По ту сторону
- -
- 100%
- +
Фридман ничего не сказал.
— Еще она любила походы. Особенно здесь, в холмах.
Фридман чуть склонил голову, но не перебивал.
— Это было нашим местом. Нам нравилось, что люди избегают его. Тут редко кого можно было встретить. Мы часто ездили сюда до свадьбы и после вместе…
Он вдруг замер, его дыхание сбилось. Он вспомнил, как они бродили по этим тропам, как Мила смеялась, сбегая вниз по склону. Как ветер путался в ее волосах. Как солнце пробивалось сквозь голубоватые сосны.
Иван стиснул зубы. Мгновение — и все исчезло. Перед ним сидела она. Он молча достал из кармана платок и осторожно вытер слюну с ее подбородка. Каждое движение было медленным, осторожным. Он больше не мог говорить.
Фридман наблюдал за ним. Пауза затянулась.
— Я так понимаю, мы подошли к причине вашего визита, Иван Андреевич. Может, вы бы хотели чаю? Сделаем паузу. Мы никуда не спешим.
Иван вновь взял Милу за руку.
— Я в порядке.
— Да, вы уже говорили. Я помню. Итак, Иван Андреевич... — Он выдержал паузу. — Расскажите мне про вашу дочь.
Иван сжал пальцы Милы сильнее. Ему было тяжело говорить об этом.
— Она была долгожданным и горячо любимым ребенком. Когда мы с Милой поженились, сразу захотели детей, но долго не получалось. Только через два года Мила смогла забеременеть. Мы были счастливы, когда наша малышка появилась на свет. Мы назвали ее Машей, но я звал ее Мышонком. Это время я сейчас вспоминаю, как цветную картинку — все вокруг было сочное, яркое, живое, жизнь била ключом. Моя мышка росла и хорошела с каждым днем. На вахту я уходил с тяжелым сердцем и все время думал о своих девочках, о том, как обниму их, когда вернусь. О том, как Маша кинется мне на шею, а Мила будет стоять рядом, улыбаться и трепать дочку по волосам. Я был благодарен Миле за такое чудо.
Он говорил это не доктору, а Миле. Но она, как всегда, не реагировала.
— Что случилось, Иван Андреевич? — осторожно спросил Фридман.
Иван вздрогнул, как будто очнулся.
— Было лето. У Милы каникулы, а я как раз вернулся с вахты. На выходные обещали хорошую погоду, и мы решили съездить на Дальнее озеро — отдохнуть, порыбачить, пожить пару дней в палатке. Даже самая маленькая рыбешка приводила мышку в восторг. Она визжала и хлопала в ладоши, будто мы вытаскивали не ершей, а золотых карпов. Машину мы оставили на шоссе, возле местного магазина. Так делали все. Маша была в своей любимой желтой панамке. Зашли в магазин, купили продукты, вернулись за вещами...
Иван осекся, будто столкнулся с невидимой стеной. Сделал глубокий вдох.
— У нас с Милой руки были заняты. Подул ветер и сдул панамку с мышки. Маша бросилась за ней...
Его голос дрогнул, но он продолжил.
— Все произошло так быстро… слишком быстро. Честное слово. Я… я успел лишь крикнуть… — Иван захрипел, будто слова застряли в горле. — Эта чертова фура… — Он закусил губу.
— Это ужасно… — Фридман обошел стол и положил руку ему на плечо. — Я вам искренне сочувствую.
— Не было ни звука, ни крика, ни удара. Ничего. Она словно исчезла. Я смотрел на дорогу и не верил глазам. Меня парализовало. Вокруг гудели машины, кто-то вскрикнул, кто-то что-то закричал, но я ничего не слышал. Все ушло на задний план... А потом я услышал ее.
Он замолчал.
— Мила, — наконец сказал он. — Она закричала. Я никогда не слышал такого жуткого крика. Внутри все сжалось. Я с трудом дышал.
У него закололо в висках. Иван поднял руку к лицу, вытер слезы.
— Я побежал к дороге. Я не думал, просто бежал. В голове была единственная мысль — найти ее, поднять, прижать к груди. Сказать, что все хорошо, что мы сейчас поедем домой… Ее там не было. Там вообще ничего не было.
Он взял у доктора салфетку
— Потом я все-таки нашел ее, — глухо сказал Иван. — Точнее, то, что от нее осталось…
Фридман напрягся, но промолчал.
— Это с какой же скоростью нужно было лететь, чтобы... — Иван не договорил.
Он закрыл лицо рукой, провел ладонью по глазам, по щекам, по подбородку. Как будто мог стереть картинку, что стояла перед глазами.
— Я собирал свою дочь по кусочкам. Ее одежду. Сандалии. Панамку. Там, на асфальте, не было ничего человеческого. Я искал в этом... что-то знакомое, но не находил. Я хотел увидеть ее личико... — Он снова замолчал. — Там был еще один крик, — сказал Иван, — нечеловеческий. Крик, переполненный отчаянием и диким горем. От него заложило уши… и кровь застыла. Было очень страшно... Это был мой крик, доктор. Я так орал, что у меня изо рта кровь потекла. Помню, как она капала на ее желтую панамку. Почему я не уберег свою малышку?..
Фридман молча протянул ему стакан воды.
— Думаю этого достаточно, — сказал Фридман, и наступила долгая пауза.
Спустя минуту Иван продолжил:
— Это случилось полтора года назад. Маше было пять. — Иван жадно сделал несколько глотков, отдышался. — Ублюдка, сбившего мою дочку, звали Сергей Перов. Его искали полгода, но так и не нашли. Нашли только фуру, брошенную на перевале Каскадных гор. Машину вскрыли, обыскали, но он просто испарился. Эти недоноски ничего не нашли. А потом... а потом на нас забили. — Иван улыбнулся — устало, горько. — Я надеюсь, что эта тварь сдохла в горах. Но если нет… — Он сжал стакан так, что пальцы побелели. — Если нет, я сам его найду. А я найду, потому что не сдавался, как эти…
Фридман чуть подался вперед.
— Выпейте. Это вас успокоит, — доктор достал из стола таблетку. Иван смотрел на нее несколько секунд, потом взял и запил водой.
Он не доверял врачам. Никогда. Но этот странный, непонятный доктор, который вел себя то как чудаковатый профессор, то как дешевый фокусник, чем-то его зацепил. То ли искренностью, то ли тем, что не стал говорить «вам нужно отпустить» и «время лечит».
А может, дело было в другом. Когда мы доходим до крайней точки, то хватаемся за любую соломинку, даже если она гнилая, потому что больше не за что держаться. Доктор Фридман и его больница были той самой соломинкой — последней надеждой. Если и это не поможет, если Мила останется такой же пустой, как сейчас, если Иван останется таким же пустым, как сейчас… Он не хотел думать об этом.
— Амит Львович, почему вы пришли за нами? Вы же здесь главный… и у вас явно должны быть дела поважнее, чем беседы по душам с простыми пациентами. — Иван слегка успокоился, таблетка помогла, но что-то в поведении доктора его все равно напрягало.
— Вы не простые пациенты, — Фридман улыбнулся. — И я предпочитаю термин гости. Личное общение со всеми моими гостями, а также с их близкими — важная часть моей работы. — Он кивнул в сторону Милы. — Просто с кем-то я провожу больше времени, а с кем-то меньше. Все зависит от ситуации, — его голос стал живее, у него появился какой-то детский азарт. — Видите ли, Иван Андреевич, когда мои лучшие коллеги по всему региону не могут разобраться с каким-то особенно сложным случаем, во мне просыпается тот самый любопытный мальчишка, каким я был в далекие годы своего обучения. Можно сказать, это спортивный интерес. Вызов! — Фридман хлопнул ладонями по столу. — Поэтому таких гостей я беру под личный контроль.
Иван нахмурился: в словах доктора была какая-то легкомысленность. Или даже цинизм. Как будто их история для него — лишь очередная загадка, которую интересно разгадывать.
— Надеюсь, при лечении моей жены вы будете немного серьезнее, — тихо сказал он.
Доктор моментально изменился в лице, словно надел новую маску:
— Еще раз повторюсь, Иван Андреевич: вы особенные, и подход к вам будет особенный. — Он наклонился чуть ближе и с нажимом добавил: — По всем вопросам — ко мне или к моей помощнице, Вере Дмитриевне. Она уже подходила к вам в приемной. — Затем резко выпрямился, снова улыбнулся: — А теперь, если позволите, я осмотрю Людмилу Михайловну, и мы разместим ее в реабилитации. Там прекрасный вид на озеро, свежий воздух — все, что способствует восстановлению. Ее вещи оставьте в коридоре, их заберут. Вера Дмитриевна заполнит документы и покажет вам, где можно остановиться.
— Остановиться?
— Конечно. Вашей жене будет легче, если кто-то из родных будет рядом, когда она придет в себя. Для таких случаев мы размещаем у себя в реабилитации сопровождение. Места всем хватит, не переживайте.
— Мы рассчитывали на совсем другое, — Иван оглядел кабинет. — И оставаться я не планировал, но теперь... эта идея кажется мне не такой уж плохой. — Он задумался — пожалуй, это даже правильно: если быть рядом, все будет под контролем. — Единственное у меня с собой нет вещей.
— Можете попросить кого-нибудь привезти. В крайнем случае, наши сотрудники заедут за ними.
— Нет, спасибо. Я сам.
— Прекрасно.
Фридман выглядел напряженным. Иван повернулся к Миле, провел ладонью по ее щеке, нежно поцеловал в лоб:
— Я скоро буду, совушка.
Когда он уже выходил, Фридман его окликнул:
— Иван Андреевич…
Иван обернулся. Доктор будто светился. В прямом смысле — свет вышел из него, собрался в одну яркую точку над головой и погас. Иван моргнул, отгоняя наваждение.
— Спасибо за то, что были честны и открыты со мной. Я ценю ваше доверие, и мы не подведем вас. — Доктор говорил серьезно, даже слишком. — Ваша жена будет здорова, — твердо добавил он. — Я вам обещаю.
Иван кивнул:
— Спасибо.
Ему внезапно стало не по себе. Он вышел из кабинета, ощущая, как с каждым шагом напряжение отпускает.
Через пару минут в смотровую влетела Вера Дмитриевна.
— Он сказал, что за вещами! — воскликнула она. — Какими вещами, Амит Львович? Что за ерунду вы тут устроили?
Фридман невозмутимо откинулся на спинку стула:
— Дорогуша, у нас тут гости, — он указал на Милу. — И, по-моему, повода для беспокойства нет.
— Вы забыли, кто он?
Доктор усмехнулся:
— Вот я-то как раз и помню это, моя хорошая. Иван Андреевич уже оценил обстановку и отметил несоответствие увиденного с ожидаемым. Тут мы никуда не денемся. Это значит, что у нас есть два пути: либо он решит замять ситуацию, либо обратится к своим связям в администрации. Все мы прекрасно знаем положение нашего нового гостя и сферу его влияния.
Он пощипал переносицу.
— Если второе — начнутся проверки. Будут задавать вопросы, куда делись бюджетные деньги. Но я уверен, что он этого делать не станет.
— Почему?
— Потому что такие, как он, обращаются за помощью лишь в крайнем случае. Но мы до этого доводить не будем, верно? Ну или, по крайней мере, когда это случится, мы будем рядом, чтобы оказать нужную помощь.
Вера Дмитриевна сжала руки в замок, вглядываясь в лицо начальника:
— Может, не стоило его тогда отпускать? Вы не думаете, что, отпустив его, вы гораздо больше проблем нам создадите?
— Успокойтесь, дорогуша!
Доктор улыбнулся, взглянул в окно:
— Он обязательно вернется. И вряд ли уже куда-то денется. Здесь он оставил самое главное. Все само решится, вот увидите, Вера Дмитриевна.
Иван ехал по разбитой дороге, ощущая странную пустоту. Он не должен покидать это место. Фридман сказал, что Мила будет здорова. Это все, чего он хотел. Но почему-то эти слова больше тревожили, чем успокаивали.
6. Место в раю
Этой ночью Иван практически не спал, его мучили кошмары. Снова тот день — мелькающие кадры, крик, панамка на дороге… Потом он видел свою жизнь после катастрофы, однако в ней не Мила теряет рассудок, а он. Он сидит в коляске в темной комнате, взгляд становится пустым, и жизнь уходит из него. Он проваливается в пустой колодец безжизненного взгляда и оказывается в клетке, откуда ему уже никогда не выбраться, где нет ничего кроме всепоглощающего чувства вины, нестерпимой скорби и ужасных мук, от которых хочется разорвать кожу на груди и выломать себе ребра…
На рассвете он вернулся в больницу с вещами. В регистратуре его встретила Вера Дмитриевна. Она сказала, что доктор Фридман занят и не сможет уделить ему время. Говорила холодно, но в глазах читалось что-то странное. Облегчение? Или, наоборот, разочарование?
По ее указанию в приемную зашел санитар — крепкий бритый мужик в помятом халате, больше похожий на гопника, чем на медработника, — безразличное лицо, тяжелый взгляд. Он молча кивнул, приглашая Ивана идти за ним.
За порогом приемной в нос ударил все тот же противный запах. За смотровыми и кабинетами врачей они свернули налево — в сторону реабилитационного отделения. Стеклянная дверь была не заперта. Здесь пахло лучше, но все равно приходилось терпеть запах стерильного запустения.
Вдоль коридора шли помещения: справа столовая, из кухни тянуло дешевой стряпней. Столы были практически пустые, за ними сидело всего несколько человек. Другие молча брали подносы и уносили еду в палаты. Слева была библиотека и компьютерная комната, оттуда доносились тихие голоса. В самом коридоре стояли лавочки, на которых боязливо обжимались пациенты. Завидев Ивана, они тут же отстранились друг от друга.
Коридор вывел в жилой блок. Дверь здесь была обычная, с ручкой. Двенадцать комнат, по четыре койки в каждой. Условия были не такие, как в рекламных буклетах, но и не ужасные: чисто, тепло, свой туалет в каждой палате. Из жилого блока можно было попасть в комнату для досуга. Здесь стояло несколько столов, телевизор, настольный теннис и много цветов в горшках на полу. Из игровой вела дверь на улицу, прямо на набережную озера. Еще тут был свой спортивный зал и душевые. Все выглядело очень скромно.
— Дежурный врач сейчас подойдет, жди, — буркнул санитар и удалился.
Иван шагнул в палату.
Из окна действительно открывался вид на Дальнее озеро, доктор не соврал. Стальная гладь воды отражала серое небо, а вдали торчали зубцы Каскадных гор. Если бы не больничная палата, можно было бы представить, что это база отдыха. Правда, Иван никогда не любил такой отдых: базы давно обветшали, сервис умер еще в начале девяностых, поэтому они с Милой в основном ездили с палатками. На Дальнее озеро приезжали ради природы, а не комфорта.
Было в этом что-то душевное и родное: костер, палатка, простая еда. Вокруг зеленый лес, скалы и озеро, полное рыбы. Ни один отель не мог дать Ивану и Миле того ощущения свободы и покоя, которое они находили наедине с природой.
Мила спала. На вид — спокойная, умиротворенная. Она уже была переодета в больничную одежду, а вещей, что Иван привез, нигде не было. Исчезли книги, которые он читал ей по вечерам. Пропали подарки и записки учеников, даже шоколадка Феди. Осталась только их фотография в тумбочке.
Иван напрягся: все выглядело слишком… правильно. Это не вязалось с тем, что он видел в приемной.
«Может, нам и вправду повезло?» — подумал он. Ему хотелось верить в это. Надо гнать дурные мысли. Хорошо, что Кириллыч его уговорил.
Он сел рядом с кроватью, взял Милу за руку:
— Здравствуй, совушка. Это я.
Мила открыла глаза и посмотрела на него.
Иван застыл. Сердце заколотилось так, что отдало в виски. Она увидела его. Последний год она не реагировала ни на что — ни на звуки, ни на прикосновения, ни на него. А теперь…
Лицо ее не изменилось, оно было таким же пустым и отстраненным, но глаза… В глазах было что-то другое — они ожили.
Иван стиснул пальцы: а вдруг… вдруг это работает?!
— Мила, ты слышишь меня? Это я, Иван. Я здесь! Боже, как же я рад, что ты слышишь! Как ты? Скажи мне хоть что-нибудь…
Мила смотрела на него. Не просто перед собой, не в пустоту, а прямо на него. У Ивана перехватило дыхание. Он не знал, сколько они так смотрели друг на друга, но за это время в голове у него пронеслось все — последние полтора года, бесконечные попытки достучаться до нее, ее пустой взгляд, ее молчание… А теперь — вот оно: она здесь, она его видит.
— Она тебе не ответит, — раздался холодный женский голос.
Иван дернулся. Позади стояла высокая костлявая женщина в очках на тонкой цепочке, со снисходительной усталостью на лице.
— А вы кто? — настороженно спросил он.
— Елена Григорьевна, дежурный врач отделения, — отрезала она, но тут же чуть замялась.
— Иван…
— Да знаю я, знаю, — перебила его Елена Григорьевна и раздраженно фыркнула: — Не стоит так наседать на супругу. Она толком не проснулась, а ты уже закидал ее вопросами.
— Но вы видели?! Она на меня посмотрела. Она больше года не смотрела мне в глаза! Что вы сделали? Прошел всего день.
— А чего ты ожидал? — Елена Григорьевна насмешливо покачала головой. — Мы тут вообще-то работаем, а не ерундой страдаем, как городские врачи, называющие себя психиатрами.
— Что с ней?
— Не мне ставить диагнозы. Я фиксирую изменения, слежу за состоянием гостей, оказываю неотложную помощь. У меня таких, как твоя супруга, человек сорок. И есть куда хуже. Поверь, ее положение не самое плачевное. У нас тут не так много рук, так что не создавай нам лишней работы.
Она подошла к Миле, проверила рефлексы, послушала дыхание, записала что-то в карточку.
— За курс лечения отвечает доктор Фридман. Тебе лучше поговорить с ним.
— Когда он будет?
— Я тебе не секретарь. Завтра. — Она убрала карточку, смерила Ивана холодным взглядом: — Долго здесь не засиживайся, прогулка заканчивается. Скоро вернуться остальные пациентки, они не очень любят гостей. Не стоит тревожить и без того беспокойных людей. К тому же, Людмиле Михайловне нужен покой. Вечером у нее процедуры. У тебя не больше часа.
— Понял.
— Палату свою найдешь или позвать Игоря?
— Спасибо, разберусь.
Она развернулась и вышла, даже не попрощавшись.
Весь последующий час Иван не сводил глаз с Милы. Он держал ее за руку, ощущая слабое тепло ее ладони. Ему казалось, что она чуть заметно сжимает его пальцы. Или ему это чудилось?
Он представлял, как они вместе уедут куда-то далеко, в настоящее путешествие. Не в очередную лечебницу, а в теплые места, где можно будет просто жить — без боли, без страха.
Когда настало время уходить, он не сразу смог оторваться. Медленно отпустил ее, провел рукой по щеке:
— Я скоро вернусь, совушка.
Мила медленно моргнула. Иван удержался, чтобы не сказать ничего лишнего, развернулся и вышел.
В коридоре его ждал другой санитар:
— Иван Андреевич, давай провожу до палаты и вкратце расскажу, что тут и где.
— А вы кто?
— Хм... — санитар понимающе кивнул. — Дмитрий Валентинович. Зови меня Дима. — Санитар выглядел по-человечески, не как тот гопник. Улыбка была усталой и не злобной. — К остальным лучше обращайся по имени и отчеству. Тут так принято.
— Как скажешь.
— А вещи лучше дай мне, — он кивнул на сумку Ивана. — Сюда со своими нельзя.
— Какие-то особые запреты?
— Да почти на все, — Дима пожал плечами. — Телефоны, шнурки, ручки, линейки, драгоценности... Но ты не переживай, я о твоих вещах позабочусь, ничего не пропадет. Другие не так серьезно к этому относятся, так что может что-то пропасть.
— Линейки?
— Не спрашивай…
Иван хмыкнул и отдал ему сумку.
— Пойдем, — Дима закинул ее на плечо и двинулся вперед. — Это реабилитация. Пожалуй, лучшее место в «Святом Валентине».
— Серьезно?
— Увидишь. Здешним крупно повезло. Тут можно свободно ходить в библиотеку, брать еду из столовой, выходить на прогулку. Главное, предупредить Елену Григорьевну. На ночь отделение закрывают на ключ, но в остальное время никто тебя тут не держит под замком.
— Звучит не так уж плохо.
— Да. И целая пачка сигарет в день.
— Я не курю.
— Советую брать, когда будут давать.
— Зачем?
— Облегчает жизнь. — Санитар криво усмехнулся. — Обслуживающего персонала не хватает, а медсестры не горят желанием работать сверх нормы. Тут за сигареты делают все. Девочки убираются, стирают, моют полы. А мужики разгружают продукты, возят и моют недееспособных… даже те, кто не должен. Могут прийти из других отделений и попросить помощи.
Иван покачал головой.
— Ты называешь это «повезло»? Это же дичь какая-то. Город в курсе?
— Повезло — это мягко сказано, — ответил санитар.
— А если откажутся?
— То мы все зарастем говном. — Он остановился и посмотрел на Ивана: — Будь реалистом, друг мой. Здесь не все так плохо, как кажется.
— Да уж.
— Кому как не тебе виднее. Многие гости на четверти ставки — работают за сигареты. А кто-то так отрабатывает право оставаться в раю.
Иван почувствовал, как у него внутри холодеет. Рай, значит… Он молчал, глядя на обшарпанные стены. Все услышанное, не нравилось ему.
Они остановились у дверей зала отдыха.
— Тут гости играют в настолки, читают, смотрят телевизор. Есть теннисный стол, спортзал, отдельные душевые. Даже бассейн есть… был. Сейчас не работает. Туалеты в каждой палате свои. Неплохо да?
— Неплохо для чего? Чтобы окончательно не сойти с ума?
— Перестань, Вань. Честно, рад за тебя. Не просри свой шанс — не каждому выпадает случай попасть в реабилитацию, а не в стойло за дверями без ручек.
— Видимо, у вас тут так принято разговаривать с гостями. Ладно, я не гордый, обиды на тебя не держу. Ты мужик вроде нормальный — смотришь на них… как на людей. Другие смотрят... как-то не по-доброму.
— Тяжелый случай, — Дима похлопал Ивана по плечу. — Видишь, тут даже аквариум есть с черепахами. Пальцы главное не суй — откусят.
— А это нормально?
Иван кивнул в сторону целующихся пациентов на диване в дальнем конце зала.
— Нормально, пока другие сотрудники не видят. Я не обращаю внимания — все это знают и пользуются. Пускай себе дружатся, мне не жалко. В мою смену можно даже момент поймать.
— Момент? Для чего?
— Иван, Иван… — санитар с усмешкой покачал головой. — Сам знаешь для чего. Советую, тем более жена теперь под боком.
— Спасибо, потерплю.
— Твое дело, — Дима зевнул. — Гости у нас живут месяцами, а кто-то и годами. Где-то же им надо личную жизнь устраивать. Тут без этого не выжить. Кому они нужны, кроме друг друга?
— Несколько лет?
— Бывает и дольше.
— Отсюда вообще можно выйти?
— За двадцать лет, что я тут работаю, вышли всего четверо.
— И?
— Одна спилась и умерла. Один пропал. Лишь двое нашли себя, завели семью и работают.
— Надо менять статистику.
— Ну… все в твоих руках. — Дима криво усмехнулся и толкнул дверь крайней палаты. — Будешь тут один, как блатной. Отдыхай. Только давай без агрессии, а то блат быстро закончится.
— Да я вроде нормально себя веду. С чего мне буянить? — удивился Иван.
— Это так… дружеское предупреждение.
Палата пустая и холодная. Четыре койки, возле каждой тумба. У входа большой шкаф и стол со стульями, где можно поесть. Дверь в крошечный санузел с раковиной.
Иван захлопнул дверь, оперся на нее спиной. Все внутри кипело.
Он ходил по палате взад-вперед, как зверь в клетке. Когда-то одиночество его не пугало, он сам его выбирал. Друзей у него не было, кроме Бори. Все, кто мог себя так называть, давно перестали звать его на встречи из-за постоянных отказов, Иван к этому привык. Подружки Милы тоже давно перестали навещать их. Ему было плевать на всех, кроме Милы. Они были одни в целом мире.
Но сейчас ему было не по себе: он уже привык к тому, что Мила рядом, а теперь ее забрали. Она была, можно сказать, рядом, но в то же время — вне досягаемости. Весь мир сжался до этой комнаты.
7. Обратная сторона
Утром Иван первым делом попытался выяснить, когда появится доктор Фридман. Но у Елены Григорьевны, как и вчера, не было для Ивана хороших новостей: доктор занят, у него важные дела, на него не рассчитывайте. Навестить Милу у него тоже не выйдет, весь день расписан по минутам.
На следующий день — то же самое. И через день.
Ивана раздражало, что он не может увидеть жену. Он ругался с санитарами, спорил с Еленой Григорьевной и Верой Дмитриевной, требуя хотя бы коротких встреч в перерывах между процедурами или вечером перед отбоем. Но каждый раз находилось новое оправдание: то Мила спит после лекарств, то тихий час, то ее якобы забрали в другое отделение. Соседки Милы по палате относились к Ивану настороженно и неохотно поддерживали разговор, особенно когда он появлялся неожиданно. Вечером палату запирали, будто ему назло, и врываться туда ночью было бы совсем уж неприлично. Постепенно он устал от постоянных обещаний скорой встречи. В клинике царил бардак, и Иван махнул рукой — решил подождать и посмотреть, что будет дальше.