Метафизика Аристотеля. Том 2. Грамматические алгоритмы «Метафизики»
- -
- 100%
- +
1029a 32 Ὁμολογοῦνται δ' οὐσίαι εἶναι τῶν αἰσθητῶν τινές, ὥστε ἐν ταύταις ζητητέον πρῶτον.
Глава 3.
[1] Сущность сказывается, если уж не во многих [значениях], то, во всяком случае, в четырёх главнейших: ибо и суть бытия, и общее, и род считаются сущностью каждой вещи, а четвёртый среди них — субъект.
[2] Субъект же есть то, о чём сказывается всё остальное, само же оно уже не сказывается ни о чём другом. Поэтому прежде всего следует определить [понятие] о нём: ведь первичный субъект, по-видимому, в наибольшей мере есть сущность.
[3] А таким [субъектом] в одном смысле называется материя, в другом — форма, в третьем — то, что из них [состоит]. (Я называю материей, например, медь, формой — очертание [статуи] как образ, а то, что из них, — статую, [т.е.] совокупность.) Так что если форма первее материи и более есть сущее, то и по той же причине она будет первее того, что состоит из обоих.
[4] Итак, в общих чертах сказано, что́ такое сущность: а именно то, что [предицируется] не о субъекте, но о чём сказывается всё остальное. Однако не следует определять [её] только так, ибо этого недостаточно. Ведь само это [определение] неясно, и, кроме того, материя при [таком подходе] становится сущностью.
[5] В самом деле, если материя не есть сущность, то ускользает, что́ же ещё [может ею быть]. Ведь когда отнимается всё остальное, не оказывается ничего сохраняющегося. В самом деле, прочее в телах — состояния, порождения и способности; длина же, ширина и глубина — некоторые количества, но не сущности (ибо количество не есть сущность); но скорее то, чему они присущи как первичному, и есть сущность.
[6] Однако если отнять длину, ширину и глубину, мы не видим ничего остающегося, разве только если есть нечто, определяемое ими. Так что с этой точки зрения материя по необходимости оказывается единственной сущностью.
[7] Я называю материей то, что само по себе не сказывается ни как «нечто», ни как количество, ни как что-либо иное из того, чем определяется сущее. Ведь есть нечто, о чём сказывается каждое из этих [определений], но чьё бытие иное, нежели [бытие] каждой из категорий: ибо всё остальное сказывается о сущности, а она — о материи. Так что последнее само по себе не есть ни «нечто», ни количество, ни что-либо иное. Также и отрицания [не есть сущность], ибо и они будут присущи [ей] лишь привходящим образом.
[8] Итак, с этой точки зрения выходит, что сущность есть материя. Но это невозможно: ведь отделимость и быть «вот этим» — как кажется — присущи сущности в наибольшей мере; поэтому форма и то, что состоит из обоих, по-видимому, есть сущность в большей степени, нежели материя.
[9] Итак, сущность, состоящую из обоих (я имею в виду из материи и формы), следует оставить в стороне, ибо она более поздняя и очевидная; материя же в некотором смысле тоже очевидна; о третьей же [сущности] следует вести исследование, ибо она вызывает наибольшее затруднение.
[10] Согласны же, что некоторые из чувственных [вещей] суть сущности; так что следует искать прежде всего среди них.
Анализ главы 3 книги VII «Метафизики»: Грамматика как двигатель онтологического расследования.Эта глава — один из ключевых моментов «Метафизики», где Аристотель, отталкиваясь от наиболее очевидного кандидата на роль сущности — субъекта (ὑποκείμενον), — через серию логических и грамматических операций приходит к апории, вынуждающей пересмотреть исходные позиции. Движение мысли здесь неотделимо от движения языка.
I. Исходный тезис и его грамматическое основание (§§1–2).Аристотель начинает с перечисления четырех основных «мнений» (δοκεῖ) о сущности: суть бытия, общее, род и субъект. Сразу же выделяется четвертый кандидат: Τὸ δ' ὑποκείμενόν ἐστι καθ' οὗ τὰ ἄλλα λέγεται, ἐκεῖνο δὲ αὐτὸ μηκέτι κατ' ἄλλου·
Грамматический анализ конструкции: Определение субъекта дается через строгую синтаксическую формулу, описывающую структуру предикации:
· καθ' οὗ τὰ ἄλλα λέγεται (о чем сказывается всё остальное) — придаточное предложение с предлогом κατά + родительный падеж, указывающее на логический «субъект» высказывания, на то, что «под-лежит» предикатам.
· ἐκεῖνο δὲ αὐτὸ μηκέτι κατ' ἄλλου (само же оно уже не [сказывается] ни о чем другом) — здесь эллипсис глагола λέγεται создает эффект окончательности. Субъект — это последняя точка, предел предикации. Грамматическая конструкция μηκέτι (уже не, больше не) с родительным падежом (κατ' ἄλλου) подчеркивает, что процесс «сказывания о» здесь обрывается.
Скрытый аргумент: Сам синтаксис языка, где есть подлежащее (ὑποκείμενον) и сказуемое (κατηγορούμενον), рассматривается Аристотелем как отражение онтологической структуры. То, что в предложении является грамматическим субъектом и не может стать предикатом, и есть первый кандидат на роль сущности в реальности. Аргумент от языка здесь обладает огромной убедительной силой: он апеллирует к базовой интуиции каждого говорящего.
II. Трехчастная структура субъекта и первая грамматическая ловушка (§§3–5).Субъект, однако, сам оказывается неоднозначным: Τοιοῦτον δὲ τρόπον μέν τινα ἡ ὕλη λέγεται, ἄλλον δὲ τρόπον ἡ μορφή, τρίτον δὲ τὸ ἐκ τούτων
Механизм различения: Аристотель вводит три модуса бытия субъектом (τρόπον μέν τινα... ἄλλον δὲ... τρίτον δὲ...). Эта тройная структура не симметрична. Сразу же вводится аксиома о первичности формы: ὥστε εἰ τὸ εἶδος τῆς ὕλης πρότερον καὶ μᾶλλον ὄν, καὶ τοῦ ἐξ ἀμφοῖν πρότερον ἔσται διὰ τὸν αὐτὸν λόγον.
Грамматика онтологического неравенства: Условное предложение (εἰ...) с формой настоящего времени (ἐστί — есть) вводит логическую предпосылку, которая пока не доказана, но подается как очевидная. Сравнительная степень πρότερον (первее) и μᾶλλον ὄν (в большей мере сущее) вводит фундаментальную для Аристотеля аксиологическую и онтологическую шкалу: форма обладает приоритетом бытия.
Текстологическое уточнение как ключ к аргументу: Чтение τὸ ἐξ ἀμφοῖν (а не τοῦ ἐξ ἀμφοῖν) является решающим. Аристотель хочет сказать, что форма (εἶδος) первее не только материи, но и составного целого (τὸ σύνολον). Это логически необходимо для дальнейшего: если бы составное было первее, оно было бы главным кандидатом в сущности. Но Аристотель с самого начала, через грамматически выделенную позицию формы, готовит почву для вывода, что именно она является искомой οὐσία.
III. Аналитический метод и грамматика «отнятия» (§§5–8).Это центральная и самая драматичная часть главы. Аристотель применяет мысленный эксперимент «отнятия» всех предикатов, чтобы увидеть, что останется в качестве чистого субъекта.
Лексика и синтаксис редукции:
· περιαιρουμένων γὰρ τῶν ἄλλων (когда отнимается всё остальное) — Genetivus absolutus, создающий образ методичного, послойного удаления свойств.
· οὐ φαίνεται οὐδὲν ὑπομένον (не оказывается ничего сохраняющегося) — двойное отрицание (οὐ... οὐδὲν) усиливает драматизм: мы ожидаем найти нечто, но не находим ничего.
· Серия отрицаний: τὰ μὲν γὰρ ἄλλα... πάθη... ποσότητές τινες ἀλλ' οὐκ οὐσίαι (всё остальное — состояния... некоторые количества, но не сущности). Категории одна за другой отметаются как не-сущности.
Кульминация апории: ἀλλὰ μὴν ἀφαιρουμένου μήκους καὶ πλάτους καὶ βάθους οὐδὲν ὁρῶμεν ὑπολειπόμενον, πλὴν εἴ τί ἐστι τὸ ὁριζόμενον ὑπὸ τούτων (Однако, по отнятии длины, ширины и глубины, мы не видим ничего остающегося, разве только если есть нечто, определяемое [ограничиваемое] ими).
Здесь язык подводит нас к краю бездны. Глагол ὁρῶμεν (мы видим) апеллирует к воображению, к наглядности. Остаток, если он есть, невидим и немыслим. Это «нечто» (τί), определяемое измерениями, и есть материя. Уступительная частица πλὴν εἰ (разве только если) вводит этот остаток как гипотетическую, почти невероятную возможность.
Апофатическое определение материи (§7): Λέγω δ' ὕλην ἣ καθ' αὑτὴν μήτε τὶ μήτε ποσὸν μήτε ἄλλο μηδὲν λέγεται οἷς ὥρισται τὸ ὄν. (Я называю материей то, что само по себе не сказывается ни как «нечто», ни как количество, ни как что-либо иное из того, чем определено сущее).
Это определение строится на тотальном отрицании. Повторяющийся союз μήτε... μήτε... μηδὲν (ни... ни... ничто) полностью лишает материю какой-либо категориальной определенности. Грамматически материя оказывается «чистым субъектом», к которому отсылает любое κατηγορεῖται, но который сам по себе невыразим ни в одном позитивном термине. Эта негативная теология материи подготавливает вывод.
IV. Опровержение через критерии сущности (§8).Ἐκ μὲν οὖν τούτων θεωροῦσι συμβαίνει οὐσίαν εἶναι τὴν ὕλην· ἀδύνατον δέ· (Итак, с этой точки зрения выходит, что сущность есть материя. Но это невозможно).
Синтаксис здесь резко переламывается. Союз μὲν οὖν подводит итог reductio ad absurdum. Затем — категоричное ἀδύνατον δέ (но это невозможно). Почему невозможно?
καὶ γὰρ τὸ χωριστὸν καὶ τὸ τόδε τι ὑπάρχειν δοκεῖ μάλιστα τῇ οὐσίᾳ (Ведь и отделимость, и бытие «вот этим», как кажется, присущи сущности в наибольшей мере).
Аристотель вводит два критерия сущности, которые предъявляются как общепринятые (δοκεῖ):
1. τὸ χωριστόν — способность существовать отдельно.
2. τὸ τόδε τι — способность быть «вот этим», конкретным и определенным нечто.
Грамматически они выражены субстантивированными прилагательным (χωριστόν) и указательным местоимением (τόδε τι), то есть самой «указующей» формой языка. Эти критерии становятся тем тестом, который материя не проходит. Она не отделима (не существует сама по себе без формы) и не является «вот этим» (она чистая неопределенность). Следовательно, форма и составное целое — «в большей мере» (μᾶλλον) сущности, чем материя.
V. Методологический поворот: фиксация главной апории (§§9–10)περὶ δὲ τῆς τρίτης σκεπτέον, αὕτη γὰρ ἀπορωτάτη. (О третьей же [сущности, т.е. форме] следует вести исследование, ибо она вызывает наибольшее затруднение).
Здесь происходит решающая перефокусировка. Составное (τὸ ἐξ ἀμφοῖν) откладывается как «более позднее и очевидное» (ὑστέρα γὰρ καὶ δήλη). Материя также «в некотором смысле очевидна» (φανερὰ δέ πως). Но форма (εἶδος) — это ἀπορωτάτη (вызывающая наибольшую апорию). Превосходная степень прилагательного ἄπορος (трудный, безвыходный) грамматически маркирует форму как самый темный, самый трудный для мышления объект, а значит — самый достойный исследования.
Глава завершается прагматическим указанием: начинать поиск следует с чувственных сущностей (ἐν ταύταις ζητητέον πρῶτον), поскольку относительно их существования все согласны.
Вывод.Третья глава — это драма мысли, разыгранная в синтаксисе. Аристотель начинает с, казалось бы, надежного определения субъекта как сущности, но затем, через грамматически реализованную процедуру «отнятия» предикатов, приходит к шокирующему выводу: чистый субъект — это бескачественная, неопределенная материя, которая не может быть сущностью. Этот тупик разрушается введением двух новых критериев — «отделимости» и «бытия вот этим», которые действуют как фильтры, отсеивающие материю. В результате форма (εἶδος) оказывается не просто одним из кандидатов, а самым трудным и главным предметом поиска. Убедительность этого рассуждения зиждется не на внешних доказательствах, а на внутренней логике самого языка: на том, как мы говорим, как мы предицируем, что мы «видим» в качестве остатка при мысленном устранении всех свойств. Аристотель заставляет сам язык вынести вердикт о недостаточности материи и указать на форму как на подлинный предмет первой философии.
Глава 4.
Оригинальный греческий текст (Bekker, 1029a 34 – 1029b 24).
1029a 34 Ἐπεὶ δ' ἐν ἀρχῇ διειλόμεθα πόσοις ὁρίζομεν τὴν οὐσίαν, καὶ τούτων ἕν τι ἐδόκει εἶναι τὸ τί ἦν εἶναι, θεωρητέον περὶ αὐτοῦ.
1029a 36 – 1029b 1 Πρὸ ἔργου γὰρ τὸ μεταβαίνειν εἰς τὸ γνωριμώτερον. Ἡ γὰρ μάθησις οὕτω γίγνεται πᾶσι διὰ τῶν ἧττον γνωρίμων φύσει εἰς τὰ γνώριμα μᾶλλον· καὶ τοῦτο ἔργον ἐστίν, ὥσπερ ἐν ταῖς πράξεσι τὸ ποιῆσαι ἐκ τῶν ἑκάστῳ ἀγαθῶν τὰ ὅλως ἀγαθὰ ἑκάστῳ ἀγαθά, οὕτως ἐκ τῶν αὐτῷ γνωριμωτέρων τὰ τῇ φύσει γνώριμα αὐτῷ γνώριμα.
1029b 3 Τὰ δ' ἑκάστοις γνώριμα καὶ πρῶτα πολλάκις ἠρέμα ἐστὶ γνώριμα, καὶ μικρὸν ἢ οὐθὲν ἔχει τοῦ ὄντος· ἀλλ' ὅμως ἐκ τῶν φαύλως μὲν γνωστῶν αὐτῷ δὲ γνωστῶν τὰ ὅλως γνωστὰ γνῶναι πειρατέον, μεταβαίνοντας, ὥσπερ εἴρηται, διὰ τούτων αὐτῶν.
1029b 7 Καὶ πρῶτον εἴπωμεν ἔνια περὶ αὐτοῦ λογικῶς, ὅτι ἐστὶ τὸ τί ἦν εἶναι ἑκάστου ὃ λέγεται καθ' αὑτό.
1029b 9 Οὐ γάρ ἐστι τὸ σοὶ εἶναι τὸ μουσικῷ εἶναι· οὐ γὰρ κατὰ σαυτὸν εἶ μουσικός. Ὃ ἄρα κατὰ σαυτόν.
1029b 11 Οὐδὲ δὴ τοῦτο πᾶν· οὐ γὰρ τὸ οὕτως καθ' αὑτὸ ὡς ἐπιφανείᾳ λευκόν, ὅτι οὐκ ἔστι τὸ ἐπιφανείᾳ εἶναι τὸ λευκῷ εἶναι. Ἀλλὰ μὴν οὐδὲ τὸ ἐξ ἀμφοῖν, τὸ ἐπιφανείᾳ λευκῇ, ὅτι πρόσεστιν αὐτό.
1029b 13 Ἐν ᾧ ἄρα μὴ ἐνέσται λόγῳ αὐτό, λέγοντι αὐτό, οὗτος ὁ λόγος τοῦ τί ἦν εἶναι ἑκάστῳ, ὥστ' εἰ τὸ ἐπιφανείᾳ λευκῇ εἶναί ἐστι τὸ ἐπιφανείᾳ εἶναι λείᾳ, τὸ λευκῷ καὶ λείῳ εἶναι τὸ αὐτὸ καὶ ἕν.
1029b 16 Ἐπεὶ δ' ἔστι καὶ κατὰ τὰς ἄλλας κατηγορίας σύνθετα (ἔστι γάρ τι ὑποκείμενον ἑκάστῳ, οἷον τῷ ποιῷ καὶ τῷ ποσῷ καὶ τῷ ποτὲ καὶ τῷ ποὺ καὶ τῇ κινήσει), σκεπτέον ἆρ' ἔστι λόγος τοῦ τί ἦν εἶναι ἑκάστῳ αὐτῶν, καὶ ὑπάρχει καὶ τούτοις τὸ τί ἦν εἶναι, οἷον λευκῷ ἀνθρώπῳ [τί ἦν λευκῷ ἀνθρώπῳ].
1029b 19 Ἔστω δὴ ὄνομα αὐτῷ ἱμάτιον. Τί ἐστι τὸ ἱματίῳ εἶναι; Ἀλλὰ μὴν οὐδὲ τῶν καθ' αὑτὸ λεγομένων οὐδὲ τοῦτο.
1029b 21 Ἢ τὸ οὐ καθ' αὑτὸ λέγεται διχῶς, καὶ τούτου ἐστὶ τὸ μὲν ἐκ προσθέσεως τὸ δὲ οὔ. Τὸ μὲν γὰρ τῷ αὐτὸ ἄλλῳ προσκεῖσθαι λέγεται ὃ ὁρίζεται, οἷον εἰ τὸ λευκῷ εἶναι ὁριζόμενος λέγοι λευκοῦ ἀνθρώπου λόγον· τὸ δὲ τῷ ἄλλο αὐτῷ, οἷον εἰ σημαίνοι τὸ ἱμάτιον λευκὸν ἄνθρωπον, ὁ δὲ ὁρίζοιτο ἱμάτιον ὡς λευκόν.
1029b 25 Τὸ δὴ λευκὸς ἄνθρωπος ἔστι μὲν λευκόν, οὐ μέντοι τί ἦν εἶναι λευκῷ εἶναι.
1029b 26 Ἀλλὰ τὸ ἱματίῳ εἶναι ἆρά ἐστι τί ἦν εἶναί τι [ἢ] ὅλως; Ἢ οὔ; Ὅπερ γάρ τί ἐστι τὸ τί ἦν εἶναι· ὅταν δ' ἄλλο κατ' ἄλλου λέγηται, οὐκ ἔστιν ὅπερ τόδε τι, οἷον ὁ λευκὸς ἄνθρωπος οὐκ ἔστιν ὅπερ τόδε τι, εἴπερ τὸ τόδε ταῖς οὐσίαις ὑπάρχει μόνον· ὥστε τὸ τί ἦν εἶναί ἐστιν ὅσων ὁ λόγος ἐστὶν ὁρισμός.
1029b 30 Ὁρισμὸς δ' ἐστὶν οὐκ ἂν ὄνομα λόγῳ ταὐτὸ σημαίνῃ (πάντες γὰρ ἂν εἶεν οἱ λόγοι ὅροι· ἔσται γὰρ ὄνομα ὁτῳοῦν λόγῳ, ὥστε καὶ ἡ Ἰλιὰς ὁρισμὸς ἔσται), ἀλλ' ἐὰν πρώτου τινὸς ᾖ· τοιαῦτα δ' ἐστὶν ὅσα λέγεται μὴ τῷ ἄλλο κατ' ἄλλου λέγεσθαι.
1029b 34 – 1030a 2 Οὐκ ἔσται ἄρα οὐδενὶ τῶν μὴ γένους εἰδῶν ὑπάρχον τὸ τί ἦν εἶναι, ἀλλὰ τούτοις μόνον (ταῦτα γὰρ δοκεῖ οὐ κατὰ μετοχὴν λέγεσθαι καὶ πάθος οὐδ' ὡς συμβεβηκός)· ἀλλὰ λόγος μὲν ἔσται ἑκάστου καὶ τῶν ἄλλων τί σημαίνει, ἐὰν ᾖ ὄνομα, ὅτι τόδε τῷδε ὑπάρχει, ἢ ἀντὶ λόγου ἁπλοῦ ἀκριβέστερος· ὁρισμὸς δ' οὐκ ἔσται οὐδὲ τὸ τί ἦν εἶναι.
1030a 2 Ἢ καὶ ὁ ὁρισμὸς ὥσπερ καὶ τὸ τί ἐστι πλεοναχῶς λέγεται; Καὶ γὰρ τὸ τί ἐστιν ἕνα μὲν τρόπον σημαίνει τὴν οὐσίαν καὶ τὸ τόδε τι, ἄλλον δὲ ἕκαστον τῶν κατηγορουμένων, ποσὸν ποιὸν καὶ ὅσα ἄλλα τοιαῦτα.
1030a 5 Ὥσπερ γὰρ καὶ τὸ ἔστιν ὑπάρχει πᾶσιν, ἀλλ' οὐχ ὁμοίως ἀλλὰ τῷ μὲν πρώτως τοῖς δ' ἑπομένως, οὕτω καὶ τὸ τί ἐστιν ἁπλῶς μὲν τῇ οὐσίᾳ πὼς δὲ τοῖς ἄλλοις· καὶ γὰρ τὸ ποιὸν ἐροίμεθ' ἂν τί ἐστιν, ὥστε καὶ τὸ ποιὸν τῶν τί ἐστιν, ἀλλ' οὐχ ἁπλῶς, ἀλλ' ὥσπερ ἐπὶ τοῦ μὴ ὄντος λογικῶς φασί τινες εἶναι τὸ μὴ ὄν, οὐχ ἁπλῶς ἀλλὰ μὴ ὄν, οὕτω καὶ τὸ ποιόν.
Глава 4.
[1] Поскольку в начале мы различали, в скольких значениях мы определяем сущность, и одним из них казалась суть бытия, то следует рассмотреть её.
[2] Ибо полезно перейти к более известному. Ведь всякое научение происходит у всех именно так: через менее известное по природе — к более известному. И задача здесь — подобно тому, как на практике из благ, благих для каждого, делают безусловно благие благими для каждого, — так и из более известного для [самого] субъекта сделать известное по природе известным для субъекта.
[3] Но известное для каждого и первое [для него] часто малоизвестно и имеет малую долю бытия или вовсе её не имеет. Тем не менее, следует пытаться познать безусловно известное через то, что известно каждому, но дурно [известно] само по себе, переходя, как сказано, через них самих.
[4] И прежде всего скажем кое-что о нём в общих чертах, а именно что суть бытия каждой вещи есть то, что сказывается о ней самой по себе.
[5] Ведь быть тобой — не есть быть образованным, ибо ты образован не сам по себе. Стало быть, [это есть то], что [ты есть] сам по себе.
[6] Но и не всё [сказанное таким образом есть суть бытия]: именно, не то, что есть само по себе так, как поверхность — белое, ибо быть поверхностью — не есть быть белым. Однако же и не то, что из обоих [состоит], например, быть белой поверхностью, потому что [в этом случае] само [определяемое] привходит.
[7] Итак, тот λόγος, в котором не содержится сам определяемый предмет, и есть λόγος сути бытия каждой вещи. Так что если быть белой поверхностью есть то же, что быть гладкой поверхностью, то быть белым и гладким — одно и то же.
[8] Поскольку же существуют составные [понятия] и согласно другим категориям (ибо каждой из них присущ некоторый субстрат, например, качеству, количеству, времени, месту и движению), следует рассмотреть, существует ли λόγος сути бытия для каждой из них и присуща ли им суть бытия, например, [суть бытия] белого человека. Пусть для него имя будет «платье». Что есть быть платьем?
[9] Однако и это не принадлежит к тому, что сказывается само по себе. Или же «не-само-по-себе» сказывается двояко: одно — через прибавление, другое — нет. Ведь одно называется «не-само-по-себе» потому, что определяемое прибавляется к другому, например, если бы кто-то, определяя быть белым, давал λόγος белого человека; другое же потому, что другое [прибавляется] к нему, например, если «платье» обозначает белого человека, а определяющий определял бы платье как белое.
[10] Итак, белый человек есть белое, однако он не есть суть бытия быть белым. Но есть ли «быть платьем» суть бытия чего-либо вообще? Или нет? Ведь суть бытия есть именно то, чем нечто является. Когда же одно сказывается о другом, нет того, чем является вот это нечто, — например, белый человек не есть вот это нечто, если «вот это» присуще только сущностям. Так что суть бытия есть у тех вещей, λόγος которых есть определение.
[11] Определение же — это не [простой λόγος], когда имя обозначает то же самое, что и λόγος (тогда все λόγοι были бы определениями, ибо для любого λόγου найдётся имя; так что и «Илиада» была бы определением), но когда λόγος относится к чему-то первичному. Таковы же вещи, которые сказываются не так, что одно сказывается о другом.
[12] Следовательно, суть бытия не будет присуща ничему из того, что не есть виды рода, но только им (ибо такие вещи, как кажется, сказываются не через причастие, не как состояние и не как привходящее). Но для каждой из остальных вещей будет λόγος, обозначающий, что́ [именно] она значит, если у неё есть имя, — [а именно], что вот это присуще вот тому, — или более точное [выражение] вместо простого λόγου; определения же не будет и сути бытия [не будет].
[13] Или же определение, как и «что именно», сказывается в нескольких значениях? В самом деле, «что именно» в одном смысле обозначает сущность и вот это нечто, в другом же — каждую из предицируемых [категорий]: количество, качество и всё прочее в этом роде.
[14] Ибо как «есть» присуще всем [категориям], но не одинаково, а одному — первично, другим — производно, так и «что именно» в безусловном смысле [присуще] сущности, а в некотором смысле — и остальному. В самом деле, мы можем спросить и о качестве: что́ оно есть? Так что и качество входит в число того́, что именно, но не в безусловном смысле, а подобно тому, как о не-сущем некоторые высказываются логически, что не-сущее есть (не безусловно, но как не-сущее), — так же и с качеством.
Анализ главы 4 книги VII «Метафизики»: Грамматика сути бытия.Четвертая глава — одна из самых сложных и терминологически насыщенных во всей «Метафизике». Ее цель — через анализ языковых структур строго определить, что такое «суть бытия» (τὸ τί ἦν εἶναι), выявить условия возможности определения (ὁρισμός) и тем самым окончательно утвердить первичность сущности (οὐσία). Аргументация движется через последовательное сужение объема понятий, и на каждом этапе грамматика служит инструментом этого сужения.
I. Методологическое введение: грамматика перехода от известного к неизвестному (§§1–3).Аристотель начинает с обоснования метода, и сам язык этого обоснования моделирует познавательный процесс. Πρὸ ἔργου γὰρ τὸ μεταβαίνειν εἰς τὸ γνωριμώτερον. (Ибо полезно переходить к более известному.) Субстантивированный инфинитив τὸ μεταβαίνειν обозначает здесь само действие перехода как методическую задачу. Сравнительная степень γνωριμώτερον (более известное) сразу вводит гносеологическую шкалу.
Центральная оппозиция разворачивается в следующем предложении: Ἡ γὰρ μάθησις οὕτω γίγνεται πᾶσι διὰ τῶν ἧττον γνωρίμων φύσει εἰς τὰ γνώριμα μᾶλλον. (Всякое научение происходит через менее известное по природе — к более известному.) Здесь сталкиваются два полюса, грамматически оформленные как родительный падеж сравнения (φύσει) и винительный направления (εἰς τὰ γνώριμα). «Менее известное по природе» — это чувственно-единичное, которое, однако, «более известно нам». «Более известное [безусловно]» — это всеобщее, сущностное. Путь познания грамматически изображается как движение от (διὰ + gen.) к (εἰς + acc.). Эта пространственная метафора, заложенная в предлогах, структурирует всю последующую работу.
Сложная аналогия с практикой (§3) построена на синтаксическом параллелизме: ὥσπερ ἐν ταῖς πράξεσι τὸ ποιῆσαι ἐκ τῶν ἑκάστῳ ἀγαθῶν τὰ ὅλως ἀγαθὰ ἑκάστῳ ἀγαθά, οὕτως ἐκ τῶν αὐτῷ γνωριμωτέρων τὰ τῇ φύσει γνώριμα αὐτῷ γνώριμα. (Как в практике — сделать из благ для каждого блага вообще благами для каждого, так и в теории — сделать из более известного субъекту известное по природе известным субъекту.) Инфинитив ποιῆσαι и подразумеваемый при οὕτως инфинитив (ποιῆσαι или μεταβιβάσαι) выражают активную задачу: познание — не пассивное отражение, а деятельность по переработке субъективно известного в объективно истинное.
II. Предварительное определение: грамматика предикации καθ' αὑτό (§§4–6).ὅτι ἐστὶ τὸ τί ἦν εἶναι ἑκάστου ὃ λέγεται καθ' αὑτό. (Суть бытия каждой вещи есть то, что сказывается о ней самой по себе.) Ключевым здесь является оборот λέγεται καθ' αὑτό (сказывается само по себе). Предлог κατά с винительным падежом возвратного местоимения αὑτό создает формулу, означающую сущностную предикацию: то, что принадлежит вещи по ее собственной природе, а не по совпадению.
Далее эта формула проверяется на прочность через серию отрицательных примеров, построенных по модели тождества: Οὐ γάρ ἐστι τὸ σοὶ εἶναι τὸ μουσικῷ εἶναι· οὐ γὰρ κατὰ σαυτὸν εἶ μουσικός. (Быть тобой — не есть быть образованным, ибо ты образован не сам по себе.)
Грамматическая конструкция τὸ ... εἶναι (субстантивированный инфинитив с дательным падежом субъекта) — стандартный способ выразить сущность в греческом. Здесь сталкиваются два таких оборота: τὸ σοὶ εἶναι и τὸ μουσικῷ εἶναι. Их не-тождественность (οὐ γάρ ἐστι...) доказывается через отрицание κατὰ σαυτόν (не сам по себе). Аристотель отсекает акцидентальные предикаты от ядра самости.
Следующий шаг — ограничение даже внутри «самого по себе»: οὐ γὰρ τὸ οὕτως καθ' αὑτὸ ὡς ἐπιφανείᾳ λευκόν, ὅτι οὐκ ἔστι τὸ ἐπιφανείᾳ εἶναι τὸ λευκῷ εἶναι. (Не то, что есть само по себе так, как поверхность — белое, ибо быть поверхностью — не есть быть белым.) Здесь вводится различие: свойство может быть присуще субъекту «само по себе» (поверхность является белой не по совпадению с чем-то иным, а по своей природе), но это еще не значит, что оно входит в его суть бытия. Предикат «белое» не тождествен субъекту «поверхность». Синтаксическая конструкция с οὕτως... ὡς... (так... как) создает модель для аналогии и тут же ее отбрасывает.
Наконец, исключается составное определение: Ἀλλὰ μὴν οὐδὲ τὸ ἐξ ἀμφοῖν, τὸ ἐπιφανείᾳ λευκῇ, ὅτι πρόσεστιν αὐτό. (Однако же и не то, что из обоих [состоит], — белой поверхности, — потому что [в этом случае] само [определяемое] привходит.) Слово αὐτό (само оно) грамматически отсылает к определяемому понятию. Определение «белая поверхность» порочно, так как содержит αὐτό внутри себя. Это фундаментальный принцип: суть бытия не может быть выражена через составное имя, включающее акциденцию.