- -
- 100%
- +
Освальд молча протянул ему новую пару.
— Спасибо, — буркнул Оливер.
— Не за что.
Они ели в тишине. Телевизор бормотал что-то про кредиты. Дождь стучал по подоконнику.
Глава 5
Молчаливый друг
Всё началось с домашнего задания.
Оливер сидел за кухонным столом, перед ним лежал учебник математики и листок с примерами. Освальд мыл посуду — делал он это шумно, с плеском, напевая под нос какой-то старый хит.
— …и твои глаза как два бриллианта…
— Пап, можно потише?
— А что, мешаю?
— Ты всегда мешаешь.
Освальд фыркнул, но петь перестал.
Минуты три было тихо. Потом он повернулся, вытирая руки о джинсы.
— Слушай, Олли, я тут подумал…
— Опасно.
— Остроумно. Я подумал: может, в выходные съездим куда-нибудь? Ну, типа, развеяться?
Оливер не поднял головы.
— У меня дела.
— Какие у восьмилетнего человека дела?
— Домашка. Друзья. Своя жизнь.
Освальд прислонился к столешнице.
— Олли, я понимаю, что ты злишься. Я не знаю на что, но вижу. Может, расскажешь?
— НЕТ.
— Почему?
— ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ ПОЙМЕШЬ!
— А ты попробуй...
— ТЫ ВСЕГДА ТАК ГОВОРИШЬ! — Оливер вскочил. — «Попробуй, расскажи, я пойму»! А сам даже слушать не умеешь! Ты просто киваешь и улыбаешься своей дурацкой улыбкой, и тебе вообще всё равно!
Освальд открыл рот. Закрыл.
— Мне не всё равно.
— ПРАВДА? А на что тебе не всё равно? На свою музыку? На свои дурацкие сериалы? На то, чтобы я не мешал тебе лежать на диване?
— Олли...
— Ты даже не спросил, почему я злой! Ты просто стоишь с этой лопаткой и ждешь, когда я сам всё расскажу, чтобы тебе не пришлось напрягаться!
Освальд сглотнул.
В кухне стало тихо. Слышно было, как за окном проехала машина. Как в холодильнике загудел мотор.
— Это неправда, — тихо сказал Освальд.
— Правда!
— Я напрягаюсь. Я постоянно... я стараюсь...
— Недостаточно!
Слово повисло в воздухе.
Оливер стоял напротив отца, сжав кулаки. Глаза блестели. Губы тряслись.
Освальд смотрел на него. На этого маленького злого мальчика, который дрожал от ярости, и внутри у него всё переворачивалось.
Он хотел подойти. Обнять. Сказать, что всё будет хорошо.
Но Оливер смотрел так, будто объятия будут предательством.
— Ладно, — сказал Оливер. Голос сел, осип. — Ладно. Я пошел.
— Олли...
— Всё равно ты ничего не сделаешь. Ты никогда ничего не делаешь.
Он выбежал из кухни.
Через секунду наверху хлопнула дверь.
Освальд остался стоять у плиты.
Лопатка валялась на полу. Яичница на сковородке превратилась в угли.
Он медленно опустился на стул — тот самый, на котором только что сидел Оливер. Положил руки на стол. Уткнулся лбом в ладони.
«Ты никогда ничего не делаешь».
Он выдохнул.
Вдохнул.
Выдохнул.
Наверху было тихо. Оливер не плакал — Освальд знал, что он не плачет при нем, никогда. Просто лежал там, в своей комнате, и ненавидел отца.
Или себя.
Или школу.
Или всё сразу.
Освальд не знал. Он действительно не знал. И это было хуже всего.
Я ничего не делаю.
Я правда ничего не делаю.
Я лежу на диване. Заказываю суши. Слушаю свою музыку. Думаю, что этого достаточно.
А ему нужно что-то другое.
Ему нужен отец. Настоящий. Который умеет быть строгим. Который умеет слушать. Который умеет...
Он поднял голову.
Посмотрел в окно. За стеклом было темно. Только горел фонарь в соседском дворе.
Он не хочет меня видеть.
Он не хочет со мной говорить.
Но ему нужно, чтобы кто-то был рядом.
Кто-то, кто не будет лезть с разговорами.
Кто-то, кто просто... проводит до дома.
Кто-то...
Освальд замер.
Мысль пришла внезапно — яркая, простая и совершенно безумная.
Я могу превратиться.
В собаку.
Завтра. После школы. Пойти за ним. Просто идти рядом. Не подходить. Не лезть. Просто быть там.
Он даже не узнает.
Он подумает — бездомная собака. Мало ли их бегает.
А я буду рядом.
Просто рядом.
Освальд выпрямился.
Сердце стучало быстрее обычного. Идея была дурацкая. Детская. Несерьезная.
Но внутри, под ребрами, шевельнулось что-то теплое. Какая-то надежда.
Завтра.
После школы.
Я пойду за ним.
Просто посмотрю, как он идет.
Убедись, что с ним всё в порядке.
И вернусь домой.
Он ничего не узнает.
А я... я хоть что-то сделаю.
Освальд посмотрел наверх, в сторону комнаты Оливера.
— Завтра, — шепнул он пустой кухне. — Завтра я тебя встречу.
Оливер вышел из школы последним.
Он всегда выходил последним в последние дни — специально, чтобы не идти ни с кем. Чтобы никто не лез с разговорами. Чтобы просто идти одному, пинать камни и думать о том, какой всё вокруг дурацкое.
Вчерашняя ссора висела на плечах рюкзаком с кирпичами.
«Ты никогда ничего не делаешь».
Он сказал это. Он правда это сказал.
И отец не ответил. Просто стоял и смотрел. Своими карими глазами, в которых не было злости. Только... Оливер не знал что. Что-то, отчего внутри становилось еще хуже.
Он даже не обиделся нормально. Он просто стоял.
Ненавижу.
Нет, не ненавижу.
Не знаю.
Ненавижу, что не знаю.
Он пинал камень вдоль забора. Камень был хороший — серый, круглый, удобно ложился под ногу. Оливер вел его от самой школы, не давая укатиться в канаву.
Забор кончился. Начались частные дома с палисадниками.
Камень укатился под чью-то машину.
— Тьфу, — сказал Оливер.
И тут он ее заметил.
Собака сидела у столба напротив школы. Шоколадного окраса, лохматая, средних размеров. Обычная дворняга — из тех, что вечно трутся у магазинов в надежде на сосиску.
Она смотрела на Оливера.
Оливер посмотрел на нее.
— Чего тебе? — спросил он.
Собака моргнула.
Взгляд у нее был странный. Не собачий. Слишком... внимательный. Слишком человеческий. Оливер даже поежился.
— Брысь, — сказал он для верности.
Собака осталась сидеть на месте.
Она встала, отряхнулась и медленно побрела в его сторону. Не бежала, не виляла хвостом — просто шла. Как будто знала, что ей сюда.
Оливер попятился.
— Я сказал — брысь. У меня нет еды.
Собака остановилась в трех метрах. Села. И снова уставилась на него.
— Ты глухая, что ли?
Собака склонила голову набок. Одно ухо смешно заломилось.
Оливер хотел обойти ее и пойти дальше.
Но почему-то не пошел.
Вместо этого он сделал шаг вперед.
Собака не двинулась.
Еще шаг.
Собака вильнула хвостом. Один раз. Осторожно.
— Ты... — Оливер прищурился. — Ты чего ко мне привязалась?
Собака молчала. Она была собакой, в конце концов.
Оливер вздохнул и пошел дальше.
Собака пошла за ним.
Минут через пять Оливер понял, что за ним появился хвост.
Буквально.
Лохматое шоколадное чудо трусило метрах в пяти позади, не приближаясь, но и не отставая. Когда Оливер останавливался — останавливалась и она. Когда Оливер ускорял шаг — ускорялась и она.
— Ты чего за мной ходишь? — обернулся Оливер.
Собака села и посмотрела на него.
— У меня правда нет еды. Я не вру.
Собака вздохнула. Очень по-человечески. Почти разочарованно.
— И что мне с тобой делать? — Оливер почесал затылок. — Пошла домой.
Собака не пошла.
Она просто сидела и смотрела. Желтые глаза — Оливер только сейчас заметил, что они желтые, странный цвет для дворняги — внимательно следили за каждым его движением.
— Ты потерялась, что ли?
Собака моргнула.
— Ошейника нет. — Оливер прищурился, разглядывая лохматую шею. — Блохастая небось.
Собака фыркнула. Как будто обиделась.
Оливер хмыкнул.
— Ладно. Идем. Но если укусишь...
Собака встала и потрусила за ним.
Дальше они шли вместе.
В смысле, Оливер шел по тротуару, а собака — чуть сбоку, по обочине, периодически нюхая столбы и кусты. Но не отставала.
На перекрестке Оливер остановился перед светофором.
Собака остановилась рядом.
Светофор загорелся зеленым.
Оливер пошел.
Собака пошла.
— Слушай, — сказал Оливер, когда они проходили мимо магазинчика с вывеской «Всякая всячина». — Ты реально меня поняла? Про светофор?
Собака подняла голову и посмотрела на него.
Взгляд был очень выразительный.
Конечно поняла, чего ты тупишь.
Оливер моргнул.
— Тебя кто-то дрессировал, что ли? Ты слишком умная для дворняги.
Собака ничего не ответила. Просто ткнулась носом в его ладонь — быстро, будто случайно — и снова пошла вперед.
Нос был холодный и влажный.
И почему-то это было... приятно.
— Эй, — сказал Оливер. — Ты меня не облизывай. Я не люблю слюни.
Собака посмотрела на него с таким видом, будто говорила: «Да кому ты нужен облизывать».
Оливер фыркнул.
Они прошли еще квартал.
Собака держалась рядом. Иногда убегала вперед, обнюхивала угол, возвращалась. Иногда отставала, чтобы пометить куст — Оливер отворачивался, потому что это было неловко.
И всё время она была рядом. Не лезла под ноги. Не просила есть. Не гавкала. Просто шла.
Как будто провожала.
Как будто ей было важно, чтобы Оливер дошел до дома целым.
— Странная ты, — сказал Оливер, когда они подошли к его улице. — Я даже не знаю, как тебя звать.
Собака посмотрела на него.
— Может, Шоколадка? Ты шоколадная.
Собака чихнула.
— Не нравится? Ну, Брауни? Тоже нет? — Оливер задумался. — А, может... Шок? Нет, глупо.
Собака смотрела с легкой насмешкой. Оливер мог поклясться, что насмешка была настоящей.
— Сам дурак, — буркнул он. — И имя тебе не нужно. Ты не моя.
Он остановился у калитки.
Собака остановилась тоже.
— Ну всё. Я пришел. Ты свободна.
Собака не уходила.
Она села напротив калитки и посмотрела на дом. Зеленый двухэтажный. Свет на кухне не горел — отец, наверное, опять лежал на диване и смотрел телевизор.
— Иди, — сказал Оливер. — Чего сидишь?
Собака посмотрела на него.
Потом на дом.
Потом снова на него.
Потом на дом.
Потом снова на него.
Оливер стоял у калитки и смотрел на собаку.
Она сидела на тротуаре, лохматая, шоколадная, с этими странными желтыми глазами, которые смотрели на него слишком внимательно. Слишком по-человечески.
— Ну всё, — сказал Оливер. — Я пришел. Ты свободна.
Собака не уходила.
— Иди, — он махнул рукой. — Чего сидишь?
Собака посмотрела на него.
Потом на дом.
Потом снова на него.
И вдруг — Оливер даже не успел моргнуть — она рванула с места.
Резко. Быстро. Как будто за ней гнались.
Шоколадная молния метнулась через дорогу, перепрыгнула чью-то невысокую изгородь и исчезла за углом соседнего дома.
— Эй! — крикнул Оливер. — Ты куда?
Тишина.
Только ветер шуршал опавшими листьями.
Оливер постоял, глядя на пустой угол. Почему-то внутри кольнуло. Глупо, конечно. Собака как собака. Бездомная. Мало ли их бегает.
Но она шла с ним полчаса. Не отставала. Смотрела так, будто понимала каждое слово.
А теперь убежала.
Как будто испугалась.
Как будто ей нельзя было здесь быть.
— Странно, — сказал Оливер вслух.
Он постоял еще немного, потом пожал плечами и открыл калитку.
Оливер подошел к двери.
Достал ключ.
Вставил в замок.
Повернул.
Замок не открылся.
Оливер нахмурился. Вытащил ключ. Посмотрел на него. Посмотрел на дверь. Снова вставил.
Замок был заперт изнутри.
— Пап? — крикнул Оливер, постучав.
Тишина.
— ПАП?
Ничего.
Оливер постучал сильнее. Кулаком. Потом ладонью.
— Эй! Открывай! Я есть хочу!
Тишина.
Внутри, за дверью, было тихо. Ни шагов, ни голоса, ни телевизора.
Оливер прижался ухом к дереву.
Ничего.
— Да что за... — он отступил на шаг и посмотрел на окна.
На кухне темно. В гостиной тоже. Только на втором этаже, в спальне отца, горел свет.
— Пап! — заорал Оливер изо всех сил. — Ты там? Открой дверь!
Никто не открывал.
Оливер постоял на крыльце. Ветер дул в спину. Начинало темнеть.
— Ладно, — сказал он себе. — Подожду.
Он сел на ступеньку.
Прошла минута.
Две.
Пять.
Оливер уже начал думать, что придется лезть через забор на задний двор и стучать в окно, когда внутри что-то щелкнуло.
Замок повернулся.
Дверь открылась.
На пороге стоял Освальд.
Он был... Оливер не сразу понял, что именно не так.
Отец дышал тяжело, как будто только что пробежал марафон. Грудь ходила ходуном под красной рубашкой. Лицо блестело от пота — на лбу, на висках, даже на верхней губе выступили капли.
Волосы — эти вечно лохматые кудри — сейчас были просто мокрыми. Прилипли ко лбу, к затылку, торчали сосульками.
И рубашка.
Она была застегнута неправильно.
Пуговицы не совпадали с петлями. Верхняя пуговица была во второй петле, нижняя болталась вообще без пары, и воротник торчал в разные стороны, как крылья у мертвой чайки.
Штаны тоже сидели криво. Ремень болтался, язычок торчал в сторону, ширинка была застегнута только наполовину.
— Пап? — Оливер уставился на него. — Ты чего?
Освальд выдохнул.
Шумно. С хрипом.
— Олли, — сказал он. Голос сел, как будто он только что орал или пил холодную воду. — Ты... ты уже здесь?
— Я пять минут стучу. Ты где был?
— Я... — Освальд моргнул. Посмотрел в сторону лестницы. Потом на свои руки. Потом снова на Оливера. — В душе был.
— В душе?
— Ага.
— С одеждой?
Освальд посмотрел на свою рубашку. На неправильные пуговицы. На мокрые волосы.
— Я... — он сглотнул. — Я уснул. В ванной. А потом услышал стук и... побежал открывать.
— Ты уснул в душе?
— В ванной. В ванной, не в душе. Я лежал в ванной и уснул. Вода остыла, я замерз, проснулся, услышал стук...
— У тебя волосы мокрые.
— Да, я же сказал — я был в ванной.
— А почему рубашка мокрая?
Освальд посмотрел на рубашку.
Рубашка действительно была мокрой. Темные пятна расползлись по груди, по плечам. На спине, наверное, тоже.
— Я... — он замялся. — Я в рубашке в ванную пошел. Торопился очень. Спать хотел.
Оливер смотрел на него.
На потное лицо.
На мокрые волосы.
На криво застегнутую рубашку.
На штаны с полуоткрытой ширинкой.
— Ты странный, — сказал Оливер наконец.
— Я? — Освальд попытался улыбнуться. Улыбка вышла дерганая, как будто он забыл, как это делается. — Я нормальный. Просто сонный. Заходи, холодно.
Он отступил в сторону, пропуская Оливера.
Оливер вошел.
В прихожей пахло... чем-то. Сыростью? Потом? И еще чем-то знакомым, чем пахнет от отца, когда он много двигается. Оливер не мог подобрать слово.
— Ты бегал? — спросил он, снимая кеды.
— Что?
— Бегал. Ты весь мокрый и запыхался.
— А, это... — Освальд потер шею. — Я по лестнице бегал. Туда-сюда. Когда ты стучал.
— По лестнице?
— Упражнения делал. Домашняя тренировка. Знаешь, полезно для здоровья. Сердце качать.
— Ты?
— Я.
— Ты тренируешься?
— Иногда.
— Я ни разу не видел.
— Ну, ты в школе. А я тут... тренируюсь. Один.
Оливер посмотрел на него долгим взглядом.
Освальд выдержал этот взгляд секунд пять, потом отвернулся и начал возиться с пуговицами — перестегивать правильно.
— Ладно, — сказал Оливер. — Я есть хочу.
— Ага. Я тоже. Давай закажем что-нибудь? Я сегодня готовить не...
Он не договорил.
Потому что Оливер вдруг шагнул к нему и принюхался.
— Ты чем пахнешь? — спросил он.
— Чем?
— Не знаю. Улицей. Как будто на улице был.
— Я? Нет. Я дома весь день.
— Правда?
— Правда.
Освальд улыбнулся. Теперь улыбка получалась лучше — почти нормальная.
Оливер смотрел на него еще секунду, потом пожал плечами.
— Ладно. Заказывай пиццу. Я наверх.
— Давай.
Оливер пошел к лестнице.
На первой ступеньке остановился.
— Пап?
— М?
— Ты это... штаны застегни.
Освальд посмотрел вниз.
Дернулся.
— А, да. Спасибо.
— Не за что.
Оливер пошел наверх.
Освальд проводил его взглядом, потом закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул.
Длинно. Шумно. С облегчением.
— Боже, — шепнул он. — Боже, боже, боже.
Он провел рукой по лицу. Пот был холодный. Пальцы дрожали.
За окном темнело. На тротуаре напротив калитки, там, где всего пару минут назад сидела шоколадная собака с желтыми глазами, теперь валялся только смятый чек от автобуса.
— Черт, — выдохнул он.
И поплелся на кухню — заказывать пиццу и делать вид, что всё нормально.
Глава 6
Всё прекрасно.
До одного дня
С четырнадцатого числа у Оливера появилась традиция.
После школы его ждала собака.
Она всегда сидела на одном и том же месте — у школьных ворот, напротив старого дуба. Шоколадная, лохматая, с желтыми глазами, которые смотрели слишком внимательно. Оливер перестал удивляться уже на третий день.
Они гуляли.
Сначала просто шли рядом — собака чуть сбоку, Оливер по тротуару. Потом Оливер начал разговаривать. Сначала про школу, про дурацкие контрольные, про Тимми Бейкера, который вечно лезет не в свое дело.
Потом — про отца.
— Он сегодня опять на диване лежал, когда я уходил, — сказал Оливер как-то в парке, кидая палку. Собака принесла, положила у ног. — Даже не встал пожелать удачи. Просто рукой махнул из-за пледа.
Собака смотрела на него.
— И боксеры эти дурацкие, — продолжал Оливер, садясь на скамейку. — С миньонами. Кто в двадцать семь лет носит боксеры с миньонами? Ему же не семь.
Собака положила голову ему на колени.
— А вчера он спросил, как у меня дела. Я сказал «нормально». Он кивнул и ушел смотреть телик. Даже не спросил, что именно нормально. Просто «нормально» — и достаточно.
Пауза.
— Думаешь, ему правда всё равно?
Собака лизнула его руку.
— Ты добрая, — вздохнул Оливер. — Ты всегда слушаешь. Не то что некоторые.
В другой раз, когда они сидели на траве у заброшенного теннисного корта, Оливер говорил о другом:
— Знаешь, что он смешной? Он думает, что я не замечаю. Что он вечно странный приходит. То потный, то мокрый, то рубашка криво застегнута. На прошлой неделе дверь открывает — дышит как паровоз, волосы мокрые, на кедах грязь. Говорит, в душе уснул. В пять вечера.
Собака навострила уши.
— И врун еще тот. Говорит, тренируется дома. Я ни разу не видел, чтоб он тренировался. Он только на диване тренируется — пальцем в телефоне листать.
Собака чихнула.
— И музыка у него дурацкая, — добавил Оливер. Он врубает на кухне и подпевает. Думает, что я не слышу. А я слышу. Я всё слышу.
Пауза.
— Но иногда... — Оливер помолчал. — Иногда он нормальный. Ну, когда не бесит. Вчера пиццу заказал с моей любимой начинкой. Сам вспомнил. Я не говорил.
Собака вильнула хвостом.
— И он... ну, он старается. Наверное. Просто у него тупо не получается. А я злюсь, потому что...
Оливер не договорил.
Они сидели молча, пока не стемнело.
Бывали дни, когда Оливер просто молчал.
Они шли по улицам, собака рядом, и Оливер не говорил ни слова. Только иногда вздыхал. Иногда пинал камешки. Иногда останавливался и смотрел куда-то вдаль, а собака садилась рядом и ждала.
В такие дни собака просто была рядом.
Не лезла. Не отвлекала. Шла чуть сзади, провожала до калитки и смотрела, как он заходит в дом.
На прощание Оливер всегда трепал ее по голове.
— Завтра увидимся?
Собака лизала руку.
— Договорились.
Были дни, когда Оливер злился.
Очень.
— Он сегодня вообще не вышел из комнаты! — выпалил Оливер, когда они отошли от школы на безопасное расстояние. — Сказал, работа. Какая работа, если он биолог? Он из дома работает! Просто сидит в телефоне!
Собака шла рядом, прижав уши.
— Я ему: «Пап, помоги с проектом». А он: «Потом, Олли, я занят». А сам в телефоне ленту листает. Я видел!
Оливер пнул камень. Камень улетел в кусты.
— И так всегда. Всегда «потом». Всегда «давай закажем». Всегда «не сейчас». А когда это «сейчас» наступит? Когда мне восемнадцать будет?
Собака ткнулась носом в его ладонь.
— Не утешай, — буркнул Оливер, но руку не убрал. — Просто... я не знаю. Я думал, с отцом будет по-другому. В кино вон показывают — отцы с сыновьями в футбол играют, на рыбалку ходят. А мы? Мы пиццу вместе едим. И всё.
Он замолчал.
Собака смотрела на него желтыми глазами.
— Ты не понимаешь, — вздохнул Оливер. — Ты собака. Тебе лишь бы поесть и погулять.
Собака чихнула.
— Ладно, идем. Уже поздно.
А иногда Оливер говорил странное.
— Знаешь, — сказал он однажды, когда они сидели на лавочке у пруда. — Иногда мне кажется, что я тебя знаю.
Собака подняла голову.
— Ну, не знаю, как объяснить. Ты смотришь на меня — и я будто понимаю, что ты думаешь. Глупо, да? Ты же собака.
Собака моргнула.
— Но вот сейчас, например. Ты смотришь так, будто хочешь сказать что-то важное. А не можешь.
Пауза.
— Было бы круто, если б ты говорила. Я б тогда знал, что делать.
Собака вздохнула. Очень по-человечески.
— Ладно, — Оливер встал. — Пошли домой. Темнеет.
Они пошли.
У калитки Оливер, как обычно, потрепал собаку по голове.
— Завтра?
Собака лизнула руку.
И Оливер зашел в дом, не оборачиваясь.
А собака сидела на тротуаре, смотрела на свет в окне и думала.
Он злится на меня.
Он думает, что мне всё равно.
Он не знает, что я здесь. Рядом. Всегда.
Он не знает, что это я.
И я не могу сказать.
— Пап?
— На кухне! — донеслось оттуда.
Оливер скинул кеды (оба приземлились рядом, почти ровно) и рванул на запах.
Освальд стоял у плиты.
В фартуке.
В красной рубашке, поверх которой был надет дурацкий фартук с надписью «Kiss the Cook». На сковородке шипело мясо — настоящее мясо, большие куски, с корочкой и луком. В кастрюле рядом булькала картошка. На столе уже стояла тарелка с овощами, порезанными ровными дольками.
— Ты чего? — выдохнул Оливер.
— Ужин готовлю, — Освальд ловко перевернул мясо лопаткой. — Садись, сейчас будет готово.
— Но ты никогда...
— Сегодня особенный день.
Оливер сел за стол. Смотрел, как отец колдует над сковородкой, как посыпает мясо специями из каких-то баночек, как помешивает картошку.
— Какой особенный? — спросил он подозрительно.
— Тридцатое сентября.
— И что?
— Ничего. Просто захотелось нормально поесть. А не пиццу.
Оливер хмыкнул.
— Ты умеешь готовить?
— Я много чего умею. Просто ленюсь.
— Честно.
— Честно.
Освальд поставил перед ним тарелку.
Мясо было идеальное. С хрустящей корочкой, сочное внутри, с луком, который карамелизировался до золота. Картошка — мягкая, с укропом. Овощи свежие, хрустящие.
Оливер откусил кусок и зажмурился.
— Офигеть.
— Ешь давай.
Они ели молча. Хорошо ели. С аппетитом. Оливер управился с первой порцией за пять минут и потянулся за добавкой.
— Вкусно, — сказал он с набитым ртом.
— Спасибо.
— Правда вкусно. Ты мог бы чаще готовить.
— Мог бы, — согласился Освальд. — Но тогда бы я перестал быть ленивым, а это моя основная черта характера.
Оливер фыркнул.
— Ленивый — не черта характера. Ленивый — это диагноз.
— Оскорблять отца за его же ужином — новый уровень наглости.
— Я не оскорбляю. Я констатирую.
Освальд улыбнулся — своей обычной дурацкой улыбкой.
— Ладно, констатировщик. Ешь давай.
Оливер ел.
Вкусно было нереально. Он даже не подозревал, что отец так умеет. Все эти две недели — пицца, суши, доставка, иногда яичница. И вдруг — такое.
— Слушай, — сказал Оливер, доедая вторую порцию. — А мясо где взял? Оно дорогое, наверное.