Дракула

В одном из углов комнаты располагалась тяжёлая дверь. Поскольку ни ключа от комнаты, ни ключа от наружной двери — главной цели поисков — обнаружить не удалось, оставалось лишь продолжить исследование, иначе все усилия пропали бы впустую. Дверь оказалась незапертой и вела через каменный переход к винтовой лестнице, круто уходящей вниз. Спуск потребовал осторожности — темнота на лестнице разбавлялась лишь узкими бойницами в толще кладки. У подножия обнаружился тёмный, похожий на туннель проход, откуда доносился зловещий, тошнотворный запах — запах свежевскопанной земли. По мере продвижения запах становился всё гуще, тяжелее. Наконец, толкнув приоткрытую тяжёлую дверь, путь привёл в старую, разрушенную часовню, явно служившую некогда кладбищем. Крыша обвалилась, а в двух местах вели вниз ступени в подземные склепы; земля же здесь недавно подвергалась раскопкам, и вынутая почва хранилась в больших деревянных ящиках — явно тех самых, что привезли словаки. Ни единой живой души поблизости не обнаружилось, и все дальнейшие поиски выхода не принесли результата — иного пути не существовало. Тогда осмотру подверглась каждая пядь земли, дабы не упустить ни малейшего шанса. Путь привёл даже в самые склепы, куда с трудом пробивался тусклый свет, хотя сама мысль об этом внушала подлинный ужас. Два склепа не содержали ничего, кроме обломков старых гробов да груд пыли; в третьем же ждало настоящее открытие.

Там, в одном из огромных ящиков — а всего их насчитывалось пятьдесят, — на груде свежевскопанной земли лежал граф! Мёртв он был или объят сном — определить не удавалось: глаза оставались открытыми, застывшими, но без тусклой мертвенной поволоки; щёки, при всей своей бледности, хранили тепло жизни; губы оставались по-прежнему алыми. Однако никакого движения, ни пульса, ни дыхания, ни биения сердца не наблюдалось вовсе. Склонившись, взгляд тщетно искал хоть малейший признак жизни. Лежал он здесь, судя по всему, не так уж долго — иначе запах земли давно бы выветрился. Крышка от ящика лежала рядом, пробитая кое-где отверстиями. Мелькнула мысль о возможных ключах при теле, но стоило приблизиться для обыска, как взгляд упал на мёртвые глаза — а в них, несмотря на мертвенную неподвижность, застыло такое выражение ненависти, пусть даже вовсе не осознающее ничьего присутствия, что прочь от этого места повлекло стремглав. Покинув графские покои через окно, путь вновь пролёг по стене замка вверх. Добравшись, наконец, до собственной комнаты, тело рухнуло на постель, тяжело дыша, а мысли заметались в тщетных попытках осмыслить увиденное...

29 июня. — Сегодняшним числом помечено последнее письмо, и граф уже позаботился доказать его подлинность — вновь довелось видеть, как он покидает замок через то же самое окно, облачённый в чужой костюм. Спускаясь по стене на манер ящерицы, невольно захотелось иметь под рукой ружьё или иное смертоносное оружие, дабы покончить с чудовищем раз и навсегда; впрочем, вряд ли оружие, выкованное одними лишь человеческими руками, способно причинить ему хоть малейший вред. Дожидаться его возвращения не хватило духу — слишком свежа была память о жутких сёстрах. Путь привёл обратно в библиотеку, где чтение продолжалось, покуда сон незаметно не сморил окончательно.

Пробуждение принёс сам граф, взиравший с мрачностью, доступной разве что самому мрачному из людей:

— Завтра, друг мой, настанет пора расставания. Вы вернётесь в прекрасную вашу Англию, я же займусь делами, исход которых, быть может, навсегда разлучит нас. Письмо ваше уже отправлено; завтра меня здесь не будет, но всё окажется готово к вашему отъезду. Поутру явятся сгани — у них здесь остались свои дела, — а следом словаки. Когда они завершат работу, за вами пришлют мою карету, дабы доставить к перевалу Борго, где встретите дилижанс из Буковины в Бистриц. Впрочем, льщу себя надеждой на новую встречу в замке Дракулы.

Подозрение шевельнулось в душе, и явилось желание проверить искренность этих слов. Искренность! Само это слово кажется кощунством применительно к подобному чудовищу — а потому прозвучал прямой вопрос:

— Отчего же нельзя уехать нынче же ночью?

— Оттого, дорогой сударь, что кучер мой с лошадьми отбыли по важному поручению.

— Готов отправиться пешком, с превеликим удовольствием. Хочется покинуть замок безотлагательно.

Граф улыбнулся — улыбкой мягкой, вкрадчивой, поистине дьявольской, — и сразу стало ясно: за этой мягкостью скрывается очередная уловка.

— А как же ваш багаж?

— Не имеет ровным счётом никакого значения. Можно прислать за ним позднее.

Граф поднялся и произнёс с такой изысканной, слащавой учтивостью, что впору было протереть глаза от изумления перед подобной убедительностью:

— У вас, англичан, есть поговорка, весьма близкая моему сердцу — она отражает самый дух, коим руководствуются наши бояре: «Привечай гостя приходящего, поторопи гостя уходящего». Идёмте же, дорогой юный друг мой. Ни единого часа против вашей воли не задержу в своём доме, сколь бы ни печалило столь внезапное решение уехать. Идёмте!

С торжественной степенностью он двинулся вперёд с лампой в руке, указывая путь вниз по лестнице и через зал. Внезапно он остановился.

— Чу!

Совсем близко раздался вой множества волков. Казалось, самый звук рождается от одного взмаха его руки — точь-в-точь как музыка целого оркестра взмывает под дирижёрской палочкой. Помедлив мгновение, граф со всей прежней торжественностью направился к двери, отодвинул массивные засовы, расцепил тяжёлые цепи и принялся отворять створку.

К немалому изумлению обнаружилось: дверь вовсе не заперта на ключ. Подозрительный взгляд обежал всё вокруг в поисках ключа — но нигде не обнаружилось ни малейшего следа.

По мере того как дверь приоткрывалась, волчий вой снаружи становился всё громче, всё яростнее; в проём уже просовывались алые пасти с клацающими зубами, тупые когтистые лапы прыгающих зверей. Стало ясно окончательно: противостоять графу в подобный момент бессмысленно — с такими союзниками под рукой любое сопротивление обречено на провал. Дверь между тем продолжала медленно приоткрываться, а в проёме стояла одна лишь фигура графа. Внезапно пришла страшная догадка: не в этом ли самом моменте и заключается уготованная погибель — быть выданным волкам собственными же стараниями! Замысел этот отдавал поистине дьявольским коварством, вполне достойным самого графа, а потому в последний момент вырвался крик:

— Затворите дверь! Дождусь утра! — и лицо пришлось закрыть руками, скрывая слёзы горького разочарования. Одним могучим взмахом руки граф захлопнул дверь, и массивные засовы с грохотом, гулким эхом прокатившимся по всему залу, вернулись на прежнее место.

В полном молчании путь привёл обратно в библиотеку, а спустя минуту-другую — в собственную спальню. Последним, что довелось увидеть на прощание, был сам граф Дракула, посылающий воздушный поцелуй — с торжествующим багровым отблеском в глазах и улыбкой, которой позавидовал бы сам Иуда в аду.

Оказавшись в спальне, уже готовясь ко сну, послышался шёпот у самой двери. Путь бесшумно привёл к порогу — и слух, если только не подводил обман, уловил голос графа:

— Прочь, прочь, на своё место! Час ваш ещё не настал. Ждите! Наберитесь терпения! Нынешняя ночь принадлежит мне. Следующая — ваша!

Раздался тихий, сладкий переливчатый смех, и в ярости дверь распахнулась настежь — за порогом стояли три жутких женщины, облизывающих губы. При виде распахнутой двери все трое разразились чудовищным хохотом и бросились прочь.

Путь привёл обратно в спальню, где колени сами собой преклонились в молитве. Неужели конец так близок? Завтра! Завтра! Господи, помоги — и тем, кто дорог сердцу!

30 июня, утро. — Возможно, эти строки станут последними в дневнике. Сон продлился почти до самого рассвета, а пробуждение вновь застало на коленях — твёрдое намерение встретить Смерть во всеоружии, буде она явится, не оставляло ни на миг.

Наконец в самом воздухе ощутилась та неуловимая перемена, возвестившая наступление утра. Затем донёсся долгожданный петушиный крик — и пришло ощущение спасения. С радостью в сердце дверь распахнулась, а путь стремглав привёл вниз, в зал. Прежде довелось убедиться: дверь не заперта — бегство казалось уже совсем близким. Руки, дрожащие от нетерпения, расцепили цепи, отодвинули массивные засовы.

Но дверь не поддавалась. Отчаяние охватило мгновенно. Рывок следовал за рывком, дверь сотрясалась так, что, невзирая на всю массивность, дрожала в самой раме. Засов оказался задвинут — дверь заперли уже после того, как довелось покинуть графские покои прошлой ночью.

Тогда явилось отчаянное, безрассудное желание раздобыть тот самый ключ любой ценой — и путь вновь пролёг наверх, к восточному окну, а оттуда вниз по стене, прямиком в графскую комнату. Она вновь оказалась пуста — иного и не ожидалось. Ключа нигде не обнаружилось, зато груда золота оставалась на прежнем месте. Путь через угловую дверь привёл вниз по винтовой лестнице, тёмным переходом — к старой часовне. Место, где искать чудовище, было уже хорошо известно.

Огромный ящик стоял на прежнем месте, у самой стены, но крышка уже покоилась поверх, ещё не заколоченная — гвозди лишь дожидались своего часа. Ключ следовало искать при самом теле, а потому крышку пришлось поднять и прислонить к стене — и взору предстало зрелище, наполнившее самую душу неизъяснимым ужасом. Там лежал граф, но облик его, казалось, наполовину помолодел: седые волосы и усы приобрели тёмный, стальной оттенок; щёки округлились, а под белизной кожи проступал рубиновый румянец; губы алели ярче прежнего — на них запеклись свежие капли крови, стекавшие из уголков рта по подбородку и шее. Даже глубоко посаженные, горящие глаза казались утонувшими в отёкшей плоти — веки и мешки под ними заметно припухли. Всё жуткое создание, казалось, попросту раздулось от выпитой крови — точь-в-точь омерзительная пиявка, изнемогающая от чрезмерного насыщения. Прикосновение к телу вызвало невольную дрожь, всё существо восставало против самого контакта — но поиски следовало продолжить, иначе всё пропало бы. Наступающая ночь грозила превратить собственное тело в подобный же пир для трёх чудовищных сестёр. Тщательный обыск тела не выявил ни малейших признаков ключа. Тогда взгляд остановился на самом графе. На раздутом лице застыла издевательская усмешка, едва не доведшая до полного помрачения рассудка. Вот кого предстояло доставить в Лондон — туда, где среди кишащих миллионов ему предстояло, быть может, веками утолять свою кровавую жажду, порождая всё новые и новые круги полудемонических созданий, терзающих беззащитных жертв! Одна лишь эта мысль граничила с безумием. Возникло неодолимое желание избавить мир от подобного чудовища. Под рукой не нашлось иного оружия, кроме лопаты, оставленной рабочими после наполнения ящиков землёй, — и, занеся её высоко над головой, последовал удар острым краем прямо в ненавистное лицо. Но в этот самый миг голова графа повернулась, а глаза, полыхнув всей мощью василискова ужаса, устремились навстречу удару. Зрелище это словно парализовало руку — лопата дрогнула, скользнула вбок, лишь оставив глубокую рану над лбом. Лопата выпала из рук поперёк ящика, а при попытке вытащить её край лезвия зацепил крышку, вновь захлопнувшуюся, скрыв жуткое зрелище из виду. Последним, что довелось увидеть, оставалось раздутое, залитое кровью лицо, застывшее в злобной гримасе, которой позавидовала бы сама преисподняя.

Долгие раздумья о дальнейших действиях ни к чему не привели — мысли, казалось, пылали огнём, а отчаяние нарастало с каждой минутой ожидания. В эти самые минуты издалека донеслась цыганская песня, звучавшая всё ближе весёлыми голосами, а вместе с ней — грохот тяжёлых колёс и щёлканье кнутов: прибывали те самые сгани и словаки, о которых упоминал граф. Бросив последний взгляд на ящик с мерзким телом, путь стремглав привёл обратно в графские покои, с твёрдым намерением броситься наружу в тот самый миг, когда откроется дверь. Затаив дыхание, слух уловил внизу скрежет ключа в огромном замке и грохот отворяемой тяжёлой двери. Должно быть, существовал ещё какой-то иной вход, либо у кого-то нашёлся ключ от одной из запертых дверей. Затем донёсся топот множества ног, постепенно затихающий в каком-то гулком, отзывающемся эхом проходе. Путь вновь устремился вниз, к склепу, в надежде отыскать этот новый вход, — но в этот самый момент словно налетел резкий порыв ветра, и дверь на винтовую лестницу захлопнулась с такой силой, что пыль взметнулась столбом с притолоки. Попытка распахнуть её обратно ни к чему не привела — дверь оказалась безнадёжно заклинена. Плен возобновился, а сеть погибели стягивалась всё туже.

В эту самую минуту снизу, из коридора, доносится топот множества ног и глухой стук тяжёлых грузов — несомненно, тех самых ящиков с землёй. Слышится стук молотка — заколачивают крышку. Вот уже снова гремят тяжёлые шаги вдоль зала, а следом множество других, праздных шагов.

Дверь захлопнулась, звенят цепи; в замке скрежещет ключ; слышно, как его вынимают — затем отворяется и затворяется другая дверь; доносится скрип замка и засова.

Чу! Со двора, вниз по каменистой дороге, доносится грохот тяжёлых колёс, щёлканье кнутов и хор голосов сгани, удаляющийся всё дальше в неизвестность.

Полное одиночество в замке — наедине с теми жуткими женщинами. Тьфу! Мина — тоже женщина, но между ними нет решительно ничего общего. Эти же — исчадия преисподней!

Оставаться наедине с ними более нельзя; предстоит попытка взобраться по стене замка дальше прежнего. Часть золота стоит прихватить с собой — вдруг пригодится впредь. Быть может, отыщется путь прочь из этого страшного места.

А затем — домой! К ближайшему поезду, самому скорому! Прочь от этого проклятого места, от этой проклятой земли, где сам дьявол и порождения его до сих пор ступают по земле человеческими стопами!

По крайней мере, милосердие Божье превосходит милосердие этих чудовищ, а пропасть достаточно высока и крута. У подножия её человек может обрести покой — покой, подобающий человеку. Прощайте все! Мина!

ГЛАВА V

Письмо мисс Мины Мюррей к мисс Люси Вестенра

9 мая

Милая моя Люси, прости за долгое молчание — работы навалилось столько, что не продохнуть. Доля помощницы школьной наставницы порой бывает тяжким испытанием. Как жду встречи с тобой, у самого моря, где можно вволю наговориться да настроить воздушных замков! Последнее время тружусь особенно усердно — хочется не отставать от Джонатана в занятиях, и потому старательно упражняюсь в стенографии. Когда мы поженимся, эти навыки непременно пригодятся Джонатану: научившись писать достаточно быстро, смогу записывать его мысли за ним же, а после перепечатывать на машинке — с ней тоже усердно упражняюсь. Иногда мы обмениваемся письмами стенографически, а сам он ведёт стенографический дневник своих заграничных странствий. Оказавшись рядом с тобой, тоже заведу подобный дневник — вовсе не из тех, где на неделю отводится две страницы, а воскресенье втискивается в самый уголок, а скорее нечто вроде журнала, куда можно записывать по настроению. Едва ли содержимое покажется интересным посторонним — да оно для них и не предназначено. Быть может, однажды покажу записи Джонатану, найдись там что-то стоящее, но в целом это скорее упражнение для себя самой. Попробую делать так, как поступают дамы-журналистки: брать интервью, писать описания, запоминать разговоры. Говорят, при должной практике можно удержать в памяти всё пережитое и услышанное за день. Впрочем, поглядим. О своих скромных планах расскажу при встрече. Только что получила от Джонатана несколько торопливых строк из Трансильвании — он здоров и вернётся примерно через неделю. Жду не дождусь всех его новостей — должно быть, так приятно повидать чужедальние края. Интересно, доведётся ли и нам — то есть мне с Джонатаном — увидеть их когда-нибудь вместе? Уже бьют десять часов. Прощай покамест.

Любящая тебя Мина.

P.S. Не забудь рассказать все новости в ответном письме. Давненько от тебя ничего не слышно. До меня доходят слухи — особенно про какого-то высокого, красивого кудрявого молодого человека???

Письмо Люси Вестенра к Мине Мюррей

17, Чатем-стрит, среда

Милая моя Мина, должна заметить, упрёк в скверной переписке совершенно несправедлив: со времени нашего расставания писала тебе дважды, тогда как последнее твоё письмо было лишь вторым. К тому же рассказывать особо нечего — ничего примечательного попросту не происходит. В городе сейчас довольно приятно: то и дело бываем в картинных галереях, гуляем и катаемся верхом в парке. Что до высокого кудрявого молодого человека — полагаю, речь о том самом, что сопровождал меня на последнем концерте. Кто-то, видно, успел уже посплетничать. То был мистер Холмвуд. Он частенько заходит к нам в гости, а с мамой они прекрасно ладят — тем найдётся о чём поговорить. Некоторое время назад повстречался ещё один человек — прямо созданный для тебя, не будь ты уже помолвлена с Джонатаном. Отменная партия: красив, обеспечен, благородного происхождения. Врач, притом весьма способный. Только вообрази — ему всего двадцать девять, а под его началом целая огромная лечебница для душевнобольных! Мистер Холмвуд нас представил друг другу, он заходил к нам в гости, и теперь наведывается частенько. Пожалуй, из всех знакомых мужчин это самый решительный, и при этом невозмутимый — держится совершенно бесстрастно. Воображаю, какую власть над пациентами должен иметь подобный человек. Есть у него любопытная привычка — глядеть прямо в лицо собеседнику, точно пытаясь прочесть его мысли. На мне он это тоже часто испробует, но льщу себя надеждой, что орешек попался крепкий — знаю по собственному зеркалу. А ты когда-нибудь пытаешься читать собственное лицо? Я пробую, и, уверяю, занятие небесполезное — да ещё сколько хлопот доставляет, коли прежде не пробовала. Он говорит, что я представляю для него любопытный психологический материал — и, смиренно признаю, пожалуй, так оно и есть. Ты знаешь, я недостаточно увлечена нарядами, чтобы подробно описывать новые фасоны. Наряды — скука смертная. Опять жаргон вырвался, ну да пускай — Артур эти словечки то и дело употребляет. Вот, проговорилась! Мина, мы делились друг с другом всеми секретами с самого детства, спали и ели вместе, смеялись и плакали вместе — а теперь, раз уж начала, хочу сказать больше. Ах, Мина, неужели не догадываешься? Я люблю его! Пишу эти строки и краснею — хотя, кажется, он тоже любит меня, словами об этом ещё не обмолвился. Но, Мина, я люблю его, люблю, люблю! Вот, полегчало. Как бы хотелось сейчас сидеть рядом с тобой у камина, раздеваясь ко сну, как бывало прежде, — попробовала бы объяснить свои чувства. Сама не знаю, как решилась написать об этом даже тебе. Боюсь остановиться — иначе разорву письмо в клочья, а останавливаться вовсе не хочется, ведь так нужно всё рассказать. Отпиши немедля, поделись своими мыслями обо всём этом. Мина, пора заканчивать. Спокойной ночи. Помяни меня в своих молитвах — и, Мина, помолись о моём счастье.

Люси.

P.S. Само собой, это секрет. Ещё раз спокойной ночи. Л.

Письмо Люси Вестенра к Мине Мюррей

24 мая

Милая моя Мина, спасибо, спасибо и ещё раз спасибо за твоё чудесное письмо! Так приятно было поделиться новостью и встретить сочувствие.

Дорогая, беда, как известно, не приходит одна — сколь верны старые пословицы! Вот я, которой сентябрём стукнет двадцать, а предложения руки и сердца до сегодняшнего дня ни разу не получала — настоящего предложения, — а сегодня их случилось целых три! Только представь — ТРИ предложения за один день! Не ужас ли? Право, искренне жаль двух из этих бедных молодых людей. Ах, Мина, я так счастлива, что не знаю, куда себя деть. И целых три предложения! Но, ради всего святого, не рассказывай никому из девушек — не то у них появятся самые нелепые фантазии, и они начнут воображать себя оскорблёнными и обделёнными, если в первый же день дома не получат хотя бы шести предложений. Некоторые девицы до того тщеславны! Мы с тобой, милая Мина, будучи уже помолвлены и готовясь степенно превратиться в почтенных замужних дам, вполне можем позволить себе презирать подобное тщеславие. Что ж, придётся рассказать обо всех троих, но храни секрет, дорогая, от всех, кроме, разумеется, Джонатана. Ему-то расскажешь непременно — ведь и я на твоём месте непременно рассказала бы Артуру. Жена обязана быть откровенна с мужем во всём — не находишь ли, дорогая? — и мне следует быть честной: мужчины ценят в женщинах, особенно в жёнах, ту же честность, что и в себе самих; а женщины, боюсь, не всегда бывают настолько честны, насколько следовало бы. Так вот, дорогая, номер первый явился прямо перед обедом. Ты о нём уже слышала — доктор Джон Сьюард, тот самый заведующий лечебницей, с волевым подбородком и высоким лбом. Внешне держался вполне хладнокровно, но за этим угадывалось изрядное волнение. Судя по всему, он заранее продумал множество мелочей и старательно их помнил, но всё же едва не уселся на собственный цилиндр — что вряд ли случается с людьми, сохраняющими истинное хладнокровие, — а затем, пытаясь выглядеть непринуждённо, принялся вертеть в руках ланцет, отчего впору было закричать. Говорил он со мной, Мина, совершенно прямо. Рассказал, как дорога ему стала, хотя знакомство наше и коротко, и какой представлялась бы его жизнь рядом со мной, будь я рядом, чтобы поддержать и утешить. Он собирался поведать о том, насколько несчастным станет, не отвечай я взаимностью, но, заметив слёзы на моих глазах, назвал себя грубияном, отказавшись усугублять и без того тяжёлое положение. Затем осёкся и спросил, смогу ли полюбить его со временем; когда же в ответ прозвучало отрицательное покачивание головой, руки его задрожали, и, немного помедлив, он поинтересовался, не отдано ли уже сердце кому-то другому. Вопрос прозвучал весьма деликатно — он заверил, что вовсе не желает вынуждать откровенность, а лишь узнать наверняка, ведь пока сердце женщины свободно, у мужчины остаётся надежда. И тогда, Мина, во мне заговорил своего рода долг признаться, что сердце уже занято. Большего сказано не было — он тотчас поднялся, весьма сильный и суровый на вид, стиснул обе мои руки в своих и пожелал счастья, добавив, что при любой нужде я вправе считать его лучшим из друзей. Ах, милая Мина, не могу удержаться от слёз — прости уж, что письмо всё в кляксах. Получить предложение — вещь, разумеется, весьма приятная, но радости в ней немного, когда приходится смотреть, как бедный молодой человек, чья любовь очевидно искренна, уходит прочь с разбитым сердцем, а сама знаешь: чтобы он ни говорил в этот момент, ты уже совершенно исчезаешь из его жизни. Дорогая, придётся сейчас остановиться — чувствую себя ужасно несчастной, хотя и невероятно счастливой одновременно.

Вечер.

Артур только что ушёл, настроение заметно улучшилось с того момента, как я прервалась, так что можно продолжить рассказ о сегодняшнем дне. Итак, дорогая, номер второй явился после обеда. Прелюбопытнейший молодой человек, американец из Техаса — выглядит настолько юным и свежим, что кажется почти невероятным, сколько мест ему довелось повидать и сколько приключений пережить. Испытываю теперь искреннее сочувствие к бедной Дездемоне, которой в ухо лился столь опасный поток рассказов, пусть даже от чернокожего мавра. Полагаю, мы, женщины, настолько трусливы, что воображаем мужчину способным избавить нас от страхов — и потому выходим за него замуж. Теперь-то знаю, как поступила бы на месте мужчины, желающего покорить сердце девушки. Впрочем, нет, не знаю вовсе — ведь мистер Моррис рассказывал свои истории, а Артур никогда ничего подобного не рассказывал, и всё же... Дорогая, забегаю вперёд. Мистер Куинси П. Моррис застал меня одну. Похоже, мужчинам всегда удаётся застать девушку в одиночестве. Впрочем, нет — Артур дважды пытался устроить подходящий случай, и я, чем могла, ему в этом помогала; теперь уже не стыжусь в этом признаться. Забыла упомянуть заранее: мистер Моррис не всегда изъясняется на жаргоне — вернее, никогда не делает этого при посторонних или в их присутствии, поскольку получил прекрасное образование и обладает безупречными манерами, — но, заметив, что меня забавляет его американский сленг, при удобном случае, когда рядом не оказывалось никого, кто мог бы шокироваться, принимался за самые забавные выражения. Подозреваю, дорогая, многое из этого он попросту придумывает на ходу — уж очень ловко всё подгоняется к остальной речи. Впрочем, таков уж жаргон вообще. Сама не знаю, стану ли когда-нибудь им пользоваться — неизвестно даже, нравится ли подобное Артуру, ведь от него самого жаргонных словечек слышать не доводилось. Так вот, мистер Моррис присел рядом, стараясь выглядеть как можно веселее и беззаботнее, но за этим угадывалось изрядное волнение. Взяв мою руку в свою, он произнёс чрезвычайно проникновенно: