Шерлок Хоумс 12 рассказов

Шерлок Хоумс остановился перед ним, склонив голову набок, и внимательно осмотрел всё вокруг, его глаза ярко блестели из-под нахмуренных век. Затем он медленно прошёл вверх по улице, потом вернулся к углу, по-прежнему пристально разглядывая дома. Наконец он вернулся к ссудной лавке и, два или три раза энергично ударив своей тростью по мостовой, подошёл к двери и постучал.

Дверь тотчас открыл молодцеватый, чисто выбритый молодой человек и пригласил его войти.

— Благодарю, — сказал Хоумс. — Я только хотел спросить, как отсюда пройти к Стрэнду.

— Третья направо, четвёртая налево, — немедленно ответил помощник и закрыл дверь.

— Толковый малый, — заметил Хоумс, когда мы отошли. — На мой взгляд, это четвёртый по сообразительности человек в Лондоне, а по части смелости я не уверен, что он не заслуживает третьего места. Я уже кое-что о нём знаю.

— Очевидно, — сказал я, — помощник мистера Уилсона играет немалую роль в этой загадке с Лигой рыжеволосых. Уверен, вы спросили дорогу лишь для того, чтобы увидеть его.

— Не его.

— Тогда что?

— Колени его брюк.

— И что вы увидели?

— То, что и ожидал увидеть.

— Зачем же вы били по мостовой?

— Мой дорогой доктор, сейчас время наблюдать, а не разговаривать. Мы шпионы на вражеской территории. Мы кое-что узнали о Сакс-Кобург-сквер. Теперь давайте исследуем то, что находится за ней.

Улица, на которой мы оказались, свернув за угол от уединённой Сакс-Кобург-сквер, представляла собой столь же разительный контраст с ней, как лицевая сторона картины отличается от оборотной. Это была одна из главных артерий, по которым движение Сити направлялось на север и запад. Дорога была забита огромным потоком деловой жизни, двигавшимся двумя встречными потоками, туда и обратно, а тротуары чернели от спешащей толпы пешеходов.

Трудно было представить, глядя на ряд прекрасных магазинов и величественных деловых зданий, что с другой стороны они действительно примыкают к той выцветшей и сонной площади, которую мы только что покинули.

— Дайте-ка взглянуть, — сказал Хоумс, остановившись на углу и окинув взглядом улицу. — Я хотел бы просто запомнить порядок расположения домов. Моё хобби — обладать точным знанием Лондона. Вот табачная лавка Морти́мера, маленький газетный магазин, отделение Сити-энд-Сабёрбэн-банка, вегетарианский ресторан и каретная мастерская Макфарлейна. На этом начинается следующий квартал. А теперь, доктор, мы закончили свою работу, так что пора немного развлечься. Бутерброд и чашка кофе, а затем — в мир скрипки, где царят сладость, утончённость и гармония и где нет рыжеволосых клиентов, донимающих нас своими загадками.

Мой друг был страстным любителем музыки, причём не только весьма искусным исполнителем, но и композитором, обладавшим необычайным дарованием. Весь день он просидел в партере, погружённый в полнейшее блаженство, мягко покачивая длинными тонкими пальцами в такт музыке. Его слегка улыбающееся лицо и мечтательные, полуприкрытые глаза совершенно не походили на глаза Хоумса-ищейки, Хоумса — неумолимого, проницательного и ловкого борца с преступностью. Трудно было представить двух более разных людей.

В его необычном характере попеременно проявлялась эта двойственность. Его крайняя точность и проницательность, как мне часто казалось, были реакцией на поэтическое и созерцательное настроение, которое время от времени брало в нём верх. Природа его колебалась от крайней вялости до всепоглощающей энергии. Он никогда не становился по-настоящему грозным, пока несколько дней подряд не проводил, развалившись в кресле среди своих импровизаций и старинных изданий с готическим шрифтом.

Именно тогда внезапно овладевала им страсть к охоте, а его блестящая способность рассуждать поднималась почти до уровня интуиции, так что те, кто не был знаком с его методами, смотрели на него с подозрением, словно на человека, обладающего знаниями, недоступными обычным смертным.

Когда в тот день я увидел, как он, погружённый в музыку, сидел в Сент-Джеймс-холле, мне показалось, что для тех, кого он решил преследовать, наступают тяжёлые времена.

— Вы, несомненно, хотите домой, доктор, — заметил он, когда мы вышли.

— Да, это было бы неплохо.

— А мне предстоит кое-какое дело, которое займёт несколько часов. Это дело на Сакс-Кобург-сквер серьёзное.

— Почему серьёзное?

— Готовится крупное преступление. У меня есть все основания полагать, что мы успеем его предотвратить. Но поскольку сегодня суббота, дело несколько осложняется. Сегодня ночью мне понадобится ваша помощь.

— Во сколько?

— Десяти будет достаточно.

— В десять я буду на Бейкер-стрит.

— Очень хорошо. И ещё, доктор: возможно, будет небольшая опасность, поэтому будьте любезны положить в карман армейский револьвер.

Он махнул рукой, повернулся на каблуках и мгновенно исчез в толпе.

Не думаю, что я глупее своих ближних, но в общении с Шерлоком Хоумсом я всегда испытывал мучительное ощущение собственной тупости. Здесь я слышал то же, что слышал он, видел то же, что видел он, и всё же из его слов было очевидно, что он ясно видел не только то, что произошло, но и то, что должно было произойти, тогда как для меня вся эта история по-прежнему оставалась запутанной и нелепой.

По дороге домой, в свой дом в Кенсингтоне, я снова и снова прокручивал в голове всё произошедшее — от необычайной истории о рыжеволосом переписчике энциклопедии до нашего визита на Сакс-Кобург-сквер и зловещих слов, с которыми он со мной расстался.

Что это за ночная экспедиция и зачем мне идти вооружённым? Куда мы направляемся и что собираемся делать? Из слов Хоумса я понял, что этот гладко выбритый помощник владельца ссудной лавки — человек опасный, способный вести весьма тонкую игру.

Я пытался разгадать эту загадку, но в отчаянии отказался от попыток и решил отложить всё до ночи, которая должна была принести объяснение.

Была четверть десятого, когда я вышел из дома, пересёк Парк и направился через Оксфорд-стрит к Бейкер-стрит. У двери стояли два кэба, войдя в коридор, я услышал наверху голоса.

Когда я вошёл в его комнату, Хоумс оживлённо беседовал с двумя мужчинами. Одного из них я узнал — это был Питер Джонс, официальный представитель полиции. Второй был высокий, худой, печального вида человек с очень блестящим цилиндром и вызывающе добропорядочным сюртуком.

— Ага! Наша компания в сборе, — сказал Хоумс, застёгивая короткое морское пальто и снимая с вешалки тяжёлую охотничью трость. — Ватсон, думаю, вы знаете мистера Джонса из Скотленд-Ярда? Позвольте представить вам мистера Мерривезера, который будет нашим спутником в сегодняшнем приключении.

— Мы снова охотимся парами, доктор, как видите, — своим самоуверенным тоном сказал Джонс. — Наш приятель здесь — замечательный человек, когда дело касается начала погони. Ему не хватает только старой собаки, чтобы помогать ему загонять добычу.

— Надеюсь, наша охота не закончится погоней за призраком, — мрачно заметил мистер Мерривезер.

— Вы можете полностью довериться мистеру Хоумсу, сэр, — важно сказал полицейский. — У него есть свои маленькие методы, которые, если он не обидится на мои слова, немного уж слишком теоретические и фантастические, но задатки детектива у него имеются. Не будет преувеличением сказать, что один-два раза — например, в деле об убийстве Шолто и сокровищах Агры — он оказался ближе к истине, чем официальные органы.

— О, если вы так говорите, мистер Джонс, тогда всё в порядке, — почтительно сказал незнакомец. — И всё же признаюсь, мне жаль пропускать мою партию. Впервые за двадцать семь лет в субботний вечер у меня не будет партии.

— Думаю, вы обнаружите, — сказал Шерлок Хоумс, — что сегодня ночью будете играть на более высокую ставку, чем когда-либо прежде, и игра будет гораздо более захватывающей. Для вас, мистер Мерривезер, ставка составит около тридцати тысяч фунтов, а для вас, Джонс, ставкой будет человек, которого вы так хотите заполучить.

— Джон Клей, убийца, вор, взломщик и фальшивомонетчик. Он молод, мистер Мерривезер, но стоит во главе своей профессии, и я охотнее надел бы наручники на него, чем на любого другого преступника в Лондоне. Джон Клей — человек необычайный. Его дед был королевским герцогом, а сам он учился в Итоне и Оксфорде. Его мозг так же ловок, как его пальцы, и, хотя мы на каждом шагу обнаруживаем следы его деятельности, нам никогда не удаётся узнать, где находится он сам. Одну неделю он вскрывает сейф в Шотландии, а на следующей собирает деньги на строительство сиротского приюта в Корнуолле. Я иду по его следу уже несколько лет и до сих пор ни разу не видел его.

— Надеюсь, этой ночью мне представится удовольствие познакомить вас с ним. У меня тоже было одно-другое небольшое столкновение с мистером Джоном Клеем, и я согласен с вами: он стоит во главе своей профессии. Однако уже больше десяти, и нам пора отправляться. Если вы двое поедете в первом кэбе, Ватсон и я последуем во втором.

Во время долгой поездки Шерлок Хоумс был немногословен и откинулся на спинку сиденья, тихонько напевая мелодии, которые услышал днём.

Мы грохотали по бесконечному лабиринту освещённых газовыми фонарями улиц, пока не выехали на Фаррингтон-стрит.

— Мы уже почти на месте, — заметил мой друг. — Этот Мерривезер — директор банка и лично заинтересован в этом деле. Я счёл разумным взять с собой и Джонса. Он неплохой человек, хотя в своей профессии совершенно круглый идиот. У него есть одно несомненное достоинство: он храбр, как бульдог, и цепок, как омар, если уж вцепится в кого-нибудь своими клешнями. Вот мы и приехали, а они уже ждут нас.

Мы снова оказались на той же многолюдной улице, где побывали утром. Мы отпустили кэбы, и, следуя за мистером Мерривезером, мы прошли по узкому проходу и через боковую дверь, которую он открыл перед нами.

Внутри был небольшой коридор, заканчивавшийся массивными железными воротами. Они также открылись, и за ними начиналась извилистая каменная лестница, которая вела к ещё одним внушительным воротам.

Мистер Мерривезер остановился, чтобы зажечь фонарь, затем повёл нас по тёмному проходу, пахнущему землёй, и после открытия третьей двери мы оказались в огромном подземном помещении или погребе, заставленном со всех сторон ящиками и массивными коробами.

— Сверху вы не очень уязвимы, — заметил Хоумс, подняв фонарь и оглядывая помещение.

— И снизу тоже, — сказал мистер Мерривезер, ударив тростью по каменным плитам пола. — Боже мой, а ведь здесь совсем пусто! — удивлённо добавил он, подняв глаза.

— Я действительно должен попросить вас вести себя немного тише! — строго сказал Хоумс. — Вы уже поставили под угрозу весь успех нашей экспедиции. Будьте так добры, сядьте на один из этих ящиков и не мешайте.

Серьёзный мистер Мерривезер уселся на ящик с глубоко оскорблённым видом, а Хоумс опустился на колени прямо на пол и с помощью фонаря и увеличительного стекла начал тщательно исследовать щели между каменными плитами.

Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы удовлетвориться результатом: он снова вскочил и убрал лупу в карман.

— У нас есть по меньшей мере час, — заметил он, — поскольку они вряд ли смогут предпринять что-либо, пока добрый владелец ссудной лавки благополучно не ляжет в постель. А затем они не потеряют ни минуты, потому что чем быстрее закончат работу, тем больше времени у них останется на бегство.

— В настоящее время мы находимся, доктор, — как вы, несомненно, уже догадались, — в подвале городского отделения одного из главных лондонских банков. Мистер Мерривезер — председатель правления, и он объяснит вам, почему у наиболее дерзких преступников Лондона сейчас есть веская причина проявлять значительный интерес к этому подвалу.

— Это наше французское золото, — прошептал директор. — Мы получили несколько предупреждений о возможном покушении на него.

— Ваше французское золото?

— Да. Несколько месяцев назад нам потребовалось укрепить наши ресурсы, и с этой целью мы заняли у Банка Франции тридцать тысяч наполеондоров. Стало известно, что нам ещё ни разу не пришлось распаковывать деньги и что они по-прежнему лежат в нашем подвале. В ящике, на котором я сижу, находится две тысячи наполеондоров, уложенных между слоями свинцовой фольги. Сейчас наш запас золота значительно больше того, который обычно хранится в одном отделении банка, и директора были обеспокоены этим обстоятельством.

— И совершенно обоснованно, — заметил Хоумс. — А теперь пора разработать наш небольшой план. Думаю, в течение часа дело достигнет кульминации. А пока, мистер Мерривезер, нам следует закрыть заслонку этого тёмного фонаря.

— И сидеть в темноте?

— Боюсь, что да. Я захватил с собой колоду карт и подумал, что, поскольку нас четверо, вы всё-таки сможете сыграть свою партию. Но вижу, что приготовления противника зашли настолько далеко, что мы не можем рисковать, зажигая свет.

— И прежде всего нам следует выбрать позиции. Это дерзкие люди, и хотя мы застигнем их врасплох, они могут причинить нам вред, если мы не будем осторожны. Я встану за этим ящиком, а вы спрячьтесь за теми. Когда я направлю на них свет, быстро окружайте их. Если они откроют огонь, Ватсон, не сомневайтесь — стреляйте.

Я положил взведённый револьвер на крышку деревянного ящика, за которым присел. Хоумс опустил заслонку на передней части фонаря и оставил нас в кромешной тьме — в такой абсолютной темноте, какой я никогда прежде не испытывал.

Запах раскалённого металла позволял нам знать, что свет всё ещё здесь, готовый вспыхнуть в любой момент.

Для меня, чьи нервы были напряжены до предела ожиданием, в этой внезапной темноте и холодном, сыром воздухе подземелья было что-то угнетающее и подавляющее.

— У них есть только один путь к отступлению, — прошептал Хоумс. — Назад, через дом, на Сакс-Кобург-сквер. Надеюсь, Джонс, вы сделали то, о чём я вас просил?

— У парадного входа их ждут инспектор и двое полицейских.

— Значит, мы перекрыли все выходы. А теперь нам остаётся только молчать и ждать.

Как же медленно тянулось время! Позднее, сравнив свои впечатления, мы выяснили, что прошло всего час и пятнадцать минут, но мне казалось, будто ночь почти закончилась и над нами уже занимается рассвет.

Конечности затекли и одеревенели, поскольку я боялся изменить положение, однако нервы были напряжены до предела, а слух стал настолько острым, что я мог слышать не только тихое дыхание моих спутников, но и различать глубокий, тяжёлый вдох грузного Джонса и тонкий, похожий на вздох звук дыхания директора банка.

Со своего места я мог смотреть поверх ящика в сторону пола.

И вдруг мои глаза уловили блеск света.

Сначала это была лишь багрово-жёлтая искра на каменном полу. Затем она вытянулась, превратившись в жёлтую линию, а потом, без всякого предупреждения и звука, словно раскрылась щель, и появилась рука — белая, почти женская рука, которая ощупывала середину небольшого освещённого пространства.

Целую минуту или даже больше эта рука с извивающимися пальцами торчала из пола.

Затем она так же внезапно исчезла, и снова всё погрузилось во тьму, за исключением единственной багровой искры, обозначавшей щель между каменными плитами.

Однако исчезновение руки оказалось лишь кратковременным. С рвущимся, трескучим звуком один из широких белых камней перевернулся на бок, оставив квадратное зияющее отверстие, через которое хлынул свет фонаря.

Над краем показалось чётко очерченное юношеское лицо. Оно быстро огляделось вокруг, затем, упершись руками по обе стороны отверстия, человек подтянулся сначала до плеч, потом до пояса, пока одно колено не оказалось на краю.

Ещё мгновение — и он уже стоял у края отверстия, вытаскивая за собой товарища, такого же гибкого и небольшого, как он сам, с бледным лицом и копной очень рыжих волос.

— Всё чисто, — прошептал он. — У тебя есть долото и мешки? Боже правый! Прыгай, Арчи, прыгай, а я за это повешусь!

Шерлок Хоумс вскочил и схватил незваного гостя за воротник.

Другой нырнул обратно в отверстие, и я услышал треск рвущейся ткани, когда Джонс схватил его за полы одежды.

Свет вспыхнул на стволе револьвера, но охотничья трость Хоумса опустилась на запястье мужчины, и пистолет со звоном упал на каменный пол.

— Бесполезно, Джон Клей, — спокойно сказал Хоумс. — У вас совершенно нет шансов.

— Как я вижу, — с величайшим спокойствием ответил тот. — Полагаю, с моим приятелем всё в порядке, хотя я вижу, что вы ухватили его за фалды пальто.

— У двери его ждут трое мужчин, — сказал Хоумс.

— О, вот как! Похоже, вы всё устроили весьма основательно. Позвольте вас поздравить.

— И я вас, — ответил Хоумс. — Ваша идея с рыжими волосами была весьма оригинальной и эффективной.

— Скоро вы снова увидите своего приятеля, — сказал Джонс. — Он быстрее меня умеет выбираться из ям. А пока потерпите немного, пока я застегну наручники.

— Прошу вас, не прикасайтесь ко мне своими грязными руками, — заметил наш пленник, когда наручники защёлкнулись на его запястьях. — Возможно, вы не знаете, что в моих жилах течёт королевская кровь. Кроме того, будьте так любезны, обращаясь ко мне, всегда говорить «сэр» и «пожалуйста».

— Хорошо, — сказал Джонс, уставившись на него и ухмыляясь. — Ну что ж, не будете ли вы так любезны, сэр, пройти наверх, где мы сможем найти кэб, который доставит ваше высочество в полицейский участок?

— Так лучше, — невозмутимо сказал Джон Клей.

Он отвесил нам троим широкий поклон и спокойно удалился под конвоем детектива.

— Право же, мистер Хоумс, — сказал мистер Мерривезер, когда мы вышли из подвала вслед за ними, — я даже не знаю, как банку отблагодарить вас или отплатить вам за вашу помощь. Не может быть никаких сомнений в том, что вы самым полным образом раскрыли и сорвали одну из самых решительных попыток ограбления банка, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться.

— У меня были свои небольшие счёты с мистером Джоном Клеем, которые требовали сведения, — сказал Хоумс. — Я понёс некоторые расходы в связи с этим делом и рассчитываю, что банк их возместит. Но помимо этого я получил более чем достаточную награду, приобретя во многих отношениях уникальный опыт и услышав весьма необычную историю Лиги рыжеволосых.

— Видите ли, Ватсон, — объяснял он ранним утром, когда мы сидели на Бейкер-стрит за стаканом виски с содовой, — с самого начала было совершенно очевидно, что единственной возможной целью этой довольно фантастической истории с объявлением о Лиге и переписыванием энциклопедии было на несколько часов каждый день убрать с дороги этого не слишком сообразительного владельца ссудной лавки.

Это был странный способ добиться цели, но, в сущности, трудно было придумать что-нибудь лучше. Метод, несомненно, был подсказан изобретательному уму Клея цветом волос его сообщника.

Четыре фунта в неделю были приманкой, которая должна была привлечь Уилсона, а что значили эти деньги для них, людей, игравших ради тысяч? Они поместили объявление, один мошенник устроил временную контору, другой подговорил человека подать заявку, и вместе они добились того, чтобы каждое утро он отсутствовал.

С того момента, как я услышал, что помощник согласился работать за половину жалованья, мне стало очевидно, что у него есть серьёзная причина добиться этого места.

— Но как вы догадались, в чём заключалась эта причина?

— Если бы в доме были женщины, я заподозрил бы обычную пошлую интрижку. Однако это было исключено. Дело этого человека было небольшим, а в его доме не было ничего, что могло бы объяснить столь тщательно продуманные приготовления и такие расходы, какие они понесли.

Значит, причина должна была находиться за пределами дома. Но что это могло быть?

Я вспомнил увлечение помощника фотографией и его привычку исчезать в подвале.

Подвал!

Вот где заканчивалась эта запутанная нить.

Затем я навёл справки об этом таинственном помощнике и обнаружил, что имею дело с одним из самых хладнокровных и дерзких преступников Лондона.

Он что-то делал в подвале — что-то, на что в течение нескольких месяцев уходило по много часов в день.

Но что именно?

Я ничего не мог придумать, кроме одного: он прокладывал туннель к какому-то другому зданию.

На этом я остановился, когда мы отправились осматривать место действия.

Я удивил вас, стуча своей тростью по мостовой. Я определял, простирается ли подвал вперёд или назад.

Вперёд он не простирался.

Затем я позвонил в дверь и, как и надеялся, её открыл помощник.

У нас уже случалось несколько небольших столкновений, но раньше мы никогда не видели друг друга.

Я почти не смотрел ему в лицо.

Мне нужны были его колени.

Вы сами, должно быть, заметили, насколько они были потёртыми, помятыми и испачканными.

Они рассказывали о многих часах, проведённых за рытьём.

Оставалось выяснить только одно: ради чего они рыли.

Я обошёл угол, увидел, что Сити-энд-Сабёрбэн-банк примыкает к помещению нашего приятеля, и понял, что разгадал загадку.

Когда после концерта вы отправились домой, я посетил Скотленд-Ярд и председателя правления банка. Результат вы теперь видели сами.

— А как вы догадались, что они попытаются осуществить свой замысел именно сегодня ночью? — спросил я.

— Когда они закрыли свою контору Лиги, это было признаком того, что мистер Джабез Уилсон им больше не нужен — другими словами, они закончили туннель.

Но им необходимо было воспользоваться им как можно скорее, поскольку его могли обнаружить, либо золото могли вывезти.

Суббота подходила им лучше любого другого дня, поскольку давала два дня на то, чтобы скрыться.

По всем этим причинам я ожидал, что они придут сегодня ночью.

— Вы рассуждали великолепно, — воскликнул я с неподдельным восхищением. — Цепочка рассуждений так длинна, и всё же каждое звено идеально подходит к следующему.

— Это избавило меня от скуки, — ответил он, зевая. — Увы! Я уже чувствую, как она снова надвигается. Вся моя жизнь проходит в непрерывной попытке сбежать от обыденности существования. Такие небольшие загадки помогают мне это делать.

— А вы, стало быть, благодетель человечества, — сказал я.

Он пожал плечами.

— Что ж, возможно, в конце концов от этого есть какая-то небольшая польза, — заметил он. — «L’homme c’est rien — l’œuvre c’est tout» (французский язык «Человек ничто - его таврение всё»), как Гюстав Флобер писал Жордж Санд.

III. ЖЕНИХ

— Дорогой мой, — сказал Шерлок Хоумс, когда мы сидели по обе стороны камина в его квартире на Бейкер-стрит, — жизнь бесконечно причудливее всего, что способен выдумать человеческий ум. Нам и в голову не пришло бы представить себе то, что на самом деле является всего лишь обыденностью существования. Если бы мы могли взяться за руки, вылететь вон из того окна, зависнуть над этим огромным городом, осторожно снять крыши домов и заглянуть внутрь, чтобы увидеть всё то странное, что там происходит, — необычайные совпадения, замыслы, взаимные помехи, удивительные цепи событий, протянувшиеся через поколения и приводящие к самым невероятным результатам, — вся художественная литература со своими условностями и заранее предсказуемыми развязками показалась бы нам пресной и совершенно бесполезной.

— И всё же я в этом не убеждён, — ответил я. — Случаи, о которых становится известно из газет, как правило, достаточно банальны и достаточно пошлы. В наших полицейских отчётах реализм доведён до крайних пределов, и всё же результат, надо признать, не отличается ни увлекательностью, ни художественностью.

— Для создания реалистического впечатления необходимы определённый отбор и чувство меры, — заметил Хоумс. — Именно этого и не хватает полицейскому отчёту, где, возможно, больше внимания уделяется избитым формулировкам судьи, чем деталям, содержащим для наблюдателя самую суть происходящего. Поверьте мне: нет ничего более неестественного, чем банальность.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Вполне понимаю, почему вы так думаете, — сказал я. — Конечно, занимая положение неофициального советника и помощника всех, кто оказался в совершенно безвыходном положении, причём на трёх континентах, вы постоянно сталкиваетесь со всем странным и причудливым. Но вот здесь... — я поднял с пола утреннюю газету, — давайте проверим это на практике. Вот первый заголовок, который мне попался: «Жестокость мужа по отношению к жене». Здесь полколонки текста, но я, даже не читая, знаю, что всё это мне прекрасно знакомо. Разумеется, там будет другая женщина, выпивка, толчок, удар, синяк, сочувствующая сестра или квартирная хозяйка. Самый грубый писатель не смог бы придумать ничего более грубого.

— Напротив, ваш пример весьма неудачен для вашей аргументации, — сказал Хоумс, беря газету и пробегая её глазами. — Это дело о разводе Дандас, и, как случилось, мне поручили выяснить несколько мелких обстоятельств, связанных с ним. Муж был трезвенником, никакой другой женщины не существовало, а поводом для жалобы послужило то, что он приобрёл привычку завершать каждый приём пищи, снимая свои вставные зубы и швыряя их в жену. Согласитесь, подобное действие едва ли могло прийти в голову обычному сочинителю рассказов. Возьмите щепотку нюхательного табака, доктор, и признайте, что в этом примере я вас превзошёл.