Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

— Да, ничего человеческого им не чуждо, — шепчу так тихо, чтобы услышала только она.

Джию поднимает на меня свои голубые глаза и слегка улыбается.

Такой я привык видеть её больше.

Тёплая волна разливается по груди. Но я заставляю себя сосредоточиться на приёме.

Жизнь снова обращается к Избранным, голос её звучит мягко и обволакивающе, полон искреннего тепла:

— Поведайте же о себе, чада мои. Что любите вы и о чём мечтаете в глубине души своей?

Хэси мгновенно подаётся вперёд, глаза её загораются живым блеском. Она начинает говорить быстро, почти не переводя дыхания, слова льются непрерывным потоком, переполненные самодовольством:

— О, это такая величайшая честь, Верховная! Я очень люблю тренироваться — особенно на рассвете в лесу в окрестностях дворца, где природа сама склоняется перед моей силой и грацией. Мне нравится чувствовать, как тело и разум работают в полной гармонии с природой, и, конечно же, как все вокруг замечают мою преданность. А больше всего я мечтаю привнести настоящий баланс и равновесие в этот мир. Я готова работать не покладая рук, принимать любые, даже самые жёсткие решения и идти до конца, лишь бы равновесие никогда не нарушалось. Особенно если мне будет оказана честь служить рядом с теми, кто уже хранит его веками.

Никогда не видел Хэси тренирующейся утром в лесу. Ни разу.

Смерть слегка наклоняет голову. Его звёздные глаза смотрят на Хэси внимательно, с холодной, взвешенной ответственностью.

— И каким же образом намерена ты привнести сей баланс, дитя? — произносит он глубоким голосом. — Поведай, на что готово сердце твоё ради сохранения равновесия, за коим я держу ответ.

Хэси улыбается ещё шире, явно упиваясь вниманием, и слегка приподнимает подбородок, словно уже стоит на пьедестале.

— Я буду сильной там, где другие слабы. Буду решительной и непреклонной, если потребуется. Я не боюсь трудностей — лишь бы мир оставался в равновесии, которое вы, Старшие, храните. И, разумеется, я всегда буду рада доказать свою преданность лично вам, Верховный.

Жизнь слушает её с искренней, тёплой заинтересованностью, мягко улыбаясь, и переводит взгляд на Джию, словно ожидая и её слов.

Замечаю, как Джию рядом со мной ещё сильнее напрягается. Пальцы её крепче сжимают край рукава. Затем она произносит тихо, но ясно:

— Разве равновесие хранят только Старшие? Я думала, мы все — отчасти механизмы, призванные сохранить баланс. И боги, и слуги, и мы, Избранные. На каждом лежит ответственность.

В зале повисает короткая пауза.

Затем по нему разносится раскатистый смех Смерти. Он хлопает в ладоши один раз.

— Ты внимательно внемлешь урокам покровителя своего, и сие вельми похвально, дитя, — произносит он с лёгкой усмешкой.

— Воистину, все мы суть механизм равновесия, — добавляет Жизнь мягко. — Но поведаю я тебе то, что неизменно глаголю сыну своему. Сие не значит, что надлежит нам позабыть о себе. Каждое существо в сем мире стремится к счастью — от бога до самой простой души. И в сём заключается баланс.

Джию бросает на меня короткий взгляд. В её голубых глазах — безмерная теплота и надежда.

Собираю все чувства глубоко внутри, как всегда, чтобы удержать равновесие.

— Моё счастье в сохранении равновесия, — отвечаю коротко и сухо.

Но внутри что-то кольнуло — остро и неожиданно. Словно внутренний баланс на мгновение дал трещину.

— Нет, сын мой… Сие есть ответственность твоя, однако же не есть счастье твоё, — произносит Жизнь с лёгкой укоризной.

— Не начинайте сего извечного спора, — властно и непререкаемо пресекает Смерть. — Ни здесь, ни ныне.

Жизнь оборачивается к нему и смотрит с укором и обидой.

— Ведаешь ты, что права я… Даже счастье твоё не заключается в равновесии, Хранитель.

Смерть несколько секунд пристально смотрит на Жизнь. Линия его челюсти становится жёстче.

— И не ведал я сего до явления твоего.

Повисает тишина.

Невольно бросаю взгляд на Джию. Она внимает каждому слову Старших богов с таким сосредоточенным, почти благоговейным выражением. В её стремлении достичь идеала есть что-то… пронзительное.

Перевожу взгляд обратно на родителей.

Об их отношениях ходят легенды. Их чувства ставят в пример. Идеальный брак, полная гармония. Они дополняют друг друга, словно инь и ян. Но благо ли это для отца как Хранителя равновесия? Рядом с матерью он становится мягче и податливее. Сложный выбор даётся ему ещё сложнее, когда он знает, что может ранить Жизнь. Не проще ли не иметь этих условий вовсе?

Чувства — непростительная роскошь для того, кто несёт на своих плечах ответственность за весё мироздание.

Мои мысли прерывает голос отца.

— Каковы дела у Суминхи? Почто она ныне не пребывает здесь?

— А почему она должна? — отвечаю, не понимая вопроса.

Жизнь настороженно смотрит на Смерть, затем переводит взгляд на Джию. В её глазах мелькает сожаление и боль. Отец же продолжает бескомпромиссно:

— Будущей жене надлежит паче уделять внимания заботам мужа своего.

Краем глаза вижу, как Джию вздрагивает всем телом, на мгновение замирает, а потом опускает взгляд вниз. Пальцы её ещё сильнее впиваются в край рукава.

— У Суминхи свои обязанности, — произношу ровным тоном. — Я не нуждаюсь в её постоянной поддержке, как и ты не нуждаешься, чтобы Жизнь делала за тебя твои дела.

Глаза Смерти на мгновение вспыхивают алым и тут же гаснут.

— Не равняй богиню, что творит всё сущее, с тою, что призвана лишь сие сущее охранять. Яко не равняй заботы отца своего с теми крохами, что лежат на плечах твоих.

Жизнь мягко кладёт руку на запястье Смерти.

— Не гневись, любовь моя. Не наше попечение ныне ведать, где пребывает Суминхи и каким образом сыну нашему воздвигать узы со своею будущей супругой.

Смерть медленно выдыхает и на мгновение отводит взгляд в сторону. Затем произносит:

— Ты права.

Он переводит взгляд на меня.

— Довольно трапезничать, полагаю. Ныне пора перейти к делам.

Киваю. Следом за Смертью все поднимаются со своих мест. Перед тем как родители выйдут, обращаюсь к Джию:

— Жди. Я позову тебя.

Она молча кивает. Замечаю, что её глаза полны сдерживаемых слёз. Сгусток энергии в груди болезненно сдавливает.

Мы идём по коридору и поднимаемся на второй этаж в полном молчании.

Захожу в кабинет первым и сажусь за массивный стол. Знакомый запах старого дерева и лёгкий озоновый аромат кристаллов сразу обволакивает. На столе, как всегда, лежат свитки с сегодняшними отчётами, рядом — песочные часы, в которых медленно пересыпается серебристый песок, и три пульсирующих синих кристалла, отбрасывающих холодные блики на полированную поверхность.

Мать опускается на мягкий пуф напротив, обитый тёмно-золотой парчой с вышитыми фениксами. Отец же подходит к высокому окну и останавливается, заложив руки за спину. Сквозь открытые деревянные створки видно, как три светила — Сэбит, Натхва и Чхольбит — начинают медленно опускаться за горизонт, заливая небо глубокими оттенками заката.

— Я рад, что вы здесь, — произношу тихо. Голос чуть дрогнул — едва заметно, но я это услышал.

Жизнь нежно улыбается.

— Мы всегда придём на зов твой, сын мой.

Смерть лишь молча смотрит на меня. В его звёздных глазах на миг мелькает привычно спрятанная за суровым ликом забота.

— Покуда трудно сказать что-либо наверняка, — произносит он, снова глядя на горизонт сквозь открытые створки. — Надлежит узреть нить её.

— Да, однако чадо зело напугано нами, — беспокоится Жизнь. — Страшусь я, что не сумеет она расслабиться, а сие может причинить ей вред.

Отец переводит взор на меня, глаза его слегка сужаются.

— Более она устрашена не нами.

Мать лишь вздыхает, сочувственно переводя взгляд со Смерти на меня.

— Джию — чистая и нежная душа… Она может и имеет право испытывать разные чувства. К тому же она человек, им сложно их контролировать.

— А что же ты? — отец пристально смотрит мне прямо в глаза.

Открываю рот, но слова застревают. В груди снова кольнуло — остро, почти болезненно. Внутренний баланс дрогнул сильнее обычного.

— Я… знаю правила, отец. Ты знаешь, что я тот, кто непреложно их соблюдает.

Голос вышел чуть тише, чем я хотел.

— Уповаю на сие.

Мать прикусывает губу, глядя то на него, то на меня.

После недолгого молчания она произносит:

— Донхон, сие должен быть ты. Тебе надлежит отверзти пред нами нити Джию, и тогда узрим мы. Но будь осмотрителен… не столь осмотрителен, яко всегда. Будь… — она бросает осторожный взгляд на отца, — нежным. Девица должна ничуть не страшиться. Она должна полностью отверзться. На краткий миг тебе придётся снять маску хлада своего, дабы помочь ей. Только так и никак иначе…

Смерть кивает. Черты его лица становятся ещё жёстче и непроницаемее.

— Да, сие единственный вариант здесь и ныне.

На краткий миг внутри меня разливается тепло. Тут же сжимаю челюсти и отгоняю это ощущение, словно оно обжигает. Пальцы на столе едва заметно дрожат.

Киваю после небольшой паузы.

Я должен взять себя в руки. Этого требует равновесие. Все Избранные важны. Я должен помочь ей открыть свою силу. Это мой долг как её покровителя и как Верховного младшего бога.

Отыскиваю нити Ёнсана. Через некоторое время в дверях появляется сансон, за его спиной стоит Джию.

— Джию-сан к вашим услугам, мой господин, — кланяется Ёнсан и отходит в сторону, пропуская её.

Избранная кланяется на пороге и замирает в этом положении.

Пэрин идеально их подготовила. Она точно не ударит в грязь лицом на Чинъён Избранных.

— Проходи же, чадо моё, — мягко обращается к ней Жизнь.

Джию делает шаг вперёд. Жизнь встаёт и берёт её за руку. Девушка вздрагивает всем телом, но не отстраняется. Глаза её широко распахиваются от удивления.

— Спасибо… — шепчет она, глядя на мать с изумлением.

— За что же? — не понимает Жизнь.

— Нам говорили, что прикосновение Старших богов — высшее благословение.

Жизнь мягко смеётся.

— Воистину чистая душа… Присядь же.

Мать усаживает Джию на мягкий пуф и отходит к отцу.

Поднимаюсь из-за стола и подхожу к ней. Опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Беру её ладонь в свои — осторожно, почти невесомо. Кожа Джию холодная и чуть дрожит. Провожу большим пальцем по её запястью, медленно, успокаивающе, чувствуя, как под моей ладонью постепенно замедляется её пульс.

— Джию… — начинаю тихо, почти шёпотом, чтобы только она слышала. — Я говорил, что не могу помочь тебе в полной мере. Поэтому я призвал сюда своих родителей. Они хотят помочь. Ты должна не бояться. Доверься мне.

Её голубые глаза смотрят прямо в мои — широко, беззащитно, но уже без прежнего ужаса. Вижу в них трепет и… доверие. Это доверие отдаётся во мне тёплой, почти болезненной волной.

Медленно закрываю глаза и открываю её нити.

Моя сила течёт к ней мягко, словно тёплое дыхание. Я не врываюсь — я прошу. Кончики моих пальцев едва касаются её запястья, но я чувствую, как наши нити соединяются: тонкие, светящиеся нити Джию раскрываются передо мной, дрожащие, хрупкие, переливающиеся всеми оттенками её души. Она выдыхает дрожаще, плечи её опускаются, а пальцы в моей ладони слегка сжимаются в ответ — не от страха, а от ответного доверия. На её щеках появляется лёгкий румянец, дыхание становится глубже и ровнее.

Держу этот момент как можно дольше — нежно, бережно, не позволяя себе ни одного резкого движения.

Чувствую, как Смерть и Жизнь подходят ближе. Они заглядывают в раскрытые нити — аккуратно, без единого лишнего касания.

Медленно убираю свою силу, закрываю нити и открываю глаза. Ещё секунду держу её ладонь в своей, большим пальцем проводя последнюю успокаивающую линию по костяшкам.

— Спасибо, что доверилась мне, — произношу очень тихо, почти шёпотом, глядя ей прямо в глаза. — Я расскажу тебе всё позже. Обещаю.

Джию кивает, не отводя взгляда. В её глазах всё ещё дрожит лёгкая влага, но теперь в них светится и что-то новое — спокойствие и тепло.

Мягко отпускаю её руку, поднимаюсь и возвращаюсь к своему месту за столом.

Джию остаётся сидеть ещё несколько мгновений, словно пытаясь удержать в себе это новое, хрупкое спокойствие. Затем она медленно встаёт. Пальцы её на секунду касаются запястья, где только что лежала моя ладонь, будто она всё ещё чувствует тепло. Щёки девушки покрывает мягкий румянец, а в глазах дрожит лёгкая влажная дымка.

Она кланяется сначала Жизни и Смерти — глубоко и искренне, потом поворачивается ко мне. В этом поклоне уже нет былой скованности, только тихая, искренняя благодарность.

— Благодарю вас… всех, — шепчет она едва слышно.

Жизнь улыбается ей тёплой, ободряющей улыбкой. Смерть кивает один раз.

Киваю в ответ.

— Ёнсан.

Сансон мгновенно появляется в дверях.

— Проводи Джию в её покои. И проследи, чтобы её никто не беспокоил до утра.

Джию бросает на меня последний взгляд — тёплый, полный доверия и невысказанных вопросов. Затем она поворачивается и выходит из кабинета следом за Ёнсаном. Её шаги тихие и немного неуверенные, словно она уносит с собой что-то очень хрупкое и драгоценное.

Двери за ней закрываются почти беззвучно.

В кабинете повисает глубокая, задумчивая тишина. Первой её прерывает Жизнь:

— Сила её вельми необычна… Не дивно, что столь тяжко ей удерживать оную, яко бы она…

— Раздваивается, — заканчивает за неё отец.

— Разве такое возможно? Что значит «раздваивается»?

Смерть молча смотрит в окно сквозь открытые створки. Жизнь тоже молчит.

— Вы тоже никогда такого не видели?

Мать поджимает губы и утвердительно кивает. Линия челюсти отца становится жёстче.

— Это значит, вы не можете помочь?

— Есть нечто… — начинает Смерть. — Одна нить, яко бы связует её с чем-то вполне определённым.

— Да, — подхватывает мать и многозначительно смотрит на меня. — Видения её — не суть видения вовсе. Сие определённо есть связь.

— Как я могу помочь ей?

— Надлежит ей перестать страшиться сей связи и отверзнуться ей, и… — мать пристально смотрит мне в глаза. — Надлежит ей перестать страшиться тебя. Подход твой явно не приносит плодов. Будь с нею мягче, и сила её раскроется много быстрее. Нити её не терпят хлада — они откликаются лишь на нежность. Сие ты сам узрел.

Смерть молчит какое-то время, погружённый в свои мысли. Скулы на его лице проступают отчётливее. Потом он произносит холодно и чётко:

— Вынужден я согласиться с матерью твоею.

Он смотрит на меня с суровым выражением лица.

— Однако должен я присовокупить. Ведаешь ты, что способен я зреть за многие пределы. Даже то, что, быть может, ещё не открылось тебе, уже зрю я. Посему внемли словам моим, сын мой, и запечатлей их в сердце своём. Равновесие не терпит нарушений правил. Есть то, что непреложно. Избранным даны лишь два пути — Идемун или Чистилище, третьего не дано. Должно тебе ясно уразуметь, зачем они здесь и зачем пребываешь ты подле них. Никто не властен изменить порядок, установленный от века.

Его взгляд немного смягчается.

— Понимание сего поможет тебе избежать терзаний ненужных.

Кисти матери сжимаются.

— Иные терзания призваны, дабы отверзнуть сущность для нечто нового.

— Не в сем случае, Жизнь. Вопрос сей не терпит споров. Истина здесь ясна и непреложна, граница очерчена чётко, и никто не дерзает преступить её.

— Спасибо, отец. Я запомню твои слова.

Жизнь прикусывает губу, но не спорит.

— Пора нам отправляться, ибо Ханбит уже вступил в права свои, — заключает Смерть.

— Ступай же, я задержусь, — отвечает Жизнь.

Отец пристально и строго смотрит на неё.

— Не дерзнёшь ты прекословить законам, коих хранителем я есмь, — говорит он, и глаза его загораются алым.

— Супруг мой, — бесстрашно смотрит мать прямо в его глаза. — Безмерно люблю я тебя, однако не тебе указывать мне, о чём беседовать с сыном моим, коего я давно не зрела.

— Вельми тонко лезвие, по коему ступаешь ты, любовь моя, — глаза Смерти гаснут. Он слегка касается её подбородка. — Ведаешь ты, что прав я. И ты такожде не желаешь такой судьбы чадам своим.

Мать ничего не отвечает. Отец молча выходит из кабинета, не прощаясь.

Когда за Смертью тихо закрывается дверь, мать проходит к тому же месту у окна, где только что стоял он, и проводит пальцами по деревянной раме в тех же самых местах.

— Прав был отец, когда молвил, что зрим мы паче, нежели порою ведают те, о ком наши видения, — произносит она после нескольких секунд молчания. — Ошибся он лишь в едином… Вы с Джию уже всё ведаете. Лишь один из вас упрямо не желает признать сие.

Она смотрит на меня очень пристально. Этот взгляд пронизывает насквозь.

— Что ты ждёшь от меня? — устало выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла. Голос звучит хрипло. — Отец прав. У Избранных два пути. Я не могу позволить ей… нам… Она уйдёт. Она должна уйти. И я не могу позволить ей сомневаться в этом выборе.

— Возлюбленное чадо моё, — мать подходит ко мне и мягко прижимает мою голову к своей груди. — Несть пути ложного, коли внемлешь ты голосу своему. Не всякая боль влечёт за собою погибель; иная же дарует исцеление.

Глубоко вздыхаю, вдыхая знакомый тёплый аромат матери. В груди пульсирует тяжёлая, ноющая боль. Внутренний баланс требует всё больше усилий.

— У меня нет на это времени, мама…

— На сие всегда сыщется время, даже у отца твоего.

Она нежно запрокидывает мою голову и смотрит мне в глаза, проводя рукой по волосам.

— Не в силах я принудить тебя, сын мой. Однако не все слова отца твоего суть истина. Тревожится он о тебе, но даже он не властен противостать тому, чему суждено свершиться… Ибо даже стены его рушатся под напором чувств.

Она целует меня в лоб — нежно, точно так же, как делала всегда в детстве. Когда я уставал от занятий, когда у меня не получалось нащупать нити, когда меня наказывали вместе с Минхо за его проделки. И каждый раз тяжёлый груз проблем спадал с моих плеч.

Грудь всё также сдавливает тяжесть. Смотрю в пол и тихо произношу, едва сдерживая дрожь в голосе:

— Пока мне кажется, что чувства лишь расшатывают моё равновесие… Они жгут в груди, отвлекая от сути… В чём смысл, мама, когда это так больно?

Жизнь продолжает нежно гладить мои волосы и шепчет мягко, но с древней мудростью:

— Утоли жажду сию, возлюбленное чадо моё. И познаешь ты блаженство, коего никогда прежде не ведал.

Тяжело вздыхаю. В груди сжимается холодный ком. Мать ещё раз целует меня в лоб — долго, нежно — и мягко отстраняется.

После недолгого молчания мать меняет тему разговора.

— Заглянула я к Минхо, сын мой, яко ты и просил меня. Сестра её, Соён, пребывает там. Она в безопасности. И он… печётся о ней по-своему. Минхо не причинит ей вреда. Однако и тебе не следует спешить… Нить сестёр уже сплела их воедино.

— Спасибо.

Мать кивает. Она бросает на меня последний взгляд, полный тёплой, материнской любви, и тихо выходит из кабинета.

Сижу за столом, пытаясь собраться с мыслями и продумать дальнейшие действия.

Я не могу сказать Джию полную правду о Соён. Это может сломать её эмоционально, пробудить страхи и недоверие. Совершенно не нужное накануне Чинъён Избранных. Но и совсем промолчать я тоже не могу — она увидит её там, и это тоже расшатает её. Нужно сказать, что Соён тоже Избранная, но не говорить, у кого она под покровительством.

Смотрю в окно. Ханбит уже прошёл четверть своего круга.

Стоит ли идти сейчас? Ждёт ли она или уже спит?

— Тхэпхёнгун, — обращаюсь ко Дворцу. — Спит ли Джию?

Кристаллы отрицательно мигают.

Решительно поднимаюсь и направляюсь на первый этаж, к спальне Избранной. Замираю на секунду перед её дверью. Затем стучу как можно мягче.

— Донхон-ним? — раздаётся за дверью её голос.

Осторожно открываю дверь. Джию стоит у окна. Она делает несколько шагов мне навстречу и резко останавливается, прижимая руки к груди.

Повисает недолгое молчание. Она смотрит на меня с надеждой. Начинаю говорить.

— Твоя сила, Джию… с ней всё хорошо. Нужно лишь больше тренировок, но строго под моим контролем.

Она с облегчением выдыхает. Продолжаю.

— Видения, что ты видишь, — это не просто видения. Это связь. Твоя связь с Соён… Она здесь. Она тоже Избранная. Она под защитой одного из нас. Я не могу сказать тебе больше… пока. Но когда придёт время Чинъён, ты увидишь её. И ты будешь готова.

Несколько секунд она смотрит на меня, прижав руки ко рту. Её глаза наполняются влагой. Затем она срывается с места и утыкается лицом мне в грудь.

— Я так рада, Донхон-ним… — раздаётся её голос сквозь рыдания.

«Нити её не терпят хлада — они откликаются лишь на нежность», — всплывают в голове слова матери. Медленно поднимаю руку и кладу ладонь на её затылок.

Какое-то время мы стоим так. Даю ей возможность прийти в себя — столько, сколько нужно. Наконец она отстраняется, утирая глаза руками.

— Спасибо, Донхон-ним… большое спасибо вам.

Её глаза блестят от только что пролитых слёз. В этот момент чувствую жгучее желание нырнуть в этот омут. Резко сжимаю кулаки и отступаю на несколько шагов назад. Внутренний баланс снова качнулся — сильно, почти опасно.

— Доброй ночи, Джию, — произношу я и уже почти выхожу, когда она окликает меня.

— Донхон-ним, разрешите задать вопрос… пожалуйста.

Ком встаёт в горле. Я должен уйти. Но я разворачиваюсь к ней лицом.

— Да, Джию?

— Иногда мне кажется, что я… что вы… — она опускает глаза. — Вы проявляете заботу обо мне… так, как умеете… и мне кажется, что я что-то значу для вас. А потом… потом вы словно наказываете меня за это… Мне это только кажется?

Долго молчу. Слова вырываются сами, но каждое даётся с боем.

— Я наказываю себя, Джию…

— Что? — она резко вскидывает на меня глаза.

— Ты… стала для меня гораздо важнее, чем должна была бы.

Обрываю себя, сжимая кулаки до боли в костяшках. Внутренний баланс трещит. Пытаюсь остановиться, но слова уже льются, словно прорвавшаяся плотина.

— Я не должен был позволять тебе так близко подходить. Но… я уже не могу это исправить.

Долго смотрю на неё, а потом тихо, почти через силу, произношу:

— Иногда мне кажется, что ты нарушаешь во мне всё то равновесие, которое я должен хранить.

Её щёки вспыхивают румянцем, который в слабом свете кристаллов выглядит особенно нежно.

— Донхон… — шепчет она моё имя и делает шаг навстречу.

— Но это ничего не значит, Джию, — останавливаю её жестом руки. Голос звучит хрипло, почти сломано. — Ты Избранная, и у тебя два пути: либо Идемун, либо Чистилище. Ты не должна сомневаться на своём пути… Я не дам тебе повода сомневаться. А мой путь давно предопределён. Я Верховный младший бог. Моя будущая супруга — Суминхи.

Вижу, как каждое моё слово оседает тяжёлым грузом на её плечах.

— Твоё присутствие — лишь миг в бесконечной череде моих дел. Камень оставляет след на глади воды лишь секунду, а дальше он оседает на дне, пока река течёт неизменно. Ты — камень, Джию. Я — река. Это не изменить. Есть законы, которые непреложны. Это нужно просто принять.

Разворачиваюсь и выхожу из комнаты. В ушах бешено стучит гулкое эхо моих собственных слов.

Коридор освещён приглушённым светом кристаллов. Каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым, глухим ударом. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

«Ты — камень, Джию. Я — река.»

Слова, которые я сам только что произнёс, теперь режут меня изнутри острее любого клинка. Знаю, что должен был сказать именно это. Должен был поставить всё на свои места. Должен был напомнить — и ей, и себе.

Но почему тогда сгусток силы в груди сжимается так, будто я только что совершил предательство?

Останавливаюсь посреди коридора и закрываю глаза. Приваливаюсь спиной к холодной деревянной стене. Внутренний баланс требует отчаянных усилий, чтобы не разлететься вдребезги. Выдыхаю сквозь зубы, пытаясь вернуть контроль, но впервые за долгое время слово «равновесие» звучит внутри меня пусто.

Пусто и горько.