Небесная стая: Отбор крыльев
- -
- 100%
- +
Корвус упал на колени. Прямо на острые камни, не заботясь о том, что они впиваются в кожу. Его плечи затряслись. Эйра не сразу поняла, что он плачет — беззвучно, одними сотрясениями тела, как плачут люди, которые слишком долго держали всё в себе. Он, который всегда шутил, всегда подбадривал, всегда находил нужные слова, — теперь не мог сказать ничего.
Зефир опустилась рядом с ним. Её пушистые крылья, всё ещё слабые после блокировки магии, волочились по камням, но она не обращала на это внимания. Она обняла Корвуса, прижала его голову к своему плечу, и они замерли вдвоём — двое выживших, двое измученных, двое живых.
— Всё хорошо, — шептала Зефир, гладя его по рыжим волосам, перебирая спутанные пряди. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. — Всё хорошо. Мы вышли. Ты слышишь? Мы вышли. Ты был храбрым. Ты был таким храбрым. Ты заметил все ловушки. Ты спас нас.
— Я не... — он всхлипнул. — Я ничего не сделал. Я только боялся.
— Ты боялся и всё равно шёл, — сказала она. — Это и есть храбрость. Так мой отец говорил.
Корвус поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но он улыбался — кривой, неуверенной улыбкой.
— Твой отец был умным человеком, — сказал он.
— Да, — согласилась Зефир. — Он был.
Плеяда стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к скале. Её лицо было бледным — белее обычного, — но спина оставалась прямой. Она не плакала — или почти не плакала. Она смотрела на закат, и её полупрозрачные крылья, в которые постепенно возвращалась магия, начинали слабо светиться, ловя последние лучи солнца. На её щеке был порез — она задела стену при падении в газовом коридоре. Кровь уже запеклась, оставив тёмную дорожку. Она не вытирала её. Может, не замечала. Может, считала, что не заслужила.
Эйра подошла к ней.
— Ты в порядке?
Плеяда не ответила сразу. Она продолжала смотреть на закат, и её глаза — обычно холодные, отстранённые, — были влажными.
— Я думала, мы умрём там, — сказала она наконец. Голос был тихим, но ровным. — В газовом коридоре. Когда ты сказала «задержите дыхание», я не успела. Вдохнула. Почувствовала, как лёгкие горят, как сознание уплывает, как темнота подступает со всех сторон. — Она перевела взгляд на Эйру. — Ты вытащила меня. Ты взвалила меня на плечо и тащила, пока мы не выбрались. Я помню это смутно, как сквозь туман. Твои волосы. Твой голос. «Держись, Плеяда. Ещё немного». Ты говорила это снова и снова.
— Ты легче, чем кажешься, — сказала Эйра. — Я почти не почувствовала веса.
Плеяда моргнула. А потом, впервые за всё время, улыбнулась — слабо, едва заметно, одними уголками губ. Но это была настоящая улыбка. Не та холодная маска, которую она носила на людях, а что-то живое, тёплое, уязвимое.
— Ты спасла нас, — сказала она. — Всех. Ты обещала — и сдержала.
— Мы спасли друг друга. Каждый сделал что-то. Корвус заметил рычаг. Криль закрыл его собой. Зефир перевязала рану. Мирт предупредил о газе. Ты расшифровала надпись на арке. Мы — команда.
— Нет. — Плеяда покачала головой. — Ты вела нас. Без тебя мы бы остались там. Я знаю это. И я никогда этого не забуду.
Она помолчала. Потом добавила:
— Мой отец говорил, что я никогда не стану лидером. Что я слишком холодная. Слишком отстранённая. Что я не умею вдохновлять людей. — Она посмотрела Эйре в глаза. — Он ошибался. Не во мне. В тебе. Ты — лидер, Эйра Вейн. Не потому что у тебя есть крылья или магия. А потому что ты идёшь первой. И мы идём за тобой.
Эйра не нашлась, что ответить. Она просто стояла рядом с Плеядой, и они вместе смотрели на закат — две девушки, одна с крыльями, другая без, но в этот момент равные.
Криль сидел на большом плоском камне, вытянув ноги. Его рука была перевязана — Зефир сделала это на совесть, плотно и аккуратно, — но кровь всё равно просочилась сквозь ткань, оставив тёмное пятно. Он смотрел на свою руку, на пальцы, которые сжимали оружие в Лабиринте, на плечо, которое закрыло Корвуса от шипов, и на его лице было странное выражение. Не радость. Не облегчение. Скорее — задумчивость. Словно он только что осознал что-то важное.
Эйра подошла к нему.
— Как рука?
Криль поднял голову. Посмотрел на неё. Потом взял грифельную доску — она чудом уцелела, хотя треснула в углу, — и написал:
«Жить буду. Шип был ржавый. Нужно обработать, чтобы не было заражения».
— Обработаем, как вернёмся. У Болта есть антисептик. Настойка на травах. Жжётся, но работает.
Криль кивнул. Потом написал ещё:
«Ты знала, что мы выйдем».
— Я надеялась.
«Нет. Ты знала. Ты верила в нас больше, чем мы сами».
Эйра прочитала. Подняла глаза.
— Потому что я знаю, на что вы способны, — сказала она. — Вы — моя стая. А я свою стаю не бросаю.
Криль долго смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, поднял кулак и прижал его к груди — туда, где сердце. Жест, которого она никогда не видела у него раньше. Клятва. Без слов. Но понятная.
Эйра прижала кулак к своей груди. Ответ.
Мирт сидел чуть в стороне, на краю выступа, свесив ноги в пропасть. Он был единственным, кто почти не пострадал в Лабиринте — ни царапины, ни синяка, ни ушиба. Он вообще был таким: тихим, незаметным, словно сама смерть не замечала его. Эйра подошла и села рядом, тоже свесив ноги.
— Ты молодец, — сказала она. — Ты заметил ту плиту. И газовый коридор. И тупик с иллюзией. Ты спас нас не меньше, чем Криль или Корвус.
Мирт не ответил сразу. Он смотрел вниз, в Облачное Море, и ветер трепал его тёмные волосы.
— Мой отец говорил: «Тихие люди живут дольше», — произнёс он наконец. — Он был неправ. Тихие люди просто умирают незаметно. Никто не помнит их имён. Никто не выбивает их на мемориальных досках. Они просто исчезают, как тени на закате.
Эйра молчала, давая ему выговориться.
— Я не хочу быть незаметным, командир, — сказал он. — Я не хочу быть тенью. Я хочу быть полезным. Я хочу, чтобы, когда я умру, кто-то помнил моё имя.
— Ты полезен, — сказала Эйра. — Ты спас нас. И я запомню твоё имя. Мирт. Тихий и незаметный. Но без него мы бы не вышли.
Мирт повернул голову и посмотрел на неё. В его серых глазах, всегда таких спокойных, что-то дрогнуло.
— Тогда я останусь с вами, — сказал он. — До конца.
— До конца, — эхом повторила Эйра.
Транспортник увозил их обратно на Академический остров. Солнце уже село, и небо окрасилось в тёмно-синий, усыпанный первыми звёздами. Аэра и Синод висели над горизонтом — две луны, белая и голубоватая, как два стража, охраняющих небо.
На палубе было тихо. Отряд N12 сидел вместе — плечом к плечу, не разговаривая. Слова были не нужны. Они прошли через ад и вернулись. И это связывало их крепче любых клятв.
Корвус всё ещё всхлипывал, но уже тише, и его голова лежала на плече Зефир. Зефир гладила его по волосам и напевала что-то тихое — колыбельную, старую, с Нижних Уровней. Плеяда сидела, привалившись спиной к борту, и смотрела на звёзды, и её полупрозрачные крылья мерцали в темноте. Криль методично перевязывал рану — на этот раз более тщательно. Мирт, как всегда, был почти невидим — но теперь Эйра знала, что он здесь.
Она смотрела на них. На свою стаю. И чувствовала, как что-то внутри неё меняется — навсегда. Она больше не была одиночкой. Она была частью чего-то большего. И она была готова умереть за каждого из них. Но важнее — она была готова жить ради них.
С другого конца палубы за ними наблюдал Кастор.
Его отряд тоже прошёл Лабиринт — они выбрались на час позже, грязные, измученные, но живые. Он стоял один, привалившись к борту. Чёрное крыло было замотано грязной тряпкой — зацепил стену в одном из коридоров, и на ткани проступила кровь. Протез скрежетал при каждом движении — один из шарниров был повреждён, и сталь тёрлась о сталь с противным звуком. На лбу красовалась свежая ссадина, на скуле наливался синяк. Он выглядел так, словно прошёл через мясорубку и вышел с другой стороны — злее, чем прежде.
Но он стоял. И смотрел на неё.
Эйра чувствовала этот взгляд — тяжёлый, пристальный. Она подняла глаза и встретила его. Секунда. Две. Три. Четыре. В его тёмно-серых глазах было что-то новое. Не просто уважение — нечто большее, глубже. Признание.
А потом Кастор коротко кивнул. Один-единственный кивок. Но в нём было больше, чем во всех аплодисментах, которые она могла бы получить.
Эйра выдержала его взгляд. И кивнула в ответ.
Позади неё Корвус наконец поднял голову, вытер слёзы и сказал осипшим голосом:
— Ну что, командир? Мы теперь герои?
Эйра не обернулась. Она всё ещё смотрела на Кастора.
— Нет, — ответила она. — Мы — выжившие. А это гораздо лучше.
Зефир тихо засмеялась — лёгким, переливчатым смехом, который был так не похож на её недавние слёзы. Плеяда покачала головой, но улыбнулась. Криль стукнул кулаком по палубе — один раз, одобрительно. Мирт закрыл глаза и впервые за долгое время расслабился, отпустив напряжение, которое держало его все эти часы.
Транспортник поднимался в небо, унося их домой. Впереди были новые испытания. Новые битвы. Новые потери. Они знали это. Они знали, что Академия не прощает слабости. Что впереди — Парный Полёт, Гнездо Гроз, и ещё многое другое, о чём они пока не догадывались. Но сейчас, в этот короткий миг между тьмой и светом, они были вместе. И этого было достаточно.
Эйра закрыла глаза. Ветер трепал её мышиные волосы, выбивавшиеся из пучка. Она не поправляла их. Закат догорал за горизонтом, и небо темнело, готовясь к ночи. Где-то внизу, под толщей облаков, лежала Твердь — земля, которую искала её мать. Где-то там была правда.
И она собиралась её найти.
Чего бы это ни стоило.
Глава 16. Женская раздевалка
После Лабиринта всё изменилось.
Не сразу. Не вдруг. Но изменилось — так, как меняется течение реки, когда в неё падает камень. Сначала — едва заметная рябь. Потом — волны, расходящиеся кругами. Эйра больше не была посмешищем. Она была загадкой. Непонятным явлением. «Бескрылая, которая ходит лучше Крылатых». «Та, что вытащила свой отряд из Лабиринта первой». «Пешеход». Последнее звучало как оскорбление, но она слышала в нём и уважение — неохотное, процеженное сквозь зубы, но уважение.
В столовой на неё смотрели иначе. На построениях — иначе. Даже Галеас, проходя мимо, однажды бросил: «Неплохо, Вейн. Продолжайте». Для него это была высшая похвала. Корвус, услышав это, чуть не подавился хлебом. Зефир засияла так, словно похвалили её саму. Плеяда сдержанно кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Криль молча поднял кружку — безмолвный тост. Мирт улыбнулся своей тихой, незаметной улыбкой.
Но были и те, кто возненавидел её ещё сильнее.
Раздевалка для девушек-новобранцев находилась на первом этаже общежития — длинная комната с каменными скамьями, рядами крючков для формы и большим мутным зеркалом на стене. Зеркало было старым, в пятнах, с трещиной в левом углу, которая шла от края до середины, как застывшая молния. Оно искажало отражение, делая лица вытянутыми и бледными. Но другого не было.
Пол здесь был выложен серой плиткой, кое-где треснувшей. В трещинах скапливалась вода, и оттуда тянуло сыростью. У одной стены стояли душевые кабинки — просто занавески на кольцах, за которыми шла ледяная вода. Горячую давали только старшим курсам, и то по расписанию: час утром, час вечером. На занавесках темнели пятна плесени, и сколько бы их ни стирали, плесень возвращалась.
Пахло здесь сложно. Дешёвым щелочным мылом — его выдавали кадеты раз в неделю, по куску на человека. Сыростью, которая никогда не выветривалась. Потом — кисловатым, едким, после долгих тренировок. И ещё чем-то тонким, цветочным — маслом для крыльев, которое аристократки привозили с собой. Запах висел в воздухе слоями, и Эйра, входя, всегда невольно морщилась.
На стенах кто-то нацарапал неприличные рисунки и строчки из старых песен. «Небеса не терпят слабости» было выведено корявым почерком над зеркалом — видимо, какой-то кадет пытался подбодрить себя перед трудным днём. Рядом кто-то приписал: «А слабые не терпят небес». И зачеркнул.
Эйра вошла после тренировки — одной из тех, что Магистр Вулкания проводила с особой жестокостью. Два часа отработки ударов на манекенах. Руки ныли от локтей до запястий. Плечи горели. На левом колене красовался свежий синяк — она неудачно упала, уворачиваясь от учебного выпада. На правом предплечье — царапина, оставленная шипом в Лабиринте. Уже поджившая, но всё ещё заметная. Она провела по ней пальцем — не болело. Почти.
В раздевалке было пусто. Большинство девушек ещё не вернулись с тренировки или ушли в столовую. Только в углу, у зеркала, стояла Селена.
Она расчёсывала свои длинные светлые волосы — медленно, ритмично, глядя на своё отражение. Её серебристо-голубоватые крылья были плотно сложены за спиной, но даже в покое казались острыми, как лезвия. Каждое перо блестело — она явно только что смазала их маслом. Запах цветов шёл именно от неё.
Селена была красива. Той холодной, безупречной красотой, которая даётся только аристократкам из древних родов. Высокие скулы. Идеальная кожа — ни единого изъяна. Глаза цвета зимнего неба, светло-голубые, почти прозрачные. Губы, чуть тронутые блеском. Она была из тех, на кого оборачиваются на улице. Из тех, кто никогда не сомневался в своём праве быть здесь.
Эйра прошла к своей скамье, стянула пропотевшую рубашку. Ткань прилипла к спине. Она потянулась за чистой, висевшей на крючке.
Селена встретилась с ней взглядом в зеркале. Её рука с расчёской замерла.
— Ты, — произнесла она.
— Я, — устало подтвердила Эйра.
Она слишком вымоталась, чтобы придумывать остроумный ответ. Мышцы гудели. Глаза слипались. Она хотела только одного: помыться, переодеться и лечь.
Селена медленно положила расчёску на скамью и повернулась. Движение было плавным, текучим — так двигаются те, кто привык контролировать каждое своё действие. Она шагнула ближе, и её крылья чуть дрогнули, разбрасывая крошечные капли масла.
— Ты думаешь, он на тебя смотрит? — спросила она.
Эйра замерла, не донеся рубашку до плеч.
— О ком ты?
— Не притворяйся. — Селена сделала ещё шаг. Они стояли теперь в двух метрах друг от друга. — Кастор. Я видела, как ты смотрела на него на плацу. Как ты шла за ним после Лабиринта. Как он кивнул тебе на транспортнике. — Её голос дрогнул на последнем слове, и она торопливо добавила, уже жёстче: — Ты думаешь, это что-то значит?
Эйра медленно опустила рубашку на скамью. Она была ниже Селены, у неё не было крыльев, но сейчас это не имело значения.
— Я не думаю, что это что-то значит, — сказала она. — Он кивнул — и всё. Это был просто жест.
— Нет. — Селена покачала головой. — Он никому не кивает. Никому. Я знаю его дольше, чем ты. Я была с ним.
Она замолчала, и в тишине слышно было только, как капает вода в душевой.
— Хочешь знать, как это было? — спросила она вдруг, и её голос изменился. Стал тише, глуше. — Он пригласил меня после тренировки. Ничего особенного — просто сказал: «Заходи, если хочешь». Я хотела. Я ждала этого два года. Я думала... — Она сглотнула. — Я думала, что он наконец разглядел меня. Что я для него — не просто одна из многих.
Эйра молчала, не двигаясь.
— Я пришла к нему вечером. Он был один. Без протеза. Без этой брони, которую носит днём. Он был... другим. Уязвимым. Он говорил со мной — недолго, но так, словно я была важна. А потом... — Селена запнулась, и её голос стал едва слышен. — А потом он поцеловал меня. И я ответила. Я думала, что это начало чего-то. Что он наконец открылся.
Она подняла глаза на Эйру. В них стояли слёзы — непролитые, но заметные.
— А утром он сказал: «Не возвращайся». Просто. Сухо. Как будто ничего не было. Как будто я была пустым местом. Я умоляла его объяснить. Он не стал. Просто повторил: «Не возвращайся» — и закрыл дверь.
Тишина.
— Я шла по коридору и думала, что умру, — продолжала Селена. — Что никогда не оправлюсь. Что он сломал меня. Но я оправилась. И знаешь, что я поняла?
— Что? — тихо спросила Эйра.
— Что его нельзя изменить. Его нельзя спасти. Его нельзя полюбить так, чтобы он полюбил в ответ. Он сломан. — Селена смотрела ей прямо в глаза. — И он сломает тебя. Так же, как меня. Так же, как всех, кто был до меня.
Эйра выдержала её взгляд.
— Я не ты, — сказала она.
— Нет. — Селена горько усмехнулась. — Ты сильнее. Я видела тебя в Лабиринте. На Марш-броске. Ты — сила, Вейн. Но с ним это не поможет. Потому что ему не нужна сила. Ему не нужен никто.
Она развернулась и пошла к двери. У порога остановилась, но не обернулась.
— Я не желаю тебе зла, — сказала она тихо. — После Марш-броска... когда ты помогла мне встать... я запомнила. Я не благодарила тебя тогда. Но я не желаю тебе зла. Просто... будь осторожна. С Арктуром — тоже. Он не тот, кем кажется.
И вышла.
Эйра осталась стоять в пустой раздевалке. Где-то капала вода — кап-кап-кап. Вентиляция гудела. Мышиные волосы выбились из пучка, и она машинально заправила прядь за ухо.
«Его нельзя изменить. Он сломает тебя».
«С Арктуром — тоже. Он не тот, кем кажется».
Слова Селены застряли в голове, как заноза. Эйра села на скамью и уставилась на свои руки. Они дрожали — как всегда. Мелкой, непрерывной дрожью.
Она думала о Касторе. О том, как он стоял в дверях лазарета. О том, как смотрел на неё после Лабиринта. О том, как сказал «из тебя выйдет толк». О том, как его голос дрогнул, когда он говорил о своём клане.
И о том, что Селена сказала: «Он сломлен».
Может, и так. Но, может, и она тоже сломлена? Может, две сломленные вещи могут подойти друг к другу?
Она встряхнула головой, отгоняя эти мысли. Впереди были новые испытания. Новые битвы. И ей нужно было сосредоточиться.
Но слова Селены она запомнила. Все до единого.
Глава 17. Строевая муштра
Утро началось с горна — резкого, пронзительного, на полчаса раньше обычного. Эйра скатилась с койки, едва не ударившись головой о тумбочку. В спальне стоял переполох: девушки вскакивали, натягивали форму, застёгивали ремни дрожащими со сна пальцами, ругались вполголоса. Зефир, чьи пушистые крылья за ночь растрепались и теперь напоминали одуванчик после урагана, пыталась одновременно расчесаться и натянуть сапог.
— Что случилось? — спросила она, сонно моргая.
— Внеочередное построение, — коротко ответила Эйра, закручивая пучок. — Галеас вчера предупреждал.
— Я думала, это шутка.
— Галеас не шутит. Ты разве не заметила? Он вообще не умеет шутить.
— Может, он просто скрывает свой искромётный юмор за суровой внешностью?
— Зефир.
— М?
— Завязывай шнурки. У тебя правый сапог расшнурован.
Через десять минут весь первый курс стоял на Плацу Облаков. Небо было серым, низким, тяжёлым — такие тучи обычно обещали долгий, нудный дождь. Ветер с Облачного Моря пробирал до костей, забирался под форменные куртки, трепал волосы. Аэра уже зашла за горизонт, Синод ещё не взошла, и мир погрузился в тот особенный предрассветный сумрак, когда все цвета кажутся приглушёнными, а звуки — слишком громкими.
Галеас стоял перед строем. Его стальные крылья были плотно сложены за спиной, но даже в покое они казались огромными — жёсткие, с острыми краями, крылья ветерана, который прошёл через десятки битв. Шрам через лицо, пересекающий пустую глазницу, в утреннем свете казался глубже обычного. Единственный глаз — холодно-голубой, как лёд на вершинах Сияющего Предела — медленно обводил шеренги.
Он ждал. И кадеты ждали вместе с ним. Тишина на плацу была такой глубокой, что Эйра слышала, как бьётся её сердце.
— Сегодня, — произнёс он наконец, и его голос разнёсся над плацем без всяких рупоров, усиленный магией воздуха, — вы будете делать то, что ненавидите больше всего. Маршировать. Отжиматься. Бегать. И ещё раз маршировать.
По строю пробежал едва слышный стон. Галеас сделал вид, что не заметил.
— Кто-то из вас думает, что это бесполезно, — продолжил он. — Что настоящий воин должен летать, сражаться в воздухе, владеть магией. Вы правы. Должен. Но настоящий воин также должен уметь ходить. Должен уметь держать строй, когда крылья откажут. Должен уметь подчиняться приказу, даже когда каждая мышца в теле кричит: «Остановись».
Он прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. Его шаги гулко отдавались в каменных плитах.
— Двадцать лет назад, — произнёс он, и его голос стал тише, — я служил на Восточном фронте. Мой отряд попал в засаду в Грозовых Пиках. Магия отказала — артефакт врага блокировал все заклинания. Крылья были изранены осколками скал. Мы шли пешком три дня. Без еды. Без воды. Без сна. Три дня через каменные завалы, под ледяным дождём, с ранеными на плечах. Те, кто нарушал строй, — погибли. Те, кто держал шаг, — выжили. Дисциплина — это не прихоть офицера. Это то, что спасёт вам жизнь, когда всё остальное откажет.
Он остановился и обвёл строй взглядом.
— Вопросы есть? Вопросов нет. Начали. Отжимания на краю плаца. Сорок раз. Пошли.
Кадеты двинулись к краю. Дождь начался как раз в тот момент, когда Эйра опустилась на мокрые камни.
Сначала это была мелкая морось — почти незаметная, оседающая на волосах и ресницах серебристой пылью. Эйра отжалась пять раз, и морось превратилась в дождь. Десять — и дождь усилился, забарабанил по каменным плитам, застучал по крыльям. Пятнадцать — и с неба обрушился настоящий ливень, холодный, хлещущий, мгновенно промочивший одежду до нитки.
Эйра отжималась.
Первые десять раз дались легко — мышцы ещё помнили вчерашний Марш-бросок и, как ни странно, были благодарны за нагрузку. На пятнадцатом руки начали дрожать. На двадцатом — дрожь усилилась, и она стиснула зубы, заставляя себя опускаться и подниматься. Камни под ладонями были мокрыми и скользкими. Вода заливала глаза, и она моргала, смахивая капли ресницами.
Рядом с ней, справа, отжимался Корвус. Его маленькие серые крылья намокли и стали похожи на мокрые тряпки. Он пыхтел, как паровоз, и после каждого подъёма выдавливал сквозь зубы ругательство.
— Пятнадцать, — прохрипел он. — Шестнадцать. Семнадцать. Я ненавижу этого человека. Восемнадцать. Всей душой. Девятнадцать. Если я выживу, я... двадцать... я ему что-нибудь сломаю.
— Не сломаешь, — выдохнула Эйра. — Он тебя раньше сломает.
— Двадцать один. Это мы ещё посмотрим. Двадцать два. О боги, почему так больно. Двадцать три...
Слева отжималась Плеяда. Она делала это молча, стиснув зубы, и её полупрозрачные крылья намокли и потяжелели, но она не жаловалась. Только дыхание стало чаще, и на лбу выступила испарина, смешиваясь с дождём. Она считала про себя — Эйра видела, как шевелятся её губы.
Зефир отжималась чуть дальше, и её пушистые крылья, намокшие под ливнем, стали вдвое тяжелее. Она стонала при каждом подъёме, но не останавливалась. Её светлые волосы прилипли к лицу, и она то и дело сдувала их с глаз.
Криль отжимался на одной руке — вторая всё ещё была перевязана после Лабиринта. Его лицо было спокойным, но мышцы на руке вздулись от напряжения. Галеас, проходя мимо, заметил это и на секунду задержал взгляд, но ничего не сказал.
Мирт, как всегда, был тих и незаметен, но отжимался ровно, без единой жалобы.
На двадцать пятом отжимании руки Эйры начали дрожать уже не переставая. На тридцатом — мышцы горели так, словно их прижигали калёным железом. На тридцать пятом — она уже не чувствовала пальцев. Только боль. Только дрожь. Только мокрые камни под ладонями.
Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.
— Сорок, — выдохнула она и рухнула на камни. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие горели. Руки дрожали так, что она не могла сжать кулак.
Галеас, стоявший над ней, кивнул — коротко, едва заметно.
— Подъём, — скомандовал он. — Маршировка.
Они маршировали час. Два. Три.
Дождь не прекращался. Плац превратился в каток — мокрые камни блестели, отражая серое небо, и каждый шаг давался с усилием. Кадеты скользили, падали, поднимались и снова падали. Эйра сбивалась с ритма — левая, правая, нет, левая, — но возвращалась в строй. Она ненавидела маршировку всей душой. Но она делала её.
Краем глаза она видела Кастора. Он маршировал в соседней шеренге — ровно, чётко, без единой ошибки. Его чёрное крыло было плотно сложено, протез ритмично поскрипывал в такт шагам. Один раз, когда она споткнулась на мокрой плите и едва не упала, он бросил короткий взгляд в её сторону. Без насмешки. Без презрения. Просто посмотрел — и отвёл глаза.
И она выпрямилась. Почему-то этот короткий взгляд подействовал на неё сильнее, чем все окрики Галеаса.
После маршировки были штрафные круги. Эйра бежала по краю плаца — десять кругов, пятнадцать, двадцать. Ветер бил в лицо. Лёгкие горели. Ноги подкашивались. На седьмом круге её догнал Корвус — он тоже был наказан за то, что огрызнулся на Галеаса, когда тот велел ему отжиматься сверх нормы.