Шерлок Хоумс 12 рассказов

Он протянул мне свою табакерку из старого золота с крупным аметистом в центре крышки. Её великолепие так резко контрастировало с его простыми привычками и скромным образом жизни, что я не мог не обратить на неё внимания.

— Ах, — сказал он, — я забыл, что не видел вас несколько недель. Это небольшой сувенир от короля Богемии в благодарность за мою помощь в деле с бумагами Айрин Адлер.

— А кольцо? — спросил я, взглянув на великолепный бриллиант, сверкавший у него на пальце.

— Оно от правящей семьи Нидерландов, хотя дело, в котором я им служил, было настолько деликатным, что я не могу доверить его даже вам — человеку, который любезно записал одно или два из моих небольших расследований.

— А сейчас у вас есть какие-нибудь дела? — с интересом спросил я.

— Десять или двенадцать, но ни в одном нет ничего особенно интересного. Важные — да, но не интересные, понимаете. Более того, я обнаружил, что именно в незначительных делах обычно открывается простор для наблюдений и для быстрого анализа причин и следствий, который и придаёт расследованию его очарование. Крупные преступления, как правило, оказываются более простыми: чем масштабнее преступление, тем очевиднее обычно его мотив. За исключением одного довольно запутанного дела, направленного ко мне из Марселя, сейчас нет ничего, что представляло бы особый интерес. Впрочем, возможно, уже через несколько минут у меня появится нечто получше, поскольку, если я не ошибаюсь, это один из моих клиентов.

Он поднялся с кресла и встал между раздвинутыми шторами, глядя вниз, на тусклую, однообразно окрашенную лондонскую улицу. Переглянувшись с ним через плечо, я увидел, что на противоположном тротуаре стояла крупная женщина с тяжёлой меховой горжеткой на шее и большим завитым красным пером в широкополой шляпе, кокетливо сдвинутой на ухо в духе герцогини Девонширской. Из-под этого пышного убранства она нервно и нерешительно поглядывала на наши окна, покачиваясь всем телом вперёд и назад и теребя пальцами застёжки перчаток. Вдруг, резко рванувшись вперёд, словно пловец, отталкивающийся от берега, она поспешно пересекла улицу, и мы услышали резкий звон дверного колокольчика.

— Я уже встречал подобные признаки, — сказал Хоумс, бросив сигарету в огонь. — Если женщина мечется по тротуару, это всегда означает «affaire de cœur» (французский язык «дело сердечное»). Она хочет получить совет, но не уверена, не слишком ли деликатен вопрос, чтобы о нём рассказывать. И всё же даже здесь можно провести различие. Если мужчина причинил женщине серьёзную обиду, она уже не мечется взад и вперёд, а обычным признаком становится оборванный провод дверного звонка. Здесь же можно предположить любовную историю, но девушка скорее озадачена или огорчена, чем сердита. Однако теперь она сама явилась разрешить наши сомнения.

Пока он говорил, в дверь постучали, и вошёл мальчик в ливрее, чтобы объявить о приходе мисс Мэри Сазерленд. Сама же девушка возвышалась за его маленькой чёрной фигурой, словно тяжело гружённый торговый корабль под всеми парусами за крошечной лоцманской лодкой. Шерлок Хоумс встретил её с той непринуждённой учтивостью, которой отличался, закрыл дверь и усадил её в кресло, после чего принялся рассматривать её своим характерным внимательным, но в то же время отстранённым взглядом.

— Вам, должно быть, довольно трудно печатать столько на машинке при вашем слабом зрении?

— Сначала было трудно, — ответила она, — но теперь я знаю, где находятся буквы, и могу печатать, не глядя.

Затем, внезапно осознав весь смысл его слов, она резко вздрогнула и подняла глаза. На её широком добродушном лице появились страх и изумление.

— Вы что-то слышали обо мне, мистер Хоумс, — воскликнула она, — иначе откуда бы вы всё это знали?

— Неважно, — сказал Хоумс со смехом. — Моё дело — знать подобные вещи. Возможно, я приучил себя замечать то, мимо чего другие проходят. Иначе зачем бы вы пришли ко мне за советом?

— Я пришла к вам, сэр, потому что узнала о вас от миссис Этеридж, чей муж был найден вами так легко после того, как полиция и все остальные уже считали его погибшим. О, мистер Хоумс, я хочу, чтобы вы сделали для меня то же самое. Я небогата, но всё же получаю сто фунтов в год собственных денег, кроме небольшой суммы, которую зарабатываю на машинке, и я отдала бы всё, лишь бы узнать, что стало с мистером Хосмером Энджелом.

— Почему же вы так поспешно пришли ко мне? — спросил Шерлок Хоумс, соединив кончики пальцев и устремив глаза к потолку.

На несколько растерянном лице мисс Мэри Сазерленд вновь появилось удивление.

— Да, я буквально выбежала из дома, — сказала она, — потому что меня разозлило, как спокойно мистер Виндибэнк — то есть мой отец — ко всему этому отнёсся. Он не хотел идти в полицию, не хотел идти к вам, а поскольку в конце концов ничего не делал и только повторял, что ничего страшного не произошло, я просто взбесилась, надела вещи и сразу пришла к вам.

— Ваш отец, — сказал Хоумс, — вернее, отчим, конечно, поскольку фамилия у вас другая.

— Да, мой отчим. Я называю его отцом, хотя это звучит немного странно: он всего на пять лет и два месяца старше меня.

— А ваша мать жива?

— О да, мать жива и здорова. Я была не слишком довольна, мистер Хоумс, когда она так скоро после смерти отца вышла замуж за человека, который был почти на пятнадцать лет моложе неё. Отец был водопроводчиком на Тоттенхэм-Корт-роуд и оставил после себя вполне процветавшее дело, которым мать продолжала заниматься вместе с мистером Харди, старшим мастером. Но когда появился мистер Виндибэнк, он заставил её продать дело, поскольку считал себя человеком гораздо более высокого положения: он торговал вином. За право на клиентуру и участие в деле они получили четыре тысячи семьсот фунтов, что было далеко не столько, сколько отец мог бы выручить, останься он в живых.

Я ожидал, что Шерлок Хоумс станет нетерпеливо относиться к этому длинному и бессвязному рассказу, но, напротив, он слушал с величайшим вниманием.

— Ваш собственный небольшой доход, — спросил он, — он поступает из этого дела?

— О нет, сэр. Он совершенно отдельно от него и был оставлен мне моим дядей Недом в Окленде. Это новозеландские ценные бумаги, приносящие четыре с половиной процента. Сумма составляла две тысячи пятьсот фунтов, но я могу пользоваться только процентами.

— Вы чрезвычайно меня заинтересовали, — сказал Хоумс. — И поскольку вы получаете столь значительную сумму — сто фунтов в год, не считая заработка, — вы, вероятно, можете немного путешествовать и вообще позволять себе многое. Я полагаю, что незамужняя женщина вполне может жить на доход около шестидесяти фунтов в год.

— Мне хватило бы и гораздо меньшего, мистер Хоумс. Но понимаете, пока я живу дома, мне не хочется быть для них обузой, поэтому они пользуются этими деньгами всё то время, пока я нахожусь с ними. Разумеется, это только на данный период. Мистер Виндибэнк каждый квартал получает мои проценты и передаёт их матери, а я обнаружила, что вполне могу обходиться тем, что зарабатываю печатанием. Мне платят два пенса за лист, и нередко за день я успеваю сделать от пятнадцати до двадцати листов.

— Теперь ваше положение мне совершенно ясно, — сказал Хоумс. — Это мой друг доктор Ватсон, которому вы можете говорить так же свободно, как мне. А теперь будьте добры рассказать нам всё о ваших отношениях с мистером Хосмером Энджелом.

По лицу мисс Сазерленд разлился румянец, и она нервно перебирала бахрому своей куртки.

— Впервые я встретила его на балу газовщиков, — сказала она. — Когда отец был жив, ему присылали приглашения, а потом стали присылать их матери. Мистер Виндибэнк не хотел, чтобы мы шли. Он вообще никогда не хотел, чтобы мы куда-нибудь ходили. Он буквально приходил в ярость, если я хотела хотя бы сходить на воскресный праздник воскресной школы. Но на этот раз я твёрдо решила пойти — и пошла бы во что бы то ни стало. Какое право он имел мне запрещать? Он говорил, что там будут люди, с которыми нам не следует общаться, хотя среди приглашённых должны были быть все друзья отца. Ещё он сказал, что мне нечего надеть, хотя у меня было моё пурпурное плюшевое платье, которое я ни разу даже не вынимала из ящика. В конце концов, когда ничто другое не помогло, он уехал во Францию по делам фирмы. Но мы с матерью всё-таки пошли вместе с мистером Харди, который прежде был нашим старшим мастером, и там я встретила мистера Хосмера Энджела.

— Полагаю, — сказал Хоумс, — что, когда мистер Виндибэнк вернулся из Франции, он был весьма недоволен тем, что вы пошли на бал.

— Ну, он отнёсся к этому очень хорошо. Помню, он рассмеялся, пожал плечами и сказал, что бесполезно что-либо запрещать женщине, потому что она всё равно сделает по-своему.

— Понимаю. Значит, на балу газовщиков вы познакомились, как я понимаю, с джентльменом по имени мистер Хосмер Энджел.

— Да, сэр. Я познакомилась с ним в тот вечер, а на следующий день он пришёл узнать, благополучно ли мы добрались домой. После этого мы встречались — то есть, мистер Хоумс, мы дважды гуляли вместе, но затем отец вернулся, и мистер Хосмер Энджел больше не мог приходить к нам.

— Не мог?

— Ну, вы знаете, отец не любил ничего подобного. Он не желал, чтобы у нас были гости, если мог этого избежать, и постоянно говорил, что женщина должна быть счастлива в кругу собственной семьи. Но я тогда говорила матери: женщине прежде всего нужен собственный круг, а у меня его ещё не было.

— А как насчёт мистера Хосмера Энджела? Он не пытался с вами увидеться?

— Ну, отец должен был через неделю снова уехать во Францию, и Хосмер написал мне, что нам будет безопаснее и лучше не встречаться до его отъезда. Пока же мы могли переписываться, и он писал мне каждый день. Я забирала письма утром, так что отцу не было необходимости об этом знать.

— Вы уже были помолвлены с этим джентльменом?

— О да, мистер Хоумс. Мы обручились после первой прогулки. Хосмер — мистер Энджел — был кассиром в конторе на Лиденхолл-стрит и...

— В какой именно конторе?

— Вот этого-то я и не знаю, мистер Хоумс.

— Где же он тогда жил?

— Он спал на месте работы.

— И его адрес вам неизвестен?

— Нет — разве что Лиденхолл-стрит.

— Куда же вы тогда адресовали свои письма?

— На почту Лиденхолл-стрит, до востребования. Он сказал, что если отправлять письма в контору, все остальные клерки станут подшучивать над ним из-за писем от дамы. Поэтому я предложила печатать их на машинке, как печатал он свои, но он не согласился. Он сказал, что когда я пишу их сама, они словно приходят от меня, а когда напечатаны на машинке, ему всегда кажется, будто между нами встала машина. Это показывает вам, как сильно он меня любил, мистер Хоумс, и о каких мелочах он умел думать.

— Это весьма примечательная деталь, — сказал Хоумс. — Уже давно я придерживаюсь аксиомы, что именно мелочи имеют бесконечно большее значение. Можете ли вы вспомнить ещё какие-нибудь мелочи, связанные с мистером Хосмером Энджелом?

— Он был очень застенчивым человеком, мистер Хоумс. Ему больше нравилось гулять со мной по вечерам, чем днём, потому что, как он говорил, он терпеть не мог привлекать к себе внимание. Он был очень сдержанным и воспитанным. Даже голос у него был мягкий. Он рассказывал, что в детстве перенёс ангину и воспаление желез, и после этого у него осталось слабое горло, поэтому говорил он нерешительно, почти шёпотом. Одет он всегда был хорошо, очень опрятно и просто, но зрение у него было слабым, как у меня, и от яркого света он носил затемнённые очки.

— Хорошо. А что произошло, когда мистер Виндибэнк, ваш отчим, вернулся во Францию?

— Мистер Хосмер Энджел снова пришёл к нам и предложил пожениться до возвращения отца. Он был ужасно серьёзен и заставил меня поклясться, положив руки на Библию, что, что бы ни произошло, я всегда буду ему верна. Мать сказала, что он совершенно правильно поступил, заставив меня поклясться, и что это свидетельствует о силе его любви. Мать с самого начала была целиком на его стороне и даже любила его больше, чем я. Затем, когда они заговорили о свадьбе в течение этой же недели, я начала спрашивать об отце. Но оба сказали, чтобы я не беспокоилась об отце, а просто сообщила ему обо всём потом, и мать сказала, что сама уладит с ним этот вопрос. Мне это не совсем понравилось, мистер Хоумс. Казалось странным, что я должна просить его разрешения, ведь он всего на несколько лет старше меня. Но я не хотела делать что-либо тайком, поэтому написала отцу в Бордо, где у компании находится французское отделение, однако письмо вернулось ко мне как раз утром в день свадьбы.

— Значит, оно его не застало?

— Да, сэр, потому что он отправился в Англию ещё до того, как письмо пришло.

— Хм! Это было весьма некстати. Значит, свадьбу назначили на пятницу. Она должна была состояться в церкви?

— Да, сэр, но очень скромно. В церкви Святого Спасителя, возле Кингс-Кросс, а после этого мы должны были позавтракать в отеле «Сент-Панкрас». Хосмер приехал за нами на кэбе-двуколке, но поскольку нас было двое, он посадил нас обеих туда, а сам сел в другой экипаж — в фаэтон, который оказался единственным другим кэбом на улице. Мы приехали к церкви первыми, а когда подъехал фаэтон, стали ждать, когда он выйдет. Но он не вышел. Когда кучер спустился со своего места и заглянул внутрь, там никого не оказалось! Кучер сказал, что не может понять, куда он исчез, потому что собственными глазами видел, как тот сел в экипаж. Это было в прошлую пятницу, мистер Хоумс, и с тех пор я ни разу его не видела и не слышала ничего, что пролило бы свет на то, что с ним произошло.

— Мне кажется, с вами обошлись весьма бесчестно, — сказал Хоумс.

— О нет, сэр! Он был слишком добр и слишком заботлив, чтобы просто так меня оставить. Всё утро он повторял мне, что, что бы ни случилось, я должна оставаться ему верной, и что даже если какое-нибудь совершенно непредвиденное обстоятельство разлучит нас, я всегда должна помнить, что дала ему обещание, а он рано или поздно потребует исполнения этого обещания. Для утра свадьбы это были странные слова, но после случившегося они приобретают смысл.

— Несомненно. Значит, вы считаете, что с ним произошло какое-то непредвиденное несчастье?

— Да, сэр. Думаю, он предчувствовал какую-то опасность, иначе не стал бы так говорить. И мне кажется, что именно то, чего он опасался, и произошло.

— Но вы не представляете, что это могло быть?

— Нет, не представляю...

— Ещё один вопрос. Как ваша мать отнеслась ко всему этому?

— Она рассердилась и сказала, чтобы я больше никогда не упоминала об этом.

— А ваш отец? Вы рассказали ему?

— Да. И он, как и я, решил, что что-то произошло и что я ещё услышу о Хосмере. Он сказал: какой интерес может быть у человека в том, чтобы довести меня до дверей церкви, а потом бросить? Вот если бы он занял у меня денег или женился на мне и получил мои деньги, тогда, возможно, в этом был бы какой-то смысл. Но Хосмер совершенно независимо относился к деньгам и никогда не согласился бы взять у меня ни шиллинга. И всё же что же могло произойти? И почему он не может написать? О, я схожу с ума, думая об этом, и по ночам не могу сомкнуть глаз.

Она вынула из муфты маленький носовой платок и тяжело зарыдала в него.

— Я займусь вашим делом, — сказал Хоумс, поднимаясь. — Не сомневаюсь, что мы придём к какому-нибудь определённому результату. Теперь оставьте эту заботу мне и больше не терзайте себя мыслями о случившемся. И главное — постарайтесь, чтобы мистер Хосмер Энджел исчез из вашей памяти так же, как он исчез из вашей жизни.

— Значит, вы не думаете, что я снова его увижу?

— Боюсь, что нет.

— Тогда что с ним произошло?

— Этот вопрос вы оставьте мне. Мне хотелось бы получить точное описание его внешности и любые его письма, которыми вы можете со мной поделиться.

— Я дала объявление о его розыске в прошлой субботе в «Кроникл», — сказала она. — Вот вырезка, а вот четыре его письма.

— Благодарю. А ваш адрес?

— № 31, Лайон-Плейс, Кэмбервелл.

— Адреса мистера Энджела у вас, как я понимаю, никогда не было. Где находится место работы вашего отца?

— Он работает разъездным торговым представителем фирмы «Вестхаус и Марбанк», крупных импортёров кларета - французского вина на Фенчерч-стрит.

— Благодарю. Вы очень ясно изложили всё случившееся. Оставьте бумаги здесь и помните мой совет. Считайте весь этот случай закрытой книгой и не позволяйте ему влиять на вашу жизнь.

— Вы очень добры, мистер Хоумс, но я не могу этого сделать. Я останусь верна Хосмеру. Когда он вернётся, он застанет меня готовой ждать его.

Несмотря на нелепую шляпу и несколько пустоватое выражение лица, в простой верности нашей посетительницы было нечто благородное, что заставляло нас относиться к ней с уважением. Она положила на стол небольшой свёрток с бумагами и ушла, пообещав вновь прийти, как только её вызовут.

Шерлок Хоумс несколько минут сидел молча, по-прежнему прижав кончики пальцев друг к другу, вытянув ноги перед собой и устремив взгляд к потолку. Затем он снял с подставки старую, засаленную глиняную трубку, которая служила ему советчиком, раскурил её и откинулся в кресле. Над ним закружились густые голубые кольца дыма, а на лице появилось выражение бесконечной расслабленности.

— Весьма интересный объект для изучения, эта девушка, — заметил он. — Она заинтересовала меня больше, чем её небольшая проблема, которая, к слову сказать, довольно банальна. Если заглянете в мой указатель, то найдёте похожие случаи в Андовере в семьдесят седьмом году, а в прошлом году нечто подобное произошло в Гааге. Идея стара как мир, однако в этом случае обнаружилась одна-две детали, которые были для меня новыми. Но сама девушка оказалась чрезвычайно поучительной.

— Похоже, вы сумели разглядеть в ней немало такого, чего я совершенно не заметил, — сказал я.

— Не не заметил, Ватсон, а не обратил внимания. Вы просто не знали, куда смотреть, и поэтому упустили всё самое важное. Мне никак не удаётся заставить вас понять значение рукавов, выразительность ногтей больших пальцев или то огромное значение, которое иногда может иметь шнурок на ботинке. Итак, что вы смогли понять по внешности этой женщины? Опишите её.

— Ну, на ней была соломенная шляпа шиферного цвета с широкими полями и пером кирпично-красного оттенка. Куртка чёрная, украшенная нашитыми чёрными бусинами и бахромой из маленьких чёрных украшений из гагата. Платье коричневое, немного темнее кофейного цвета, с небольшими вставками пурпурного плюша у шеи и на рукавах. Перчатки сероватые, на правом указательном пальце протёртые. Ботинок я не заметил. В ушах маленькие круглые висячие золотые серьги. В целом она производила впечатление женщины довольно обеспеченной, но вульгарной, уютной и совершенно непринуждённой.

Шерлок Хоумс тихонько хлопнул в ладоши и хихикнул.

— Право же, Ватсон, вы замечательно продвигаетесь. Действительно, очень хорошо. Правда, вы упустили всё существенное, зато уловили сам метод и обладаете острым глазом на цвета. Никогда не полагайтесь на общее впечатление, мой мальчик, сосредоточьтесь на деталях. Взглядом на женщине я всегда прежде всего изучаю рукав. У мужчины, пожалуй, лучше всего начать с колена брюк. Как вы заметили, на рукавах этой женщины был плюш — а это чрезвычайно удобный материал для обнаружения следов. Двойная полоска немного выше запястья, там, где машинистка прижимает руку к столу, была видна совершенно отчётливо. Ручная швейная машинка оставляет похожий след, но только на левой руке и с той её стороны, которая дальше от большого пальца, тогда как здесь след проходил прямо поперёк самой широкой части. Затем я взглянул на её лицо и, заметив след от пенсне по обеим сторонам носа, осмелился упомянуть её близорукость и работу на машинке, что, судя по всему, её удивило.

— Меня это тоже удивило.

— Но, право же, всё было очевидно. Затем я был немало удивлён и заинтересован, когда, опустив взгляд, обнаружил, что ботинки, которые она носила, хотя и были похожи друг на друга, на самом деле оказались парой из разных ботинок: у одного носок был слегка украшен, а у другого — совершенно простой. Один был застёгнут только на две нижние пуговицы из пяти, а другой — на первую, третью и пятую. Теперь, если вы видите молодую женщину, в остальном аккуратно одетую, которая вышла из дома в разных ботинках, да ещё и застёгнутых наполовину, несложно заключить, что она ушла в большой спешке.

— А что ещё? — спросил я, чрезвычайно заинтересованный, как всегда, проницательными рассуждениями моего друга.

— Я мимоходом заметил, что перед уходом из дома она написала записку уже после того, как полностью оделась. Вы заметили, что её правая перчатка порвана на указательном пальце, но, по-видимому, не заметили, что и перчатка, и палец испачканы фиолетовыми чернилами. Она писала торопливо и слишком глубоко окунула перо в чернила. Это должно было произойти сегодня утром, иначе пятно уже не сохранилось бы так отчётливо на пальце. Всё это забавно, хотя довольно элементарно. Но теперь, Ватсон, мне пора вернуться к делу. Не прочтёте ли вы мне описание мистера Хосмера Энджела, которое было опубликовано в объявлении?

Я поднёс к свету небольшой напечатанный листок.

— «Пропал, — гласило объявление, — утром четырнадцатого числа джентльмен по имени Хосмер Энджел. Рост около пяти футов семи дюймов, крепкого сложения, смугло-жёлтая кожа, чёрные волосы, слегка лысый на макушке, густые чёрные бакенбарды и усы; затемнённые очки, лёгкий дефект речи. В последний раз был одет в чёрный сюртук с шёлковой отделкой, чёрный жилет, золотую цепочку Альберта и серые брюки из твида Харриса, поверх эластичных ботинок с коричневыми гетрами. Известно, что работал в конторе на Лиденхолл-стрит. Любого, кто сообщит...» и так далее.

— Достаточно, — сказал Хоумс. — Что касается писем, — продолжил он, просматривая их, — они совершенно заурядны. В них нет ни единой зацепки относительно мистера Энджела, если не считать того, что однажды он цитирует Бальзака. Однако есть одна примечательная деталь, которая, несомненно, бросится вам в глаза.

— Они напечатаны на машинке, — заметил я.

— Не только это: подпись тоже напечатана. Посмотрите на аккуратное «Хосмер Энджел» внизу. Дата имеется, как видите, но кроме «Лиденхолл-стрит» никакого адреса нет, что довольно расплывчато. А вот эта особенность подписи весьма красноречива — фактически её можно считать решающей.

— В чём?

— Дорогой мой, неужели вы не видите, насколько сильно это связано с нашим делом?

— Не могу сказать, что вижу, разве только предположить, что он хотел иметь возможность отрицать свою подпись, если против него будет возбуждено дело за нарушение обещания жениться.

— Нет, дело вовсе не в этом. Впрочем, я напишу два письма, которые должны всё прояснить. Одно — фирме в Сити, другое — отчиму молодой женщины, мистеру Виндибэнку, с просьбой встретиться с нами здесь завтра в шесть часов вечера. Лучше иметь дело с мужчинами из семьи. А теперь, доктор, мы ничего не можем сделать, пока не придут ответы на эти письма, так что на время отложим нашу маленькую задачу в сторону.

У меня было слишком много причин верить в тонкую силу рассуждений моего друга и его необычайную энергию в действиях, поэтому я был уверен, что за его спокойной и уверенной манерой относиться к этой загадочной истории стоят веские основания. Лишь однажды я видел, чтобы он потерпел неудачу — в деле короля Богемии и фотографии Айрин Адлер. Но когда я вспоминал странную историю с «Знаком четырёх» и необычайные обстоятельства, связанные с «Этюдом в багровых тонах», мне казалось, что клубок должен быть действительно невероятно запутанным, чтобы он не сумел его распутать.

Я оставил его, по-прежнему попыхивавшего своей чёрной глиняной трубкой, с полной уверенностью, что, когда приду на следующий вечер, обнаружу в его руках все ключи, которые приведут нас к разгадке личности исчезнувшего жениха мисс Мэри Сазерленд.

В тот момент моё внимание занимало одно чрезвычайно серьёзное профессиональное дело, и весь следующий день я провёл у постели больного. Лишь около шести часов мне наконец удалось освободиться, и я вскочил в кэб, направляясь на Бейкер-стрит, наполовину опасаясь, что опоздаю и не успею присутствовать при развязке этой маленькой тайны.

Однако Шерлок Хоумс оказался один. Он был почти погружён в сон, свернувшись своей длинной худой фигурой в глубине кресла. Целый ряд внушительных бутылок и пробирок, а также едкий, чистый запах соляной кислоты сообщили мне, что свой день он провёл за химическими опытами, которыми так дорожил.

— Ну, вы разгадали всё? — спросил я, входя.

— Да. Это был бисульфат бария.

— Нет, нет, я о тайне! — воскликнул я.

— Ах, об этом! Я подумал о соли, над которой работал. В самом деле, здесь никогда не было никакой тайны, хотя, как я говорил вчера, некоторые детали представляют интерес. Единственная неприятность состоит в том, что, боюсь, не существует закона, который позволил бы привлечь негодяя к ответственности.