Шерлок Хоумс 12 рассказов

Дородный клиент выпятил грудь с некоторым оттенком гордости и вынул из внутреннего кармана своего пальто грязную, помятую газету. Пока он просматривал колонку объявлений, подавшись вперёд и разложив газету на колене, я внимательно рассмотрел его и, следуя примеру моего друга, попытался прочесть по его одежде и внешности те признаки, которые могли бы кое-что рассказать о нём.

Однако мой осмотр дал мне немного. Наш посетитель во всём выглядел самым обычным британским торговцем — тучным, важным и медлительным. На нём были довольно мешковатые серые брюки в мелкую клетку, не слишком чистый чёрный сюртук, расстёгнутый спереди, и серовато-коричневый жилет с тяжёлой латунной цепочкой от часов, к которой в качестве украшения свисала квадратная перфорированная металлическая пластинка. Рядом с ним на стуле лежали потрёпанный цилиндр и выцветшее коричневое пальто с помятым бархатным воротником. В общем, как я ни старался, ничего примечательного в этом человеке я не обнаружил, кроме его пылающей рыжей шевелюры и выражения крайнего огорчения и недовольства на лице.

Проницательный взгляд Шерлока Хоумса уловил, чем я занимаюсь, и он с улыбкой покачал головой, заметив мои вопрошающие взгляды.

— Помимо очевидных вещей — что когда-то он занимался физическим трудом, что нюхает табак, что состоит в масонской ложе, что побывал в Китае и что в последнее время написал немало, — я больше ничего вывести не могу.

Мистер Джабез Уилсон резко выпрямился на стуле, положив указательный палец на газету, но смотрел при этом на моего друга.

— Как, ради всего святого, вы всё это узнали, мистер Хоумс? — спросил он. — Как, например, вы догадались, что я занимался физическим трудом? Это чистейшая правда: я начинал корабельным плотником.

— Ваши руки, мой дорогой сэр. Ваша правая рука заметно больше левой. Вы работали ею, и мышцы на ней развились сильнее.

— Хорошо, а табак и масонство?

— Не стану оскорблять ваш ум, объясняя, как я это определил, тем более что вы, вопреки строгим правилам вашего ордена, носите на груди булавку с циркулем и угольником.

— А, конечно, я об этом забыл. Но как насчёт письма?

— Что ещё может означать этот правый манжет, блестящий на протяжении пяти дюймов, и левый, на котором возле локтя имеется гладкое пятно от постоянного соприкосновения с письменным столом?

— Ну хорошо, но Китай?

— Рыба, вытатуированная непосредственно над вашим правым запястьем, могла быть выполнена только в Китае. Я немного изучал татуировки и даже вносил свой вклад в литературу по этому вопросу. Приём, при котором чешую рыбы окрашивают в нежный розовый цвет, совершенно характерен для Китая. А когда вдобавок я вижу китайскую монету, подвешенную к цепочке ваших часов, всё становится ещё проще.

Мистер Джабез Уилсон тяжело рассмеялся.

— Вот уж никогда бы не подумал! — сказал он. — Сначала мне показалось, что вы сделали что-то чрезвычайно умное, но теперь я вижу, что на самом деле ничего особенного в этом нет.

— Я начинаю думать, Ватсон, — сказал Хоумс, — что совершаю ошибку, объясняя всё это. «Omne ignotum pro magnifico» (латынь «Всё неопознанное кажется великим»), знаете ли, а моя скромная репутация, какова бы она ни была, потерпит кораблекрушение, если я стану настолько откровенным. Вам удалось найти объявление, мистер Уилсон?

— Да, вот оно, — ответил он, прижав толстый рыжий палец к середине колонки. — Вот здесь. Именно с этого всё и началось. Прочтите сами, сэр.

Я взял у него газету и прочитал следующее:

«ЛИГА РЫЖЕВОЛОСЫХ.

В связи с завещанием покойного Эзекиаха Хопкинса из Ливана, штат Пенсильвания, США, открылась ещё одна вакансия, которая даёт члену Лиги право получать жалованье в размере четырёх фунтов в неделю за совершенно номинальные обязанности. Все рыжеволосые мужчины, физически и умственно здоровые, достигшие двадцати одного года, имеют право претендовать на это место. Явиться лично в понедельник, в одиннадцать часов, к Дункану Россу, в контору Лиги по адресу: Попс-Корт, 7 Флит-стрит».

— Что, во имя всего сущего, это означает? — воскликнул я, дважды перечитав это необычайное объявление.

Хоумс тихо рассмеялся и заёрзал в кресле, как всегда бывало с ним в приподнятом настроении.

— Немного не в духе привычных вещей, не правда ли? — сказал он. — А теперь, мистер Уилсон, начинайте с самого начала и расскажите нам всё о себе, своём доме и о том, как это объявление повлияло на вашу судьбу. Сначала, доктор, обратите внимание на газету и дату.

— Это *The Morning Chronicle* от 27 апреля 1890 года. Ровно два месяца назад.

— Очень хорошо. Ну, мистер Уилсон?

— Всё именно так, как я вам и рассказывал, мистер Шерлок Хоумс, — сказал Джабез Уилсон, вытирая лоб. — У меня небольшая ссудная лавка на Кобург-сквер, неподалёку от Сити. Дело у меня не слишком большое, и в последние годы оно приносило лишь достаточно, чтобы прокормиться. Раньше я мог держать двух помощников, но теперь у меня только один; да и ему я едва смог бы платить, если бы он не соглашался работать за половину жалованья, чтобы научиться делу.

— Как зовут этого услужливого молодого человека? — спросил Шерлок Хоумс.

— Его зовут Винсент Сполдинг, и он, кстати, не такой уж молодой. Трудно сказать, сколько ему лет. Я не желал бы иметь помощника умнее, мистер Хоумс, и прекрасно знаю, что он мог бы найти место получше и зарабатывать вдвое больше того, что я способен ему платить. Но, в конце концов, если его всё устраивает, зачем мне вкладывать ему в голову всякие мысли?

— И действительно, зачем? Вам чрезвычайно повезло с работником, который согласен трудиться за цену значительно ниже рыночной. В наше время для работодателя это нечастая удача. Не знаю только, не столь ли же необычен ваш помощник, как и ваше объявление.

— О, у него тоже есть недостатки, — сказал мистер Уилсон. — Никогда ещё не видел такого помешанного на фотографии человека. Щёлкает камерой, когда ему следовало бы развивать свой ум, а потом ныряет в подвал, как кролик в нору, чтобы проявлять свои снимки. Это его главный недостаток, но в целом он хороший работник. Пороков за ним нет.

— Он всё ещё у вас, полагаю?

— Да, сэр. Он и четырнадцатилетняя девочка, которая немного готовит и следит за чистотой в доме, — вот и всё моё хозяйство, поскольку я вдовец и никогда не имел семьи. Живём мы очень тихо, сэр, втроём, держим крышу над головой, и платим по счетам — большего нам и не требуется.

— Первое, что нарушило наше спокойствие, было это объявление. Сполдинг спустился в контору ровно восемь недель назад, держа в руках ту самую газету, и сказал:

— «Господи, мистер Уилсон, как же я хотел бы быть рыжеволосым».

— «Почему это?» — спрашиваю я.

— «Да вот, — говорит он, — здесь ещё одна вакансия в Лиге рыжеволосых. Для того, кто её получит, это почти целое состояние, а я слышал, что вакансий больше, чем претендентов, так что попечители уже не знают, куда девать деньги. Если бы только мои волосы сменили цвет, вот готовое уютное местечко, куда мне осталось бы только войти».

— «А что же это такое?» — спросил я. Видите ли, мистер Хоумс, я человек очень домашний, а поскольку дело само приходит ко мне, вместо того чтобы мне ходить к нему, бывало, я по нескольку недель подряд даже не переступал порога. Поэтому я мало знал о том, что происходит за пределами дома, и всегда радовался любой новости.

— «Вы никогда не слышали о Лиге рыжеволосых?» — спросил он, широко раскрыв глаза.

— «Никогда».

— «Вот это удивительно, ведь вы сами подходите на одну из вакансий».

— «А сколько за неё платят?» — спросил я.

— «О, всего-то пару сотен в год, но работы немного, и она почти не мешает другим занятиям».

Можете легко представить, как после этих слов я навострил уши, ведь дела уже несколько лет шли не слишком хорошо, а лишние две сотни были бы весьма кстати.

— «Расскажите мне всё об этом», — сказал я.

— «Ну вот, — сказал он, показывая мне объявление, — сами видите: в Лиге есть вакансия, а здесь указан адрес, куда следует обратиться за подробностями. Насколько я могу понять, Лигу основал американский миллионер Эзекиа Хопкинс, человек весьма причудливый во всём, что касалось его образа жизни. Сам он был рыжеволосым и испытывал большую симпатию ко всем рыжеволосым мужчинам, поэтому после его смерти выяснилось, что он оставил своё огромное состояние попечителям с распоряжением использовать проценты с него для обеспечения удобными местами мужчин с волосами такого цвета. Насколько я слышал, платят великолепно, а делать почти ничего не нужно».

— «Но, — сказал я, — миллионы рыжеволосых мужчин наверняка захотят подать заявку».

— «Не так уж много, как вы можете подумать, — ответил он. — Видите ли, дело ограничено лондонцами и взрослыми мужчинами. Этот американец ещё молодым уехал из Лондона и хотел таким образом сделать что-нибудь хорошее для старого города. Кроме того, я слышал, что нет смысла подавать заявку, если ваши волосы светло-рыжие, тёмно-рыжие или вообще любого оттенка, кроме настоящего яркого, пылающего, огненно-рыжего. Вот если бы вы захотели подать заявку, мистер Уилсон, вы бы просто вошли туда без всяких трудностей, но, возможно, вам едва ли стоит утруждать себя ради нескольких сотен фунтов».

Теперь, джентльмены, это факт, который вы и сами можете видеть: мои волосы действительно имеют очень насыщенный, густой оттенок, и мне показалось, что если дело дойдёт до какого-нибудь конкурса, шансов у меня не меньше, чем у любого человека, которого я когда-либо встречал. Винсент Сполдинг, казалось, так много знал об этом деле, что я решил: от него может быть польза. Поэтому я велел ему закрыть ставни на весь день и немедленно отправиться со мной. Он охотно согласился взять выходной, и мы закрыли лавку и отправились по адресу, указанному в объявлении.

Никогда, мистер Хоумс, я больше не надеюсь увидеть подобное зрелище. С севера, юга, востока и запада каждый мужчина, у которого в волосах имелся хотя бы какой-нибудь оттенок рыжего, стекался в город в ответ на объявление. Флит-стрит была забита рыжеволосыми людьми, а Попс-Корт выглядел так, словно там расположилась тележка уличного торговца апельсинами. Никогда бы не подумал, что во всей стране найдётся столько таких людей, сколько собралось здесь благодаря одному-единственному объявлению. Оттенки волос встречались самые разные — соломенные, лимонные, апельсиновые, кирпичные, цвета ирландского сеттера, печёночные, глиняные; но, как сказал Сполдинг, настоящего яркого, огненного оттенка было лишь у немногих. Увидев, сколько людей, я уже хотел в отчаянии отказаться от затеи, но Сполдинг и слышать об этом не желал. Каким образом ему это удалось, я представить не мог, но он толкал, тянул и проталкивался, пока не провёл меня сквозь толпу прямо к ступеням, ведущим в контору. По лестнице двигались два встречных потока: одни поднимались, исполненные надежды, другие спускались подавленные и разочарованные. Мы кое-как вклинились между ними и вскоре оказались в конторе.

— Весьма занимательный у вас был опыт, — заметил Хоумс, когда его клиент замолчал и освежил память огромной щепоткой нюхательного табака. — Прошу вас, продолжайте свой чрезвычайно интересный рассказ.

— В конторе не было ничего, кроме пары деревянных стульев и простого дощатого стола, за которым сидел маленький человек с головой ещё более рыжей, чем моя. Каждому кандидату, подходившему к нему, он говорил несколько слов, а затем неизменно находил какой-нибудь недостаток, из-за которого тот не мог получить место. Вакансия, оказывается, не так уж легко доставалась. Однако, когда подошла наша очередь, маленький человек отнёсся ко мне гораздо благосклоннее, чем ко всем остальным, и, когда мы вошли, закрыл дверь, чтобы поговорить с нами с глазу на глаз.

— «Это мистер Джабез Уилсон, — сказал мой помощник, — и он готов занять вакансию в Лиге».

— «И он прекрасно для неё подходит, — ответил тот. — У него есть все необходимые качества. Не припомню, чтобы когда-либо видел что-нибудь настолько замечательное».

Он отступил на шаг, склонил голову набок и уставился на мои волосы так пристально, что я почувствовал себя совершенно неловко. Затем вдруг рванулся вперёд, пожал мне руку и горячо поздравил с успехом.

— «Было бы несправедливо продолжать колебаться, — сказал он. — Однако, уверен, вы извините меня за одну очевидную предосторожность».

С этими словами он схватил меня обеими руками за волосы и дёрнул так сильно, что я вскрикнул от боли.

— «На глазах у вас выступили слёзы, — сказал он, отпустив меня. — Вижу, всё именно так, как и должно быть. Но нам приходится быть осторожными: дважды нас уже обманывали париками и один раз краской. Я мог бы рассказать вам такие истории о сапожном воске, что вы бы разочаровались в человеческой природе».

Он подошёл к окну и во весь голос крикнул, что вакансия занята. Снизу донёсся стон разочарования, и вся толпа разошлась в разные стороны, пока на улице не осталось ни одного рыжеволосого, кроме меня и управляющего.

— «Меня зовут мистер Дункан Росс, — сказал он, — и я сам являюсь одним из получателей средств из фонда, оставленного нашим благородным благодетелем. Вы женаты, мистер Уилсон? У вас есть семья?»

Я ответил, что нет.

Его лицо тут же омрачилось.

— «Боже мой! — серьёзно произнёс он. — Это действительно очень серьёзно! Мне жаль это слышать. Фонд предназначен, разумеется, не только для содержания рыжеволосых, но и для их размножения и распространения. Крайне досадно, что вы холостяк».

Моё лицо вытянулось, мистер Хоумс, поскольку я подумал, что в итоге вакансия мне не достанется. Но, поразмыслив несколько минут, он сказал, что всё будет в порядке.

— «В случае другого кандидата, — сказал он, — это возражение могло бы оказаться решающим, но ради человека с такой шевелюрой, как у вас, мы должны немного отступить от правил. Когда вы сможете приступить к своим новым обязанностям?»

— «Ну, это немного затруднительно, поскольку у меня уже есть собственное дело», — сказал я.

— «О, об этом не беспокойтесь, мистер Уилсон! — сказал Винсент Сполдинг. — Я смогу присмотреть за ним вместо вас».

— «Каковы будут часы работы?» — спросил я.

— «С десяти до двух».

А ведь работа ссудной лавки главным образом ведётся по вечерам, мистер Хоумс, особенно по четвергам и пятницам, как раз перед днём выдачи жалованья; поэтому возможность немного зарабатывать по утрам меня вполне устраивала. К тому же я знал, что мой помощник — человек толковый и со всем справится.

— «Мне это очень подходит, — сказал я. — А жалованье?»

— «Четыре фунта в неделю».

— «А работа?»

— «Совершенно номинальная».

— «Что вы подразумеваете под совершенно номинальной?»

— «Ну, вы должны всё это время находиться в конторе или, по крайней мере, в здании. Если вы уйдёте, то навсегда лишитесь своего места. В завещании это условие прописано совершенно ясно. Вы нарушите его, если хотя бы на это время покинете контору».

— «Это всего четыре часа в день, и я вовсе не собираюсь уходить», — сказал я.

— «Никакие оправдания не принимаются, — сказал мистер Дункан Росс. — Ни болезнь, ни дела, ни что-либо ещё. Вы должны оставаться здесь, иначе потеряете своё место».

— «А работа?»

— «Переписывать «Британскую энциклопедию». Вон там, в шкафу, лежит её первый том. Чернила, перья и промокательную бумагу вы должны приобрести сами, но стол и стул мы предоставляем. Сможете начать завтра?»

— «Разумеется», — ответил я.

— «Тогда до свидания, мистер Джабез Уилсон, и позвольте ещё раз поздравить вас с важным положением, которое вам посчастливилось получить».

Он поклонился мне, провожая из комнаты, и я отправился домой вместе с моим помощником, едва понимая, что говорить и делать, настолько я был счастлив своей удачей.

Однако весь день я обдумывал случившееся, и к вечеру снова пал духом: я совершенно убедил себя, что всё это должно быть какой-то грандиозной мистификацией или мошенничеством, хотя не мог представить, в чём заключалась его цель. Казалось совершенно невероятным, чтобы кто-либо мог составить подобное завещание или платить такую сумму за столь простое занятие, как переписывание «Британской энциклопедии». Винсент Сполдинг делал всё возможное, чтобы меня подбодрить, но ко времени отхода ко сну я рассуждениями убедил себя, что вся эта история — пустая затея. Тем не менее утром я решил хотя бы взглянуть на всё это собственными глазами. Я купил дешёвую бутылочку чернил, взял гусиное перо и семь листов писчей бумаги и отправился в Попс-Корт.

К моему удивлению и огромной радости, всё оказалось в полном порядке. Стол был подготовлен для меня, а мистер Дункан Росс находился там, чтобы убедиться, что я действительно приступил к работе. Он велел мне начать с буквы А, а затем ушёл, но время от времени заглядывал проверить, всё ли у меня хорошо. В два часа он пожелал мне доброго дня, похвалил за количество написанного и запер дверь конторы за мной.

Так продолжалось день за днём, мистер Хоумс, а в субботу управляющий пришёл и выложил передо мной четыре золотых соверена за мою недельную работу. На следующей неделе произошло то же самое, и через неделю — опять. Каждое утро я приходил в десять, а каждый день в два часа уходил. Постепенно мистер Дункан Росс стал заходить лишь однажды за утро, а спустя некоторое время вообще перестал появляться. Но я, разумеется, ни на мгновение не осмеливался покинуть комнату: я не знал, когда он может прийти, а место было настолько выгодным и так хорошо мне подходило, что я не рискнул бы его потерять.

Так прошло восемь недель. Я успел переписать статьи о аббатствах, архитектуре и Аттике и надеялся при усердной работе вскоре добраться до буквы Б. Это стоило мне немало писчей бумаги, и я почти полностью заполнил целую полку своими записями. И тут вдруг всё это дело закончилось.

— Закончилось?

— Да, сэр. И случилось это сегодня утром. Я, как обычно, пришёл на работу в десять часов, но дверь оказалась закрыта и заперта, а посередине филёнки была прибита гвоздиком небольшая квадратная карточка. Вот она. Можете прочесть сами.

Он поднял кусок белого картона размером примерно с лист почтовой бумаги. На нём было написано:

«ЛИГА РЫЖЕВОЛОСЫХ РАСПУЩЕНА. 9 октября 1890 года».

Шерлок Хоумс и я некоторое время разглядывали это лаконичное объявление и скорбное лицо человека, державшего его перед нами, пока комическая сторона происходящего настолько не возобладала над всеми прочими соображениями, что мы оба разразились громким смехом.

— Не вижу здесь ничего особенно смешного, — вскричал наш клиент, покраснев до самых корней своей пылающей шевелюры. — Если вы ничего не можете сделать, кроме как смеяться надо мной, я могу обратиться в другое место.

— Нет, нет, — воскликнул Хоумс, усаживая его обратно в кресло, из которого тот наполовину поднялся. — Я ни за что на свете не отказался бы от вашего дела. Оно необычайно занимательно именно своей свежей, небывалой странностью. Но, если позволите мне так сказать, в нём действительно есть кое-что весьма забавное. Скажите, пожалуйста, что вы предприняли, когда обнаружили карточку на двери?

— Я был ошеломлён, сэр. Не знал, что и делать. Затем обошёл соседние конторы, но там, похоже, никто ничего об этом не знал. Наконец я отправился к домовладельцу, бухгалтеру, который живёт на первом этаже, и спросил его, не может ли он сказать мне, что стало с Лигой рыжеволосых. Он ответил, что никогда ни о какой подобной организации не слышал. Тогда я спросил его, кто такой мистер Дункан Росс. Он сказал, что это имя ему незнакомо.

— «Ну, — сказал я, — джентльмен из номера 4».

— «Что, рыжеволосый?»

— «Да».

— «А, — сказал он, — его звали Уильям Моррис. Он был стряпчим и временно пользовался моей комнатой, пока не подготовили его новое помещение. Вчера он выехал».

— «Где я могу его найти?»

— «О, в его новой конторе. Он называл мне адрес. Да, номер 17 по Кинг-Эдвард-стрит, недалеко от собора Святого Павла».

Я отправился туда, мистер Хоумс, но по этому адресу оказалась фабрика искусственных коленных чашечек, и никто там никогда не слышал ни о мистере Уильяме Моррисе, ни о мистере Дункане Россе.

— И что же вы сделали потом? — спросил Хоумс.

— Я вернулся домой, на Сакс-Кобург-сквер, и спросил совета моего помощника. Но он ничем не смог мне помочь. Он только сказал, что, если я подожду, то получу ответ по почте. Но, мистер Хоумс, этого было недостаточно. Я не хотел терять такое место без борьбы, поэтому, услышав, что вы любезно даёте советы бедным людям, которые нуждаются в помощи, я немедленно пришёл к вам.

— И совершенно правильно сделали, — сказал Хоумс. — Ваш случай чрезвычайно примечателен, и я с удовольствием им займусь. Из того, что вы мне рассказали, я полагаю, что за ним могут скрываться гораздо более серьёзные обстоятельства, чем кажется на первый взгляд.

— Достаточно серьёзные! — сказал мистер Джабез Уилсон. — Да ведь я потерял четыре фунта в неделю.

— Если говорить лично о вас, — заметил Хоумс, — я не вижу, в чём вы можете обвинять эту необычайную Лигу. Напротив, насколько я понимаю, вы стали богаче примерно на тридцать фунтов, не говоря уже о тех исчерпывающих знаниях, которые приобрели обо всём, что относится к букве А. Вы ничего не потеряли.

— Нет, сэр. Но я хочу выяснить, что это за люди, кто они такие и зачем им понадобилось разыгрывать меня — если это вообще была шутка. Для них эта шутка обошлась довольно дорого: она стоила им тридцать два фунта.

— Мы постараемся прояснить эти вопросы. А сначала, мистер Уилсон, один-два вопроса. Как долго ваш помощник, который первым обратил ваше внимание на объявление, работал у вас?

— Тогда около месяца.

— Как он к вам попал?

— По объявлению.

— Он был единственным кандидатом?

— Нет, их было дюжина.

— Почему вы выбрали его?

— Потому что он был расторопным и согласился работать дёшево.

— То есть за половину жалованья?

— Да.

— Как выглядит этот Винсент Сполдинг?

— Невысокий, крепко сложенный, очень подвижный, без волос на лице, хотя ему уже за тридцать. На лбу у него белое пятно от кислоты.

Хоумс выпрямился в кресле, заметно взволнованный.

— Я так и думал, — сказал он. — Вы когда-нибудь замечали, что у него проколоты уши для серёжек?

— Да, сэр. Он говорил мне, что это ему сделал цыган, когда он был мальчишкой.

— Хм! — произнёс Хоумс, снова откинувшись назад и погрузившись в глубокое раздумье. — Он всё ещё у вас?

— О да, сэр. Я только что от него ушёл.

— И дела шли в ваше отсутствие?

— Жаловаться не на что, сэр. По утрам у нас никогда не бывает особенно много работы.

— Хорошо, мистер Уилсон. Я буду рад высказать вам своё мнение по этому поводу через день-другой. Сегодня суббота, и надеюсь, что к понедельнику мы придём к определённому выводу.

— Ну, Ватсон, — сказал Хоумс, когда наш посетитель ушёл, — что вы обо всём этом думаете?

— Ничего не думаю, — откровенно ответил я. — Дело чрезвычайно загадочное.

— Как правило, — сказал Хоумс, — чем более причудливой кажется вещь, тем менее загадочной она оказывается на самом деле. Именно самые заурядные, ничем не примечательные преступления озадачивают по-настоящему, подобно тому как обычное лицо труднее всего запомнить. Но с этим делом мне нужно разобраться быстро.

— Что же вы собираетесь делать? — спросил я.

— Курить, — ответил он. — Это задача как минимум на три трубки, и я прошу вас не разговаривать со мной пятьдесят минут.

Он свернулся в кресле, подтянув худые колени к своему орлиному носу, и сидел так с закрытыми глазами, выставив чёрную глиняную трубку, словно клюв какой-то странной птицы. Я решил, что он заснул, и сам уже начал клевать носом, когда он вдруг вскочил с кресла с видом человека, принявшего решение, и положил трубку на каминную полку.

— Сегодня днём Сарасате играет в Сент-Джеймс-холле, — заметил он. — Как вы думаете, Ватсон? Ваши пациенты смогут обойтись без вас несколько часов?

— Сегодня мне нечем заняться. Моя практика никогда не бывает слишком поглощающей.

— Тогда надевайте шляпу и идёмте. Сначала я проеду через Сити, а по дороге мы можем где-нибудь пообедать. Я вижу, в программе довольно много немецкой музыки, а она мне нравится больше итальянской или французской. Она располагает к самоанализу, а мне как раз хочется предаться самоанализу. Идёмте!

Мы ехали на метро до Олдерсгейта, а затем короткая прогулка привела нас на Сакс-Кобург-сквер — место действия необычной истории, которую мы услышали утром. Это было тесное, маленькое, убого-респектабельное местечко, где четыре ряда мрачных двухэтажных кирпичных домов выходили на небольшую огороженную решёткой площадку. Там газон из сорной травы и несколько кустов увядшего лавра вели тяжёлую борьбу с наполненной дымом и неприветливой атмосферой.

На угловом доме три позолоченных шара и коричневая вывеска с белыми буквами «ДЖАБЕЗ УИЛСОН» указывали на место, где наш рыжеволосый клиент вёл своё дело.