По ту сторону

Иван чувствовал, как увязает в этом месте. Он был здесь посторонним. Он не знал, чем себя занять, и, чтобы хоть как-то заполнить пустоту, начал наблюдать за окружающими.

Больные избегали его. Кто-то отворачивался, кто-то просто молчал, а кто-то спешил уйти, стоило ему подойти. Почему — Иван не догадывался. Он пытался разговорить людей, но те только напряженно улыбались или отмалчивались. Страх витал в воздухе.

Постепенно он начал осознавать, что реабилитационное отделение — это привилегия. Здесь не просто лечили, сюда допускали исключительно избранных, тех, кто заслужил это место. Первое же отделение было сущим адом. Пациенты, которые побывали там, старались не вспоминать об этом, возвращаться туда никто не хотел. Второе отделение было тюрьмой, из которой никого не выпускали, и про тех, кто там находился, говорили редко, а если и говорили, то шепотом.

В реабилитации же царила иллюзия нормальности. Здесь не было буйных, агрессивных или помешанных. Иван смотрел на людей и не понимал, почему они здесь? Все выглядели адекватными, будто обычные люди, которых можно встретить на улице. Позже он узнал: все, у кого не в порядке с головой, сидят в первом отделении, а во втором держат бегунков, опасных пациентов и конкретных психопатов.

Основная масса — это алкоголики и наркоманы. Иерархия здесь была четкая: алкоголики считались элитой. Санитары общались с ними на равных, закрывали глаза на мелкие нарушения, позволяли некоторые вольности. Но за это нужно было платить: гостям приходилось работать, чтобы выжить. Кто хотел заслужить расположение санитаров, мог помочь: донести кого-то до процедурного кабинета, столовой или душа, разгрузить машину с продуктами или подмыть обосравшегося деда. Сильным везло больше — за тяжелую работу они получали не сигареты, а более ценную награду — фрукты, чай, сладости. Слабым же приходилось драить полы, туалеты, стирать чужую одежду.

Сигареты были местной валютой. Теперь Иван понял, что имел в виду Дима, когда советовал брать их, даже если он не курит. Здесь сигареты имели бо́льшую ценность, чем деньги: ими можно было откупиться от работы, нанять кого-то вместо себя, обменять на услуги.

Ночами Иван плохо спал и бродил по отделению, чтобы убить время. В одну из таких ночей, проходя мимо столовой, он заметил свет. Внутри сидело несколько «элитных» пациентов, они варили чифир. Завидев Ивана, не испугались и даже не насторожились. Один молча стрельнул у него сигарету и лениво спросил:

— Чего надо? — Иван промолчал. — С санитарами у нас все схвачено, так что, брат, лучше иди, чтобы без последствий, — посоветовал он не грубо, но и не дружелюбно, просто изложил факты.

Иван понял намек и ушел.

Работу можно было не делать — никто не заставлял, не наказывал. Но если пациент постоянно отказывался работать, его переводили в первое отделение. На его место тут же находили другого — конкурс на место в раю был большим.

С непослушными поступали так же: если человек слишком много возмущался или создавал проблемы, его отправляли в первое. А если был агрессивным — сразу во второе.

Чем дольше Иван находился в реабилитации, тем больше понимал: это место держится на самих больных. Персонала катастрофически не хватало. На все отделение — один санитар, одна медсестра, две уборщицы и дежурный врач, который появлялся по расписанию. Большую часть хозяйственных дел гости брали на себя, выполняя работу вместо персонала.

Но больше всего Ивана злило другое: пациентами не просто пользовались — их нагло и цинично эксплуатировали. Иван пытался разобраться, почему все так устроено. Елена Григорьевна его игнорировала, называя вопросы глупыми. Игорь вызывал отвращение — он вел себя с людьми как садист, и Иван даже подходить к нему не хотел. Оставался один Дмитрий Валентинович. Но, по словам Елены Григорьевны, он последние дни работал в первом отделении. Для самих пациентов все происходящее не было проблемой: на любой вопрос у них была дежурная отговорка: «Чего ты хотел? Мы же в дурке!»

Однажды днем Иван застал в курилке на улице уборщицу. Она отбивалась от постояльцев, которые окружили ее плотным кольцом, стреляя сигареты. Вид у нее был тревожный, и чтобы они отвязались, она отдала им остатки — и те тут же разорвали пачку, как стая воронья. Те, кому не досталось, злобно вились вокруг счастливчиков и каркали:

— Дай затянуться…

— Ну что, жалко, что ли?..

— Покурим!..

Курили до фильтра. Пепел не стряхивали — счищали пальцами. Брошенные хабарики старики аккуратно доставали из урн и добивали последние тяжки. Иван дождался, пока толпа рассосется, подошел к уборщице и молча встал рядом, опираясь на подоконник:

— Можно?

— Сигарет больше нет, — вытирая выступившие слезы, ответила уборщица.

— Я не за сигаретами. Просто хочу поговорить.

— У меня нет времени на разговоры. Сил на работу не хватает, а тут еще ты…

— Я не задержу вас надолго. Да и помочь хотел. Вижу, вам тяжело… Совсем некому работать?

Уборщица усмехнулась — глухо, почти истерично:

— Совсем некому — это ты еще мягко сказал.

— А начальство?

Она осторожно оглянулась.

— Начальство? Начальству не до нас. И не до вас, как видишь.

— Не волнуйтесь, нас никто не услышит. Этот придурок Игорь торчит в столовой, у Елены Григорьевны вечно какие-то процедуры, — Иван повысил голос: — А Амита Львовича я уже три дня как не видел! Кроме вас — вообще никого. — Он выдохнул, пытаясь успокоиться, и посмотрел на нее, усталую, измученную, таскающую ведро по коридору с утра до вечера. — Спасибо вам за работу. Я даже представить не могу, как вам тяжело. Три дня — и ни минуты передышки.

Уборщица расслабилась, выдохнула:

— Спасибо, Вань. Не ожидала от тебя... внимательности, что ли.

— Это вам спасибо... — Иван замялся, пытаясь вспомнить имя уборщицы.

— Ну ты и шутник, — улыбнулась она. — Можно просто Люба. А я думала, это я хлорки перенюхала.

— Ах да, Люба.... Точно, — он кивнул. — А отдыхать-то когда?

— Да куда там отдыхать. Вторую неделю пашу как лошадь — ни рук, ни помощников. — Она вытерла пот со лба. — Уборщиц нет, сиделок нет. Коридоры и туалеты вообще должна убирать другая смена, но ее тоже нет. А мыть там надо три раза в день. И я тут одна. Спасибо хоть ребята помогают.

— Хорошего мало.

— Хорошего? — она хмыкнула. — Мы тут таких слов не знаем. Встаем в пять тридцать, моем коридоры и туалеты. Потом они покушают — опять коридоры и туалеты. Вечером, пока гуляют, — снова коридоры и туалеты. А еще генералка раз в день.

— Генералка?

— Дают три-четыре палаты, и я убиваю на них три-четыре часа. И это не просто полы протереть — надо залить химией, оставить на час, потом смывать. После кварцевать, проветривать. А нас всего двое. Когда тут отдыхать? — она махнула рукой. — Нам еще и памперсы менять.

— Не переживайте, я свой уже поменял, — попытался разрядить обстановку Иван, но голос предательски дрогнул.

Люба не обратила внимания:

— Это я про первый корпус. Тут я, можно сказать, отдыхаю: под себя мало кто гадит. И люди понимающие.

— Хочется в это верить.

— Если бы не вы, мальчики... — Люба прикрыла глаза. — Подержать, подмыть — мы вдвоем бы точно не справились. — Она посмотрела на подоконники. — Эти вот подоконники мы бы и чаще терли, была бы такая возможность. Но сил и времени хватает всего на три раза. Мы бы очень хотели, чтобы чистота тут была как дома. Порой ребята разбредутся по подоконникам и курят каждый у своего. Мы им говорим: «Курите в одном месте, чужой труд уважать надо». А им хоть бы что. Бывает, гоняем их тут тряпками. Это, конечно, неправильно — люди больные, мы все понимаем. Им бы внимания больше уделить, по-человечески поговорить, но когда нам этим заниматься, все время на уборку уходит. Еще белье это… Само себя оно не разберет, а должно быть все аккуратно, простыня к простыне. Нас же за это спрашивают потом.

— Я поговорю с ребятами, чтобы срач не устраивали.

— Да толку-то! — Люба пнула ведро со шваброй. — Заставляют красить швабры, тряпки. Подписывать каждую, чтобы, не дай бог, тряпка из одного отделения не оказалась в другом. Или, хуже того, не пропала.

— Тряпка? — Иван поднял брови.

— Да, тряпка, Вань. Каждую вахту начинаем с покраски швабр и тряпок. Ты что думаешь, нам краску на это выделяют? Хрен там — носим свою из дома, потому что медсестра придет и проверит. А если не подписана или хоть одна буква стерта, медсестра все зафиксирует, а нас потом оштрафуют. Так мы их постоянно подкрашиваем, — она грустно рассмеялась. — Тут еще заставили какие-то заплатки на них пришить и записи делать ручкой после каждой уборки. А толку то… Ее намочишь — и все стерлось. И когда писать то — она вечно мокрая, мы все время на уборке. А если не напишешь — штраф. — Она сжала пальцы на швабре. — Ладно бы краска. Но средства тоже из дома носим. Местное, что выдают, не оттирает. Не ототрешь — что думаешь?..

— Понятно — опять штраф, — покачал головой Иван.

— Вот-вот! Боимся, Вань, всего.

— Как и все пациенты.

— У медсестры есть листочек. Как генералку сделаем, ее надо звать, чтобы она приняла работу и поставила отметку. А проверяет все — каждый угол, каждую щель. Отодвигает койки, шкафы, карнизы, подоконники, пальцем водит по всем поверхностям. — Люба усмехнулась: — Сейчас вот случай был… Убралась, пошла за сестрой, возвращаемся, а на подоконнике уже сидит парнишка, чего-то там жует. Не уследишь же за всеми! Сколько раз просила их есть в столовой — нет, тащат по палатам. — Она пожала плечами: — Мне нетрудно было бы протереть за ним, честное слово. Но сестра посмотрела, увидела крошки — и не подписала. А без подписи — штраф.

— Сколько?

— Две тысячи за каждую генеральную уборку. С каждой из нас. Это очень много, у меня зарплата пятнадцать, — Люба быстро смахнула слезы. — Выбежала дух перевести, да и то времени плакать нету — сейчас опять идти мыть. — Она прикрыла глаза.

— Неужели с этим вообще ничего нельзя сделать?! — возмутился Иван.

— А что тут сделаешь? — Люба нервно рассмеялась. — У меня дети, Вань. А у Иры, помимо дочки, еще ипотека. С нее в прошлом месяце списали шесть тысяч. — Люба сжала пальцы на дужке ведра. — Приказ какой-то пришел, ничего не объяснили. Генералки все были приняты, но что-то пересчитали — и штраф. Понимаю за дело бы, а тут-то за что? Я на нервах три кило скинула. Парнишки еще все болели, осень же. Все-все терли, я тебе клянусь. И тут такое… Если бы всего тысячу сняли, я бы еще поняла, но половина зарплаты?

— Ну и изверги... — Иван сжал кулаки.

— Про отпуск я вообще молчу. Досрочной пенсии за вредность у нас нет. Потому что мы не медработники, — она опять усмехнулась. — Мне еще год до пенсии по вредности оставался, а теперь — хрен тебе, Люба. Мы с девчонками даже в суд ходили.

— И что?

— Категорическое «нет». Даже слушать не стали. — Она зло вытерла руки о халат. — Подставного типа из трудовой инспекции привезли, он в кабинете у Амита Львовича посидел, похохотали там, да и все. Даже по отделению не прошелся. — Она тихо рассмеялась: — Вредность убрали, отпуск не дают, штрафы конские. Мы потом к своей сестре в городе на осмотр ходили, у нас у всех горло в язвах, хлоркой сожженное. А она на нас смотрит: «Вы там чем занимаетесь вообще?! Вам не работать, вам лечиться пора!» — Люба пожала плечами: — А что мы ей ответим?

Иван посмотрел на нее с сочувствием:

— Почему не уйдете, раз все так плохо?

— А куда, Вань? Какие варианты? Муж бросил, одна с детьми. В городе либо пить, либо тут, либо в море. Где я, а где море? А пить я не могу, — она поправила косынку, — у меня дети. — Посмотрела на Ивана и улыбнулась краешком губ: — Заболтал ты меня.

— Мила поправится, мы выйдем отсюда — и я пойду к губернатору. Разворошим этот клоповник. Чтобы вам и персонала больше выделили, и штрафы отменили. Он мне должен. — Она удивленно посмотрела на него. — Я заставлю их шевелиться!

— Наивный ты, Вань, — Люба покачала головой. — Выйти отсюда — еще та задачка. А стучаться в эти кабинеты — так вообще занятие бессмысленное. — Она посмотрела на заходящее солнце. — Где они, а где мы?.. — Потом натянула перчатки и развернулась к двери: — Ладно, я побежала. А ты тут не засиживайся. Уже холодно и темно.

Иван смотрел ей вслед и понимал: если даже сотрудники здесь в ловушке, то что ждет его и Милу? Мысль была невыносимой. Казалось, стены клиники вот-вот обрушатся на него.

8. Родственники

Так прошла неделя. Каждый день Иван приходил в палату Милы, но не находил ее на месте. Елена Григорьевна каждый раз находила новое оправдание, будто Мила на особых процедурах под руководством Амита Львовича, и всячески старалась его успокоить, тем самым сильнее раздражала.

Он приходил в разное время, но все равно не мог застать любимую, и с каждым днем его терпение таяло. Доктора Фридмана тоже не было. В приемной Вера Дмитриевна кормила его завтраками, повторяя одно и то же: «Если понадобитесь, Амит Львович сам вас позовет. А пока нечего носиться по клинике и мешать людям работать». Мириться с этим бардаком становилось все труднее.

Чтобы хоть как-то занять себя, Иван стал помогать Любе с уборкой палат. На тяжелые работы, вроде переноски пациентов или разгрузки, его не звали, но делать все равно было нечего. Он вызвался добровольно и старался не подводить уборщиц. Люба была удивлена и не раз говорила, что не ожидала такого от него.

Однажды, убираясь у себя в палате, Иван нашел за кроватью мятую записку с аккуратным детским почерком, явно девичьим: «Я жду тебя. Скорее приходи». Иван решил, что это одна из записок учеников Милы — выпала из вещей, когда их забирали. Он долго смотрел на листок, потом положил обратно в тумбочку и не стал придавать этому значения.

Кроме Ивана с уборкой помогал еще один гость — Егор. Он оказался первым, кто не побоялся заговорить с Иваном. Более того, рассказал свою историю, после которой Иван еще сильнее разочаровался в людях.

Егор был младше, лет двадцати пяти. В лечебнице он жил уже два года, до этого подрабатывал грузчиком в порту и учился в местном строительном техникуме. Еще в школе у него умерла мать. Отец долго переживал, потом запил, через несколько лет не стало и его. Егор переехал к бабушке, в ее старую трехкомнатную квартиру. А когда ему исполнилось двадцать, умерла и бабушка. Он остался с двумя квартирами, родительской и бабушкиной, но ненадолго. У него была тетя — сестра его матери, занимавшаяся недвижимостью. Когда он оказался один, она попросила о помощи — переписать его долю в родительской квартире на свою дочь, чтобы та смогла оформить ипотеку с залогом на долю. «Просто формальность, чтобы помочь родным», — говорила она. Егор согласился — он знал родню с детства, не видел в этом подвоха.

Потом нужно было сделать ремонт в родительской квартире. Тетя помогла продать бабушкину трешку, а на оставшиеся деньги предложила купить участок с дачей. Позже она уговорила его продать и дачу. Затем придумала сложную схему с разменом родительской квартиры — чтобы в итоге получилось две: для Егора и для ее дочери. Он опять был не против.

Егор плохо разбирался в этом всем, к тому же, пока шли все эти сделки, его жизнь покатилась под откос: потеряв всех близких, он сломался, начал пить, курить, потом нюхать. Дальше понеслось по наклонной: хулиганство, порча чужого имущества, мелкие кражи. В конце концов под веществами у него случились галлюцинации, и он решил, что все это реально. Так и попал в психушку в первый раз.

Его выпустили, но через несколько месяцев все повторилось: опять начала мерещиться всякая нечисть. На этот раз в лечебнице ему поставили диагноз — шизофрения, положили в первое отделение. Дежурный врач, осмотрев его, порекомендовал тете лишить Егора дееспособности и оставить в клинике. Так она и поступила, и проблемный племянник исчез из ее жизни, а его недвижимость перешла к ней. Когда Егор окончательно пришел в себя, было уже поздно. Тетя навещала его еще пару раз, но за последний год не приезжала вовсе.

С переводом в реабилитацию галлюцинации исчезли: он был совершенно нормальным парнем, просто нервная система после всего этого оказалась подорвана. Лекарства ему назначали скорее для профилактики, но он продолжал их принимать.

Елена Григорьевна была не согласна с его диагнозом, но пересматривать его пока не спешила. Теперь Егор судился с тетей, а это проще было делать в статусе недееспособного: во-первых, ему не нужно было тратиться на адвоката — клиника, как опекун, обязана была защищать его интересы; во-вторых, самой клинике было выгодно выиграть дело, ведь именно опекун распоряжается имуществом подопечного. А цена вопроса — две квартиры.

Тем временем в «Святом Валентине» он — как символично! — нашел свою вторую половинку.

Галя жила здесь пятнадцать лет. Когда-то она тоже потеряла все, угодила в лечебницу, а потом лишилась и всех прав, когда ее тоже признали недееспособной. Уже в клинике она забеременела, но ребенка потеряла. Срок был ранний, и врачи обошлись выскабливанием — без стерилизации, как, бывало, с другими.

Егор и Галя мечтали выиграть суд, выйти отсюда и купить себе дачу. Просто жить спокойно, растить сад, ни от кого не зависеть.

— Тут есть еще один парень со схожей судьбой, — как-то сказал Егор, — Костя Дорофеев. Вундеркинд, всех в шахматы обыгрывает, башковитый, толковый… Тоже потерял всех родных и угодил сюда.

Косте не было и восемнадцати, когда он попал сюда. Родственников у него не осталось, зато была квартира в столице — наследство от дедушки. Долго она у него не задержалась.

В лечебнице его быстро лишили прав. На суд отправили под таблетками — у парня зуб на зуб не попадал. Адвоката ему не предоставили, это было не в интересах клиники. Слово сказать не дали, просто объявили о новом статусе и отправили обратно, дожидаться перевода в ПНИ.

После опекуном автоматически стала лечебница, она же распоряжалась всем имуществом больного. И где теперь квартира Кости — никто не знал.

Иван не отставал от Егора — ему хотелось понять, как близкие могут бросать родных в таких местах. Егор рассказал ему еще одну историю:

— Родня — это еще цветочки. Чужие такие вещи творят, что трудно поверить. Есть у нас в первом отделении один парень. Его из палаты вывозят раз в неделю, я часто помогаю с ним. Когда его привезли, имени никто не знал, сестры прозвали его Петькой. Много лет назад какие-то уроды оставили его под дверью клиники. Санитары говорили, то ли его украли младенцем, то ли купили у алкашей, — точно уже никто не скажет. Но одно известно: еще в младенчестве ему переломали оба колена, чтобы не мог ходить, и левый локоть — оставили только одну руку, чтобы есть, подтираться и просить милостыню для своих хозяев. Приезжие часто практиковали такое людоедство. Так Петька и зарабатывал им деньги. Но дети быстро растут, и он перестал вызывать жалость, с него уже нечего было взять. Вот и избавились от него. С тех пор он молчит и ни на что не реагирует. Как после такого крыша не поедет?..

После этой истории Иван больше ни у кого не спрашивал, как они здесь оказались. Он даже пожалел, что выпытывал у Егора информацию о других гостях — если бы он ничего этого не знал, ему было бы легче: избыток правды наполняет сердце грустью, а разум — безумием.

Он все чаще спрашивал себя, правильно ли он поступил, привезя Милу сюда. Чем он лучше тех монстров, кто бросил здесь своих близких ради собственного удобства?

Егор пытался успокоить его:

— Ты ведь не такой. Ты здесь не по принуждению, ты единственный сопровождающий среди пациентов. Это совсем другое.

Но Ивану казалось, что стены лечебницы сжимаются. Он хотел выбраться отсюда как можно скорее — взять Милу и уехать. Хоть на день, хоть на час. Просто вдохнуть свежий воздух.

9. Чудо

На следующий день, еще до завтрака, в палату к Ивану зашла Вера Дмитриевна и объявила, что доктор Фридман ждет его у себя. Иван не стал дослушивать — сорвался с места и вылетел в коридор.

— Иван Андреевич, вот вы где! — Фридман встретил его с неизменным воодушевлением. — Я ждал вас. Заходите, заходите!

— Здравствуйте, доктор. Вас, оказывается, тяжело поймать. Я уже неделю тут живу, а вас нет, новостей от Милы тоже нет…

— Ах, Иван Андреевич, работы невпроворот! В этом году особенно много беспокойных гостей. Но вас я не забывал ни на минуту. Вы ведь особенный случай! — он улыбнулся, жестом приглашая Ивана сесть.

— Я просто сильно переживал. Как там Мила?

— Великолепно! Просто умница. Мы проделали большую работу, и она справляется прекрасно. Пока рано делать выводы, но прогресс уже налицо. Думаю, еще пара сеансов терапии, и мы сможем точно определить, что именно с ней происходит. — Улыбка на лице доктора угасла, голос стал серьезнее: — Об этом я как раз и хотел с вами поговорить.

— Конечно. О какой терапии идет речь?

— Объясню на пальцах, без медицинских терминов. Сознание вашей супруги заблокировано. Она сама, специально или нет, спрятала его так глубоко, что обычными методами нам туда не добраться. Это не просто расстройство восприятия — ее разум полностью отрезан от реальности. Это защитный механизм мозга, который срабатывает при сильнейшем стрессе. — Фридман внимательно посмотрел на Ивана, словно оценивая, готов ли он услышать правду. — Подобные состояния могут быть связаны с разными психическими расстройствами — легко ошибиться, если не знать наверняка. Но будем надеяться, что это лишь клиническая депрессия — с ней мы справимся без труда. Но чтобы докопаться до сути, нам нужно достучаться до ее сознания. Обычные методы тут бессильны. Вы и сами это знаете — ведь уже испробовали их все.

Иван молчал, переваривая услышанное.

— Помимо тех медицинских документов, что вы нам передали, я еще дополнительно навел справки. Теперь у меня полная картина, и я вижу, какой путь нам нужно выбрать. В нашей клинике мы применяем особую методику. Она безопасна, не требует хирургического вмешательства: лекарства на натуральной основе и адаптированный психоанализ — никаких радикальных мер, но результаты впечатляющие.

— А других, более проверенных методов нет? Может, ваши коллеги что-то упустили?

— Боюсь, что нет. Я лично знаком с большинством специалистов, к которым вы обращались, и могу заверить — они сделали все возможное. Вероятно, у вас сложилось иное впечатление, но это не их вина. Просто традиционные методы бессильны в подобных случаях. — Фридман слегка наклонился вперед, делая акцент на последних словах: — Так что у нас два пути, Иван Андреевич: либо мы продолжаем топтаться на месте и тратим драгоценное время, либо попробуем что-то новое. Вы ничем не рискуете — эта терапия уже помогла многим нашим гостям… И я уверен, что поможет и вашей супруге.

Доктор Фридман был убедителен. Его слова звучали обнадеживающе, даже слишком. Ивану хотелось ухватиться за эту надежду — ведь они с Милой перепробовали все... Трудно было поверить в такую удачу, что дело действительно сдвинется с места. Но главным был не вопрос доверия, а время: его у Милы оставалось все меньше, и Иван это чувствовал.

— Я взял на себя смелость, — продолжал Фридман, — и провел сеанс психоанализа в сочетании с небольшим количеством лекарства. Результат получился очень любопытным. Думаю, вам лучше увидеть все своими глазами. Пройдемте к Людмиле, не будем заставлять ее ждать.

Не дав Ивану и слова вставить, Фридман рывком открыл дверь и устремился по коридору. Он двигался так быстро, словно сам не мог дождаться встречи. Откуда-то нарисовался громила Игорь. Иван бросил ему короткое «привет», но санитар лишь хмыкнул себе под нос, словно даже это было для него чрезмерным усилием.

Возле ординаторской стояла Елена Григорьевна. Она сдержанно кивнула Фридману, но когда ее взгляд скользнул по Ивану, в нем не было ни капли приветливости — только привычное раздражение, будто он мешал ей работать.

У палаты Милы Фридман наконец остановился и с легкой улыбкой приоткрыл перед Иваном дверь:

— Прошу вас, Иван Андреевич!

Сердце у Ивана заколотилось, кровь прилила к вискам: к чему эта суета, показушность? Что он должен там увидеть? Не в силах больше ждать, он распахнул дверь — и замер.