Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

Мысли продолжают ходить кругами.

Донхон… Никогда не мыслил я, что он станет тем, в чьих руках равновесие держится столь зыбко. Ведает ли он риски оные? Вряд ли. Он бы никогда намеренно не ступил на сей шаг. Разумеет ли он, на какую стезю вступает? Сия Избранная… Не слишком ли поздно? И сила её… Что с нею? На сей раз всё иначе. Совпадение ли сие или то, что предначертано?

Вздрагиваю, когда тёплые руки Жизни касаются моей груди. Она обнимает меня сзади, прижимаясь всем телом.

— Что тревожит тебя в час сей поздний? — тихо спрашивает она, голос ещё сонный.

Молча притягиваю её ближе и вдыхаю аромат волос. Несколько секунд просто стою так, чувствуя тепло её ладоней сквозь ткань.

— Ведаю я причины сии, — вздыхает она и прижимается ещё ближе. — Но не стоят сии твои переживания. Сие не забота твоя.

— Вельми мягко взираешь ты на сие, любовь моя. Чувства не всегда есть благо. Порой они — первая трещина в том, что должно быть ровным идеально.

— А ты вельми страшишься трещин, — улыбается она. — Порою именно сквозь них и прорастает настоящее.

— Зрел я, яко прорастает сие. И зрел, яко после сего всё рушится… Порою ты вельми беспечна, любовь моя.

— Порою ты вельми упрям, возлюбленный мой, — отвечает она с лёгкой улыбкой в голосе. — И не в силах признать, что есть области, в коих ты не сведущ.

Поворачиваюсь к ней, беру за талию и целую. Нет смысла спорить. Есть вещи, в которых она не станет мне соратником. Её сердце, слишком трепетное и любящее всё живое, не всегда способно принять жестокость мироздания. Я просто беру это на себя. Не тревожу её тем, что она не в силах изменить.

— Давно ли зрела ты, Матерь? — спрашиваю тихо.

Жизнь на миг замирает. Её пальцы чуть крепче сжимают ткань моего халата, а в глазах мелькает едва уловимая тень — старая, глубоко спрятанная усталость, которую она мгновенно прячет за привычной теплотой.

Она слегка отводит взгляд.

— Она не поможет тебе… — произносит она почти шёпотом, и в этих словах нет ни упрёка, ни злости — только тихая, очень давняя грусть, которую она тут же заглушает, проводя пальцами по моей груди. — Но ты можешь попытаться… ты же чадо её возлюбленное.

Хватаю её за талию, сгребаю в охапку и прижимаю к себе.

— А нет ли у тебя любимцев? — тихо спрашиваю, дыхание касается её уха.

— Люблю я всех чад своих по-разному, но с равной силой, — отвечает она, и в голосе всё ещё сквозит та едва заметная усталость.

— А я не о чадах вопрошаю, — кусаю её за ухо и заваливаюсь вместе с ней на кровать.

Кровать мягко прогибается под нашим весом. Её волосы разметались по подушке тёмным шелковистым веером. Касаюсь губами её шеи, медленно, почти благоговейно, и чувствую, как под моей ладонью пульсирует и разливается её энергия — горячая, живая, неистовая. Жизнь тихо выдыхает и обвивает меня руками. Её пальцы скользят по моей спине, оставляя за собой лёгкий след тепла.

Целую её глубже. Всё остальное — мысли о Донхоне, о равновесии, о той Избранной — постепенно отступает. Здесь, в этой комнате, среди выращенных ею лотосов и тихого свечения кристаллов, существует только она. Только мы. Мы растворяемся друг в друге среди лепестков и древнего света, где время теряет смысл, а слова становятся ненужными. Только дыхание, только тепло, только вечная связь, которая держит нас вместе сквозь все века.

Когда я наконец позволяю себе расслабиться, за окном уже начинает светлеть. Жизнь лежит у меня на груди, тяжело дыша и поглаживая пальцами мою руку. Её волосы растрепаны, на коже всё ещё заметен лёгкий румянец. Целую её в макушку и закрываю глаза, чувствуя редкое для себя состояние — не покой, но хотя бы временное затишье.

Не хочу выбираться из кокона её рук. Но долг зовёт. Целую Жизнь ещё раз и мягко отстраняюсь. Поднимаю халат, лежащий возле кровати, и запахиваюсь в него.

— Ты со мной? — задаю вопрос жене.

Она потягивается в постели, резко встаёт и повисает на моей спине.

— Если токмо ты меня понесёшь.

Вечное дитя.

— Жизнь, мы уже давно не дети, — произношу, кружась на месте и пытаясь её скинуть. — Отпусти меня, женщина.

Но руки уже сами легли ей под бёдра, поддерживая.

Жизнь засмеялась мне в ухо и обхватила руками за шею.

— Не отпущу. Неси.

Тяжело вздыхаю, но иду.

— Когда-нибудь ты доведешь меня до того, что потеряю я всякий авторитет в сем дворце.

Проношу её по коридору до обеденного зала. Слуги давно привыкли к таким сценам и учтиво отводят глаза. Тот факт, что слухи о том, как Смерть носит Жизнь на спине по коридорам, не разлетелись по всем слоям, говорит лишь о преданности тех, кто служит в этом дворце.

Раньше здесь было шумно от топота множества ног. Сейчас же во дворце тихо. Мы остались здесь вдвоём.

Когда мы входим в обеденный зал, за длинным низким столом нас уже ждут. Сансон Рёнхви сидит прямо на подушке, как всегда, сложив руки на коленях. Высокий кагэдзо с серой чешуйчатой кожей и холодными, пронизывающими глазами выглядит так, будто даже в ожидании завтрака сохранение безупречной осанки жизненно необходимо. Рядом с ним, чуть откинувшись назад, расположилась на своей подушке сангун Хвирён — стройная санрён с голубоватой кожей и яркими фиолетовыми глазами, в которых всегда читается спокойная, чуть отстранённая внимательность. Её тёмно-фиолетовые одежды мягко контрастируют с белыми вставками, а на лице застыло привычное бесстрастное выражение.

Они чуть кланяются, приветствуя нас. Скидываю Жизнь на подушки, она заразительно смеётся.

— Ты неисправима, — ворчу я.

— Если бы не сие, жизнь твоя была бы непроглядно скучна, — смеётся она.

— Сие есть факт, — целую её в макушку и сажусь рядом.

Завтрак проходит за весёлым щебетанием супруги и бесстрастным выражением лица слуг.

После окончания трапезы поднимаюсь и подаю Жизни руку, готовый отправляться в Верхние слои.

— Я задержусь, — отвечает она. — Есть дела неотложные.

— Чтож, — произношу, убирая руку.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать её в макушку на прощанье, но она поднимает лицо, и я целую её в лоб.

— До вечера сего, — мягко говорит она.

Выхожу во двор.

Сад раскинулся передо мной во всей своей пышной красе. Плавные дорожки из светлого камня огибают пруд, в котором тихо покачиваются лотосы. По траве и среди цветов ходят белые и чёрные журавли, а над водой то и дело вспархивают яркие птицы с длинными хвостами, оставляя за собой короткие вспышки света. В воздухе витает густой аромат роз, которые Жизнь когда-то посадила здесь собственноручно. Над крышами дворца медленно плывут небольшие парящие острова, на которых растут причудливые деревья и светящиеся грибы.

Раньше этот сад оглашался детским смехом и топотом ног. Донхон всегда бежал впереди — серьёзный, сосредоточенный, даже тогда, когда был совсем мал. За ним, словно тень, следовал Минхо, часто с Сияром, тогда ещё не помещающимся на его детских плечах. Ёнми и Туёнсу обычно держались чуть позади, но их звонкие голоса разносились по всему двору. Они бегали между кустами, прятались за статуями и пугали даже невозмутимого Рёнхви. Тогда здесь было живо. Громко. По-настоящему.

Сейчас же в саду тихо.

Медленно иду по дорожке, и мысли невольно возвращаются к Донхону.

Он стал серьёзным и ответственным. Зрю я, как пытается он держать всё под контролем, но чувствую — внутри него что-то зреет. Что-то, чего он сам ещё толком не ведает. И именно это тревожит меня больше всего.

Сия Избранная… она не подходит ему. Нет ей места в мире нашем. Пришла она из-за черты, и когда-нибудь уйдёт так же, как и явилась. А Донхон… он слишком глубоко впускает в себя то, что не может удержать. Ведаю я, какова сила любви. Ведаю, как жестоко может она ранить, когда уходит. Не хочу, чтобы сын испытал сие на себе. Не хочу, чтобы страдал он из-за того, что не в его власти удержать.

Если не разберётся он со своими чувствами, если позволит им расти… равновесие, которое он держит, может дать трещину. А я не уверен, что смогу вовремя сие остановить.

Отгоняю эти мысли. Пока что это лишь смутные опасения.

Внутренний двор уже залит мягким светом Сэбита.

Обычно мы проходим этот путь вместе с Жизнью и расходимся лишь в Верхних слоях. Но в этот раз она решила изменить своим привычкам. Странно, но в этом вся она. Её непредсказуемое течение подкрепляет мою каменную стабильность.

Останавливаюсь посреди сада и разрезаю пространство. Нити Пелены Миров послушно расходятся, открывая передо мной мой кабинет. Делаю шаг.

Тёмный, величественный зал встречает меня привычной тишиной. Высокие деревянные стеллажи уходят под самый потолок, полки плотно заставлены древними томами, свитками и фолиантами, которые никто, кроме меня, не касался веками. В центре стоит массивный резной стол, заваленный картами и открытыми книгами. За столом высится тяжёлое кресло-трон с высокой спинкой, обитое тёмной кожей. Над всем этим висит тяжёлая люстра, чьи свечи давно погашены, но в воздухе всё равно висит лёгкий запах воска и старой бумаги.

Слева от окна, за тяжёлыми тёмными шторами, стоит медный телескоп, направленный в вечную ночь Вселенной.

Закрываю за собой Пелену. Тишина кабинета обволакивает меня, как старый плащ.

Сажусь за массивный резной стол и раскрываю тяжёлый фолиант Книги Переходов. Перо в моей руке само выводит имена тех, чей срок подошёл к концу. Чернила мерцают холодным серебром, оставляя тонкие, почти живые строки на пергаменте. Время от времени поднимаю взгляд к медному телескопу у окна и всматриваюсь в вечную ночь Вселенной, проверяя течение звёздных нитей — баланс между жизнью и смертью должен оставаться безупречным. Перебираю свитки с отчётами от Рока, отмечаю едва заметные колебания в равновесии, которые могут потребовать моего вмешательства. Всё как всегда. Всё на своих местах.

Но даже за этими привычными, отточенными веками действиями мысли постоянно ускользают к сыну.

В воспоминаниях всплывает его взгляд во время нашей последней встречи в кабинете. Такой же холодный, ответственный… и всё же в нём мелькнуло что-то близкое к надлому — едва уловимая трещина в той железной броне, которую он носит уже века.

Жизнь полагает, что всякое чувство — великий дар. И права она в том: взаимная любовь есть благо наивысшее, особливо для того, кто несёт на плечах своих судьбы миров. Ведаю я сие, яко никто иной.

Но любовь, что приносит страдания… Она не ведает, сколь тяжек сей крест, особливо когда блюдешь ты равновесие всего сущего.

Памятую я, яко было сие вчера… Тогда судьбы мира тревожили меня менее всего.

Чувства Донхона обречены. Они пошатнут силу его и авторитет… И сыщутся те, кто непременно посягнёт на место его.

Идеальная пара для него — Суминхи. Она укрепит силу его и власть. Она здесь. И равна она ему.

За своими размышлениями не замечаю, как в кабинет входит Рок. Когда я поднимаю глаза, он уже стоит у окна, заложив руки за спину, и вглядывается в просторы Вселенной.

Брат выглядит так же величественно, как всегда. Длинные чёрные волосы ниспадают по плечам тяжёлыми прядями, а в глазах горит знакомый золотой огонь. Тяжёлые синие одежды с золотым шитьём драконов и звёзд плотно облегают широкие плечи, красная кайма развевается при каждом движении. На поясе — меч в богато украшенных ножнах, а на голове — тонкая золотая диадема, которая словно впитывает свет из-за окна. Даже здесь, в моем тёмном кабинете, вокруг него словно разливается едва уловимое сияние, будто сама Пелена Миров почтительно расступается перед ним.

— Не приметил я, когда вошёл ты, — говорю я.

— Пребывал ты вельми глубоко в раздумьях, брат мой. Не желал я отвлекать тебя, — отвечает Рок, поворачиваясь ко мне. Голос его спокоен, но в нём чувствуется привычная тяжесть.

— Нечто срочное?

Брат несколько мгновений молчит, словно взвешивая слова.

— Не уверен… Ощутил я, яко нити равновесия едва дрогнули. Посему счёл, что надлежит тебе ведать о сём.

Вздыхаю и тру переносицу:

— Благодарю тебя, брат.

Рок ещё какое-то время внимательно смотрит на меня, не отводя глаз.

— Есть ли нечто, что надлежит мне ведать? Или… чем ты желал бы поделиться со мною?

Поднимаю на него взгляд.

Пожалуй, брат — единственный, кто способен уразуметь меня в сём. Но стоит ли мне открывать ему сие? Ведь не токмо моя это тайна… Однако речь идёт о самом мироздании. Рок несёт сию ношу подле меня уже вечность…

Решаюсь.

— Предчувствия твои… имеют основания. Донхон… В нём зреют чувства, коих он сам ещё не постиг. Чувства, могущие пошатнуть равновесие.

— В чувствах нет угрозы столь великой, брат мой, — мягко произносит Рок. Взгляд его на миг грустнеет. — Ты сам им подвластен… Хоть не всякому дано вкусить сие блаженство. Ведь ты же сам одобрил Суминхи в качестве невесты, в выборе коей я и поныне сомневаюсь. Отчего же внезапно страшишься ты сих чувств?

— Не о Суминхи речь…

Глаза Рока вспыхивают интересом и одобрением.

— Что ж… Ведаешь ты ответ мой: почти любая из младших богинь подошла бы ему лучше, нежели она.

— Не о богине речь…

Взгляд Рока мгновенно меняется — в нём появляется презрение и осуждение.

— Загадками глаголешь ты, брат мой… Ужель не о смертной ли?

Откидываюсь на спинку кресла, устало вздыхаю и молча смотрю на него. Он понимает всё без слов.

— Что ж… Тогда опасения твои не напрасны, — тихо молвит Рок. — Уверен ли ты в подозрениях своих?

— Чувства есть… сие истинно. Он сдерживает себя. Но мне мнилось… токмо на краткий миг… яко бы мог он дать слабину… Мнишь ли ты, что тревожусь я напрасно?

— Вельми трудно поверить, что Донхон способен сломаться…

— Жизнь полагает, что всякому чувству есть своя причина, и что любовь ведёт нас стезёю должной, ежели доверимся мы зову её.

Глаза Рока вспыхивают злой, давно неостывшей обидой.

— Ведаем мы историю, когда любовь «увела»… и увела супругу мою к человеку. Сорок лет провела она с ним, доколе ждал я возвращения её с очами пустыми. Сердце же её и поныне пребывает с ним. Посему лучше прочих ведаю я, куда способна завести такая стезя.

— В тебе всё ещё жива та давняя обида, брат.

Рок ничего не отвечает. Лишь некоторое время молча всматривается в звёздное полотно за окном. Потом продолжает, и голос его звучит тяжело:

— Порядок не терпит исключений. Даже для сына твоего. Сам ты сие ведаешь… К тому же, ежели он ослабнет — сыщется тот, кто уже стоит за спиною его и выжидает. И сие тебе такожде ведомо.

Он замолкает ненадолго, затем поворачивается ко мне лицом. Взгляд жёсткий, прямой.

— Ты же сам некогда прошёл сей путь. И едва не утратил всего. Неужто желаешь, дабы сын твой повторил ошибки твои?

Рок делает шаг ближе и произносит уже совсем твёрдо, почти беспощадно:

— Неужто позабыл ты, как слабость твоя к Карме едва не стоила тебе всего? Когда Жизнь отвратилась от тебя… готов был ты разорвать миры в клочья. И Возмездие уже стоял за спиною твоею, готовый занять место твоё.

— Памятую я… яко было сие вчера… — тихо отвечаю я. — Однако не в силах я просто так низвергнуть Избранную сию. Пребывают они под покровительством Великой Матери. Нужна причина веская.

— Взывал ли ты к ней?

— Нет… Ответит ли она на зов мой?

— Не уведаешь, покуда не вопросишь.

— Прав ты, брат… Во всём прав.

Рок кивает, и в этом кивке — вся тяжесть веков, что мы прошли вместе.

— Рождён я был соратником твоим, брат мой. В сём ты всегда можешь положиться на меня.

Молча киваю в ответ. Он разворачивается и выходит из кабинета, оставляя за собой лишь лёгкий шелест тяжёлых одежд и тишину, которая вдруг кажется ещё более густой.

Подхожу к тому самому месту, где только что стоял Рок. Всматриваюсь в сосущую глубину Вселенной, будто могу вырвать у неё ответ.

Ответит ли она?

Стою так какое-то время, пока тишина кабинета не начинает давить на плечи.

Тогда разворачиваюсь и выхожу в коридоры Верхних слоёв.

Здесь всё как всегда — бесконечный, одинаковый лабиринт. Белоснежные мраморные стены и арки тянутся в обе стороны, теряясь в дымке перспективы. Пол идеально гладкий, отражает свет, будто под ногами разлит жидкий лёд. Сквозь круглые отверстия в потолке льётся холодный, безжизненный свет, который не греет и не рассеивает тени. Коридоры повторяются, ветвятся, сливаются — и ни одна дверь не отличается от другой. Даже я, прошедший здесь бессчётное количество раз, иногда теряю ощущение направления.

Иду, пытаясь отыскать ту единственную дверь, что ведёт в обитель Великой Матери. Читаю Сущность, всматриваюсь в нити, ищу едва заметный отблеск её присутствия… Но двери остаются одинаковыми. Все до одной. Ни трещины, ни знака, ни малейшего отличия. Она не желает, чтобы её нашли.

Спустя время, которое здесь не имеет смысла, останавливаюсь. Пустота внутри становится почти осязаемой.

Возвращаюсь в кабинет. Мой кабинет — это моя нить, мой якорь в этом безликом мире. Она пульсирует тёмно-синим, с холодными электрическими трещинами, и я мгновенно чувствую её среди тысяч одинаковых дверей. Делаю несколько шагов, сворачиваю в нужный коридор и останавливаюсь перед своей дверью.

Кабинет кажется ещё более тёмным и тяжёлым после слепящей белизны Верхних слоёв.

Разрезаю Пелену Миров прямо посреди комнаты. Нити послушно расходятся, открывая вид на сад моего дворца. Делаю шаг и выхожу из холодного лабиринта в знакомое тепло Нижних слоёв.

Мысли наваливаются тяжёлым грузом. Не хочу идти во дворец. Сворачиваю в лес в окрестностях.

Здесь, среди древних деревьев, чьи кроны мягко светятся изнутри, как будто в них до сих пор теплится дыхание Жизни, наконец позволяю себе остановиться.

Знать бы мне ныне, что творит Донхон. На грани ли пребывает он, или же ещё удаётся ему удерживаться?

Но Дворцы надёжно охраняют секреты своих хозяев даже от взора Старших богов.

Может ли Матерь заглянуть туда?.. Почто не отвечает Она на зов наш? Чем прогневили мы Её, что покинула Она чад своих?

— Матерь моя… вельми нуждаюсь я в совете твоём… — шепчу в пустоту.

На какое-то время мир замирает.

А потом налетает порыв ветра — такой силы, что, казалось, должен был бы смести всё на своём пути. Но ни один лист, ни одна травинка не шелохнулись. В нём лишь слышится тихий, древний шёпот:

«Не дерзай вмешиваться. Всё свершается тако, яко и должно».

Это не совет. Это указание.

Стою неподвижно, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

«Не дерзай вмешиваться…»

Слова Матери эхом отдаются внутри меня, словно приговор.

Есмь я — сын Её. Чадо примерное. Всегда был им. Даже тогда, когда едва не утратил всего, склонил я главу свою пред волею Её. Никогда не дерзал я выступать против Неё открыто.

А ныне… уже помышляю я о том, дабы ослушаться. Ради сына.

Тяжёлый ком в груди сжимается ещё сильнее.

Ведаю я цену сего выбора. Ведаю, чем может обернуться сие. Ведаю, сколь дорого обходится нарушение порядка, коий Сама Она установила.

И всё же…

Воистину ли желает Она, дабы равновесие поколебалось? Почто Ей нарушать порядок, коий Сама Она установила?

Закрываю глаза. Долго стою в тишине леса, чувствуя, как внутри меня борются две самые важные для меня роли — сын и отец.

Буду зреть и наблюдать. А ежели нужда возникнет… вмешаться я всё равно буду вынужден. Даже если сие означает… дерзнуть выступить против воли Её.

Возвращаюсь во дворец, когда ночное светило только начинает свой путь по небу.

Этой ночью сон снова не берёт.