направлении, по маршруту древних караванных троп, что вели в Герат. Примерно через час езды за поселком Тайлак свернем с асфальта в горы. По горным дорогам, заброшенным много лет назад, будем ехать еще часа полтора-два или чуть больше. Таким образом, путешествие в оба конца с осмотром интересующего нас объекта займет часов семь-восемь. Если, конечно, не произойдет ничего экстраординарного.

- Скажите, Аркадий, а мы будем проезжать знаменитые ворота Тимура? – спросил Надыбин.

- Я не в курсе, - даже растерялся тот.

- Ворота Тимура расположены в теснине Нуратинского хребта, - сказал я, - а это к северо-западу от Самарканда, то есть, в противоположном направлении.

- Ах, вот оно что! – воскликнул Надыбин. – А я искал их вчера два часа на карте к югу от Самарканда, и всё удивлялся, что не могу найти. – Он поочередно посмотрел на нас и прокашлялся: - Что ж, по коням!

Вскоре город остался позади.

Далеко на горизонте перед нами поднимались кряжистые торцы Туркестанского и Зеравшанского хребтов, в узкую долину между которыми вела дорога.

Солнце только-только выплывало из-за гор, но всё небо уже окрасила нежная голубизна, день обещал быть жарким.

По обе стороны дороги тянулись возделанные поля, вроде бы все совершенно плоские и обильно орошаемые, но даже отсюда было видно, что дальше, у предгорий, они переходят в обширные каменистые пустоши.

Честно признаться, меня чувствительно клонило в сон. Я бы охотно вздремнул, запрокинув голову на спинку сидения, но было неловко перед Надыбиным, который являл собой типаж этакого никогда не сдававшегося искателя. «А, ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер»…

Гадая, в какую именно точку открывшегося пейзажа приведет нас караванщик, я заметил:

- Странно всё-таки, что из множества доступных ему вариантов мирза выбрал тайник, расположенный вдали от города.

- Про какие варианты вы опять толкуете? – искоса глянул на меня Надыбин.

- Как – про какие? Известно, что в Голубом дворце – резиденции Тимура, существовал целый лабиринт подземных помещений и ходов, где имелись и особые потайные комнаты, о которых знал в свое время только великий эмир, и которые он, надо полагать, успел показать внуку. Кроме того, вокруг своего любимого Самарканда Тимур возвел целое ожерелье пригородных садов с дворцовыми постройками, где также имелись тайники, о которых Улугбек не мог не знать. Какая же нужда была увозить книги куда-то в горы, в пещеру, доступную случайному путнику?

- Ну, вот, опять заладили, – сердито засопел Надыбин. – Сами же втолковывали мне, что он предчувствовал свое поражение и был готов добровольно отречься от престола в пользу сына. Но если так, то он ведь понимал, что тем самым лишится возможности взять что-либо из дворцовых тайников, пускай даже о них было известно ему одному!.Он уже не мог войти внутрь, не мог послать туда доверенное лицо. Гарантированно забрать библиотеку можно было лишь из надежного тайника, расположенного в необитаемой местности, да и то не сразу. Для меня лично нет никаких сомнений в том, что библиотека была увезена в горы. Да, именно в горы! – с нажимом повторил он.

Единственно из чувства противоречия я начал с ним спорить:

- Был еще один подходящий вариант, притом, самый, пожалуй, удобный. Если не всю библиотеку, то уж самые необходимые для астрономической работы книги Улугбек, наверняка, хранил не во дворце, а в обсерватории, от которой, увы, к нашему времени почти ничего не осталось, как вы вчера сами могли убедиться. Обсерватория была построена на невысоком одиноком холме, своего рода скалистом островке среди зеленого моря садов и полей. С этим холмом связана любопытная легенда, возникшая еще задолго до воцарения не только Улугбека, но и Тимура. Согласно легенде, этот холм, называемый Кухак, что в переводе означает «Горка», когда-то находился в Сирии. Однажды, еще за тысячу лет до великих потрясений, на Самарканд напали враги, разграбившие перед этим другие города Междуречья. Силы были неравны, и изнемогавшим в битве самаркандцам не оставалось ничего другого, как вознести к небу горячие молитвы. И небо услышало их мольбу! По воле Всевышнего «Горка» прилетела сюда по воздуху и обрушилась на врагов, похоронив под собой всю их армию, вплоть до последнего человека. «Горка» была очень тяжелой, потому что в ее недрах таилось много золота и серебра. Пытаясь со временем добраться до чужеземного сокровища, местные жители перерыли все склоны холма. Неизвестно, нашли ли оно золото, да и кто же скажет о своей удаче. Однако оказалось, и это уже не легенда, что в «Горке» залегали целые пласты превосходной горшечной глины, извести и кремня. Добывая эти материалы, ремесленники перерыли всю толщу горки причудливыми ходами, коридорами и колодцами. Можно утверждать, что после того, как Улугбек распорядился поднять на холме Кухак обсерваторию, строители, возводившие фундамент, и землекопы, рывшие огромную траншею для подземной части квадранта, наткнулись на часть этих заброшенных ходов. Одним из «прорабов» на стройке был Али Кушчи. Он, несомненно, доложил правителю о найденном лабиринте, и Улугбек, скорее всего, распорядился о том, чтобы был устроен подземный тайник с секретным подземным же выходом за пределы холма непосредственно под обсерваторией. В те времена так было принято: всякое капитальное сооружение имело подземный тайник и соответствующий выход на поверхность где-либо в стороне. Поэтому, любезный Михаил Викторович, Улугбеку, как я полагаю, исходя из логики событий, в принципе ничего не надо было прятать далеко. Оставалось лишь спустить книги из библиотеки обсерватории в тайник под ней же, а затем дождаться удобного часа, и вывезти книги за пределы города.

- Не могу с вами согласиться, дорогой друг, – отрезал Надыбин. – То есть, тайник под обсерваторией, может, и существовал, но о нем, наверняка, знало много народу, что низводило степень его надежности до нуля.

- Что ж, возможно, вы и правы… - Чтобы он, наконец, отвязался от меня, я решил немного польстить его самолюбию: - Я смотрю, вы времени даром не теряли. Проштудировали некоторые источники. И как только вы всё успеваете?

- Да, в последние дни, не без вашего участия, я узнал много нового для себя, - он попался на заброшенный мной крючок. – Серьезные работы, которые я успел просмотреть, свидетельствуют, что книги могли быть спрятаны только в горах! – отчеканил он, явно воодушевленный подкрепляющими его мечту выводами. – Только в пещере, о которой знали двое – Улугбек и Кушчи.