- -
- 100%
- +
Есть один рассказ Гунтера, который мы не побоимся привести целиком перед глазами читателя: в нём монах-паломник показывает нам аббата Мартина, героя своей хроники, грабящего святые реликвии Византии, чтобы и он получил свою долю добычи Греческой империи. Вот перевод этого рассказа:
«Пока победители грабили город, которым право войны сделало их хозяевами, аббат Мартин также подумал о своей добыче и, чтобы не остаться с пустыми карманами, в то время как все остальные обогащались, решил обратить свои освящённые руки к грабежу. Но, считая недостойным себя похищать мирские вещи, он задумал присвоить реликвии святых, которых, как он знал, в Константинополе было великое множество. Он взял с собой капеллана и, движимый каким-то сильным предчувствием, отправился в церковь, которую особенно почитали, потому что там была погребена мать знаменитого императора Мануила. Там хранили большие сокровища и драгоценные реликвии, перенесённые из соседних церквей и монастырей в напрасной надежде, что здесь они будут в большей безопасности. Наши узнали об этом обстоятельстве ещё до штурма города от тех греков, которых оттуда изгнали. Пока крестоносцы толпами врывались в эту церковь и со всех сторон уносили золото, серебро и найденные драгоценности, аббат Мартин, полагая недостойным совершать святотатство, если оно не ради святынь, проник в скрытое место, где религия, казалось, обещала ему то, чего он больше всего желал. Там он нашёл красивого старца с длинной белой бородой; это был священник, но по одежде очень отличавшийся от наших. Аббат, приняв его за мирянина, сказал ему спокойным видом, но страшным голосом: „Вероломный старик, покажи мне драгоценные реликвии, которые ты хранишь, или готовься к смерти“. Старик, больше испугавшийся тона, чем слов, которых не понял, попытался смягчить аббата, произнеся с мольбой несколько латинских слов. Тогда аббат на том же языке объяснил, чего от него требует. Старик, по виду и одежде аббата рассудив, что монах будет больше бояться и уважать святые реликвии, чем миряне, которые, быть может, осквернили бы их окровавленными руками, открыл железный сундук и показал сокровище, которое аббат Мартин ценил выше всех богатств Греции. При этом зрелище аббат тотчас жадно погрузил руки в сундук и наполнил священной кражей полы своей одежды и одежды сопровождавшего его капеллана. Оба, ловко скрыв драгоценные реликвии, быстро вышли из церкви и направились к своим кораблям. Те, кто знал и любил аббата, увидев его, спросили, какую добычу он только что захватил. Мартин радостно ответил: „Всё для нас идёт хорошо“, на что они ответили: „Deo gratias“. Но аббат, не терпевший никакой задержки, поспешно взошёл на свой корабль и спрятал в своей маленькой каюте обетную добычу своей экспедиции, ожидая, пока стихнут смятение и шум, наполнявшие город. Три дня он провёл в этой каюте, отдаваясь всей пламенности своего благочестия; никто не знал тайны, кроме капеллана и старика, передавшего ему реликвии. Последний увидел в Мартине человека благожелательного и великодушного и довольно близко к нему привязался. Он приготовил аббату приличный и удобный дом возле одной из городских церквей, вполне соответствовавший его положению. Когда смятение в Константинополе улеглось, аббат, нагруженный драгоценной добычей, вместе с капелланом перебрался в предназначенное ему жилище; там он провёл лето, беспрестанно целуя свои священные реликвии. Он почитал их с тайной, но весьма живой любовью, а жар внутреннего благочестия заменял ему то, чего недоставало внешнему почитанию. Несколько причин побудили аббата продлить пребывание в городе. Он узнал, что перемирие, нарушенное сарацинами, было возобновлено; кроме того, морское плавание было недостаточно безопасно среди столь больших перемен в делах; его удерживала также любовь к товарищам по паломничеству; наконец, он ожидал, пока определится судьба города и империи, чтобы сообщить об этом тем, кто его послал».
Аббат Генэ, отвечая Вольтеру, хотел снять с латинян упрёк в разграблении благочестивых сокровищ константинопольских церквей; это доказывает, что автор «Писем некоторых евреев» не был знаком с хроникой Гунтера. Хорошо заметить, что благочестие христиан к реликвиям не было совершенно бескорыстным; святые останки апостола или мученика являлись для церкви источником хороших доходов, и история может сказать, что среди завоевателей императорского города аббат Мартин, нагруженный реликвиями, оказался не из тех, кому досталось меньше всего.
Мы могли бы вовсе не говорить о Никите, потому что он хорошо известен; но наша задача здесь — указать все источники, из которых может черпать писатель, желающий восстановить историю этой эпохи. Никита является естественным дополнением Виллардуэна; следует читать Никиту, чтобы знать всё, что происходило внутри захваченной греческой столицы, чтобы иметь возможность судить о поведении победителей и узнать мнение покорённого народа о своих новых господах. Факты изобилуют в анналах Никиты Хониата; обе осады Константинополя рассказаны с подробностями, проясняющими повествование маршала Шампани; три пожара столицы, бесчинства, которыми латиняне запятнали свою победу, характер греческих императоров и облик их двора, постыдная трусость и мятежный дух греческого народа — всё, что помогает узнать события и внутренние чувства народов, выведенных на сцену, изображено чертами иногда весьма острыми. Общая беспристрастность отличает повествование Никиты; временами память о несчастьях империи и собственных несчастьях могла ожесточить его дух, но следует сказать, что любовь к истине никогда не перестаёт одушевлять историка.
Вот несколько любопытных черт из рассказа Никиты: «Молодой Алексей, — говорит он, — проводил целые дни и ночи за играми в лагере итальянцев. Особенно презирали его греки за наглую фамильярность, которую позволяли себе с ним крестоносцы; часто венецианцы дерзали срывать с его головы диадему, украшенную золотом и драгоценными камнями, и надевать её на себя, а Алексею вместо неё надевали шерстяную шапку по обычаю своей страны». Говоря о старом императоре Исааке, греческий хронист выражается так: «Исаак льстил себя надеждой, что вновь обретёт зрение, исцелится от подагры и, подобно змее, меняющей кожу, начнёт новую жизнь, полную силы и здоровья; отвратительные монахи с длинными бородами, которые, к собственному стыду, носили одежду, любимую Богом, теснились за его столом и, набив желудки самыми крупными рыбами и самыми изысканными винами, кормили его воображаемыми обещаниями; целуя его руки, почти парализованные болями подагры, они уверяли его, что однажды он чудесным образом выздоровеет». Ничто так не характерно, как развлечения и весёлые маскарады латинян после победы: «Крестоносцы, — говорит Никита, — надевали не по нужде, а чтобы выставить на посмешище, расписные одежды, обычный костюм греков; они надевали наши полотняные головные уборы на головы своих лошадей и привязывали им на шею шнуры, которые по нашему обычаю должны свисать сзади; некоторые держали в руках бумагу, чернила и письменные принадлежности, чтобы издеваться над нами, словно мы были лишь плохими писцами или простыми переписчиками. Они целые дни проводили за столом; одни наслаждались изысканными блюдами, другие, согласно обычаю своей страны, ели лишь варёную говядину и солёную свинину, чеснок, муку, бобы и очень острый соус». Известна речь Никиты Хониата о памятниках, уничтоженных или изуродованных крестоносцами; эта речь, столь драгоценная для истории искусств, переводилась и печаталась много раз, и мы можем не останавливаться на ней.
Narratio Nicetæ Choniatæ de Statuis, cap. etc. Imperium orientale, tome I, pars tertia, p. 107 et suiv.
Среди других греческих хронистов Акрополит, Пахимер и Никифор Григора могут быть полезно прочитаны для знакомства с событиями от основания Французской империи до её окончательного падения; из латинских авторов для тех же эпох мы имеем Альберика из Труа-Фонтен, Ришара Сен-Жерменского, Матвея Парижского, Годфруа-Монаха; не следует забывать и письма пап Иннокентия III, Гонория III, Григория IX — подлинные исторические памятники, драгоценные архивы, в которых мы находим факты, которых тщетно искали бы в других местах. Филипп де Муск, епископ Турне, составил историю французскими стихами, начинающуюся с похищения Елены Парисом и продолжающуюся до 1210 года; Дюканж извлёк из этой старой поэмы всё, что имеет хоть какое-то отношение к Французской империи Константинополя. Хроника Филиппа де Муска не имеет никакого значения как историческое произведение; это одно из первых сочинений, написанных французскими стихами, что делает его литературной редкостью и ничем более. Поэтому мы сочли бесполезным помещать Филиппа де Муска вслед за Виллардуэном. Совсем иное, несравненно более интересное и историческое произведение — «Хроника Мореи» греческими стихами, впервые переведённая и изданная господином Бюшоном; безымянный автор этой хроники является лучшим проводником во всём, что касается утверждения французов в Морее. Материалов не недоставало бы тому, кто пожелал бы восстановить историю Французской империи Востока, и эта история была бы героической и удивительной; пока многочисленные документы, указанные выше, не будут собраны и слиты в единое повествование пером писателя, достойного столь благородной задачи, придётся довольствоваться трудом Дюканжа; «История Константинопольской империи при французских императорах», труд критический и учёный, всегда будет цитироваться с похвалой, хотя ему можно поставить в упрёк недостаток метода и большую сухость.
Нам остаётся сказать несколько слов об Анри де Валансьенне, мемуары которого следуют далее; неизвестно, почему дом Бриаль мог сказать, что эти мемуары, по-видимому, не принадлежат современнику событий. Анри де Валансьенн часто говорит как очевидец, и сам в прологе сообщает, что «видел собственными глазами все совершившиеся там деяния и знал все советы знатных людей и баронов». Нравы, страсти, благочестивые обычаи, все современные идеи снова появляются в его рассказе, а впечатления и чувства автора очевидно принадлежат очевидцу. Вероятно, этот Анри был рыцарем из свиты императора Анри и, как он, родился в Валансьенне; однако он нигде не говорит о собственных поступках, и его скромное молчание скрыло от нас ту роль, какую он играл в войне. Следует заметить живую и оригинальную манеру хрониста Анри; его повествование ясно и красочно; в описаниях и картинах этого рыцаря больше литературного умения, чем обычно встречается у добрых рыцарей той эпохи. Особенно поразит читателя рассказ о победе, одержанной французским императором над Бурилем, или Борилом, царём болгар. Важность и новизна фактов, многочисленные черты нравов делают чтение «Мемуаров Анри де Валансьенна» весьма увлекательным.
Хронист всегда говорит об императоре Анри словами любви; всё, вплоть до его благородной осанки и вооружения, вызывает восхищение историка; чувствуется, что он не без гордости видел государя из своей страны во главе новой империи. Патриотизм заставил его взяться за перо, и кажется, что на каждой странице хронист говорит: радуйся, Валансьенн, ибо твои дети совершили великие дела! Хрониста Анри можно считать продолжателем Жоффруа де Виллардуэна; несколько раз он говорит о маршале, и то, что сообщает, дополняет наши сведения об этом прославленном шампанце. Имя Конона де Бетюна также принадлежит к именам, часто появляющимся в «Мемуарах Анри де Валансьенна»; здесь, как и в других современных рассказах, Конон является красноречивым человеком французского войска; он говорит от имени армии в великих переговорах, и почти всегда его благородная и прекрасная речь покоряет самые непокорные умы, как Улисс и Нестор в греческом войске. Конец мемуаров Анри до нас не дошёл; можно думать, что его рассказ продолжался до смерти императора Анри в 1216 году.
Мы не станем сравнивать между собой Анри де Валансьенна и Жоффруа де Виллардуэна; их манера рассказа настолько различна, их облик настолько несхож, что это может почувствовать и самый обычный читатель. Наивная простота, благородная добродушность, краткость, точность — вот характер Виллардуэна; у Анри де Валансьенна нет ничего подобного. Историк, или скорее панегирист императора Анри, пишет с восторгом, охотно останавливается на самых малых фактах и наслаждается рассказом о победах своих соотечественников; о религии он говорит как благочестивый паломник, о войне как рыцарь; в его описаниях и картинах есть известное воображение. Произведение, продиктованное Виллардуэном, целиком военное и рыцарское; повествование Анри де Валансьенна, сохраняя верность исторической точности, движется свободно и поэтично, как средневековый роман. Мы сочли необходимым перевести этот рассказ, потому что иначе он был бы непонятен всем читателям. Однако мы старались, насколько могли, сохранить старые обороты оригинала.
«Мемуары Анри де Валансьенна» отсутствуют в собраниях наших предшественников.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ВИЛЛАРДУЭНА ПО МЕМУАРАМ АНРИ ДЕ ВАЛАНСЬЕННА.
ОБ АНРИ, БРАТЕ ИМПЕРАТОРА БАЛДУИНА, И О ТОМ, КАК ОН СТАЛ ИМПЕРАТОРОМ КОНСТАНТИНОПОЛЯ ПОСЛЕ ТОГО, КАК БАЛДУИН ПОГИБ ПОД АДРИАНОПОЛЕМ.
1. Я, Анри де Валансьенн, полагаю, что тот, кто берётся хорошо говорить и повествовать и обладает для этого необходимыми способностями и достоинствами, должен прежде всего трудиться над тем, чтобы следовать полной истине; поэтому я хочу рассказать о том, чему сам был свидетелем и что могу удостоверить относительно добрых людей, находившихся при разгроме Буриля императором Константинополя Анри, и хочу, чтобы почести, оказанные там Господом императору и людям империи, стали известны всем, ибо я, Анри, собственными глазами видел всё, что там происходило, и знал все советы знатных людей и баронов. В самом начале скажу, что, когда Господь видит мужчину или женщину во грехе и они обращаются к раскаянию, затем очищаются исповедью, плача и вздыхая в истинном сокрушении сердца, Он простирает над ними щедрость Своей благодати и величия; когда же Он видит, что они обращаются к злобе и с каждым днём всё более упорствуют в своём заблуждении, тогда Он совершает над ними суровую месть, как мы находим в божественных страницах Святого Писания. Однако всё зло не заключается в играх, смехе и развлечениях, равно как всё добро не заключается в плаче или в ношении простой одежды, но то и другое находится в сердце каждого; и Бог, Который знает и ясно видит самые сокровенные движения сердец, воздаёт каждому по заслугам согласно Своему божественному суду. Но, поскольку я не хочу причинять кому-либо досаду слишком долгим вступлением, мне следует вернуться к этому труду, и да даст мне Бог по Своей воле разум, силу и рассудительность, чтобы довести его до конца.
2. Однажды на Пятидесятницу император находился в Константинополе, когда ему пришла весть, что куманы и болгары вступили в его земли и жестоко обращаются с его народом. Император тотчас приказал собрать войска, а когда они собрались, повелел всем выступить вслед за ним, и они исполнили приказ. Император со всем войском дошёл до лугов за Силиврией, приказал расположиться там и ждал, пока соберутся почти все. Затем он выступил из Силиврии и всё время шёл прямо навстречу куманам и болгарам, а войско его день ото дня возрастало. Наконец он пришёл на равнину за Адрианополем; когда вся его армия собралась, люди расположились лагерем. Тогда на совете решили идти к болгарам и просить помощи у одного могущественного человека по имени Эсклас, который воевал с Бурилем, своим двоюродным братом, потому что Буриль предательски отнял у него землю; если бы они получили помощь Эскласа, то могли бы увереннее напасть на Буриля. Император приказал войску выступить, ибо очень желал встретиться со своим врагом Бурилем: дядя того, Иоанн, убил его брата императора Балдуина, что было великим несчастьем для людей Фландрии и Эно. Император дошёл до Берны, где они переночевали; на следующий день, когда взошло солнце, Буриль внезапно напал на них, а из всего нашего войска вооружены были лишь авангард и арьергард. Тогда можно было видеть, как люди жестоко сражались друг с другом и поражали друг друга стрелами; поскольку наши люди ещё не успели исповедаться, они были несколько устрашены, и это неудивительно, ибо, даже если бы все люди Романии были против Буриля и он привёл все свои силы, а император имел бы в помощь всех людей Франции, Фландрии и Нормандии, находившихся в той стране, они всё равно ничего не смогли бы совершить, если бы Сам Бог им не помог.89
3. Один рыцарь из Элема по имени Лиенар, весьма добрый человек и воин большой силы, первым заметил гордость и самоуверенность противника и то, как жестоко они осыпают наших людей стрелами; отбросив всякую трусость, он с обнажённым мечом бросился на них. Но, поскольку он сделал это без приказа, добрые люди войска говорили, что это была безумная отвага и что никто не должен будет жалеть его, если из-за такого предприятия с ним случится несчастье. У него не было поддержки, и он непременно был бы взят в плен, если бы не император, который по великодушию своего сердца и по своей отваге решил выручить своего человека.
4. Когда император увидел, что Лиенар не сможет избежать смерти или плена, он вскочил на своего вороного коня, ударил его шпорами и направился на одного болгарина; приблизившись, он ударил того копьём в бок так, что железо вышло с другой стороны, а болгарин, не выдержав удара, упал на землю, как человек, которому пришёл конец. Вороной конь был ранен в двух местах. Когда те, кто держал Лиенара, увидели приближающегося императора, пылавшего гневом и яростью, они не стали его ждать, оставили Лиенара и разбежались кто куда. Лиенар всё же был ранен в руку, но я не знаю, стрелой или мечом. Тогда император сердито сказал ему: «Лиенар! Лиенар! Бог мне свидетель: кто бы ни считал вас мудрым, я считаю вас безумцем, и хорошо знаю, что меня самого будут порицать из-за вашего дела». Так Лиенар был спасён рукой императора; сам же император отправился туда почти без доспехов, ибо на теле у него был только один стёганый гамбезон, и всё же он рассеял всех болгар, которых настиг. Опасаясь, что его конь убит или искалечен, он медленно повернул назад; древко копья у него было в крови, а по коню было видно, что его сильно пришпоривали, ибо кровь текла по обоим бокам, и кроме того он был ранен в двух местах. Люди из свиты императора ещё не знали, куда он уехал, и сильно тревожились; чтобы успокоить их, он сказал, чтобы они ничего не боялись.
5. Когда Пьер де Дуэ увидел его, он прямо подошёл к нему и сказал: «Сир, сир, такой человек, как вы, имеющий столько добрых людей, которых надлежит хранить и которыми надлежит управлять, не должен столь безрассудно отделяться от своих, как вы сделали сейчас; подумайте, сир, если бы по несчастью вас там убили или взяли в плен, разве не были бы мы все тогда либо убиты, либо обесчещены? Бог мне свидетель, у нас нет здесь никакой другой опоры и никакого другого знамени, кроме Бога и вас; поэтому скажу вам одну вещь, которую хочу, чтобы вы знали: если ещё раз вы подвергнете себя подобной опасности, от которой да сохранит Бог и вас и нас, мы немедленно возвратим вам всё, что держим от вас».
6. Император, поняв, что Пьер де Дуэ упрекает его ради его же чести, весьма кротко ответил: «Пьер, Пьер, я хорошо знаю, что поступил слишком безрассудно; прошу простить меня, и в другой раз я буду остерегаться. Но причиной был Лиенар, который так безумно бросился вперёд; я уже слишком сурово его бранил и сказал ему больше постыдных слов, чем следовало, однако, если бы он там остался, для нас это было бы большим позором, ибо потеря такого доброго человека была бы невосполнимой и нас стали бы меньше бояться. Возвращайтесь теперь в свой строй, оставим пока болгар и повернём к Филиппополю».
7. Когда император приказал, никто не стал возражать. Они пришли к Филиппополю и поспешно расположились лагерем. Когда императорский шатёр был поставлен, он велел снять с себя доспехи и немного поел сухого хлеба и выпил вина; так же поступили те, у кого были припасы, а у кого их не было, тем пришлось терпеть, ибо знайте, что на протяжении двенадцати больших дневных переходов там не росли ни пшеница, ни ячмень, ни виноград, ни овёс. Когда наши люди увидели, в какую землю они вошли, многие испугались и пришли в уныние. Пьер де Дуэ, Ренье де Трит, Ансо де Кайё и многие другие рыцари вышли перед Филиппополем, чтобы охранять фуражиров. Они заметили болгар, которые искали случая причинить им вред; болгары уже задержали наших фуражиров перед Филиппополем и отрезали их от своих. Тогда к императору прибыл гонец и сказал, чтобы тот немедленно садился на коня и шёл выручать фуражиров, потому что на них напали куманы и болгары. Услышав это, император тотчас вооружился, как и все его люди, и сказал им, чтобы каждый думал о том, как хорошо исполнить свой долг, и не думал, будто Господь, создавший их по Своему подобию и образу, забыл их из-за такой своры. «Если вы, — сказал он, — всю свою веру и надежду возложите на Бога, не бойтесь и не сомневайтесь, что они смогут долго противостоять вам». Император так долго говорил им о Господе, приводил столь хорошие слова и столь прекрасные наставления, что не осталось ни одного трусливого человека, который не обрёл бы мужества и не пожелал бы совершить доблестный поступок, если представится возможность; так император своей проповедью ободрил всех.
8. Пьер де Дуэ, Ансо де Кайё и Ренье де Трит находились перед Филиппополем, как вы слышали, охраняя фуражиров, когда на них двинулись болгары и куманы, поставив впереди лучников, которые кричали и шумели так сильно, что казалось, будто дрожит вся дорога. День был прекрасным, а равнина такой ровной, что там не было ни рва, ни холма, ни долины; если бы сражение не отменилось по воле болгар и куманов, то с нашей стороны оно, конечно, не было бы отменено. Император ехал на гнедом коне, потому что его вороной был ранен, и сказал своим: «Сеньоры, каждый из вас здесь добрый и верный человек; пусть сегодня каждый будет соколом, а наши противники — птицей ему на добычу». Когда болгары увидели императорское знамя и людей, число которых было около двух тысяч, они начали отходить, а затем обратились в бегство. Наши не стали преследовать их далеко, потому что были утомлены и потому что император не позволил нарушать порядок.
9. Ночью войско было разделено на отряды, и Пьер де Браекель с Никола де Майи были назначены теми, кто должен будет атаковать первыми. Тогда капеллан Филипп произнёс перед войском проповедь и сказал: «Сеньоры, ради Господа вы собрались в этой земле; не погубите теперь ваших трудов. Вы находитесь в чужой стране, и у вас нет ни крепости, ни убежища, кроме ваших щитов, копий, мечей и коней и, прежде всего, Божией помощи. Исповедь приносит сокрушение и очищение грехов; поэтому пусть каждый исповедуется». Наутро лагерь поднялся, все вооружились, капелланы отслужили мессу Святого Духа, а люди исповедались и с большим благоговением приняли Тело Господне, насколько это было возможно. Затем взяли крест нашего искупления и поручили капеллану Филиппу нести его. После этого отряды выступили в прекрасном порядке, каждый был готов защищаться или нападать, если потребуется; это было в день святого Петра, первого августа.
10. Кто находился там в тот час, мог видеть множество знамён и щитов разных цветов, а прежде всего императорское знамя и самого императора, который с одной стороны строил и выравнивал отряды, тогда как с другой этим занимались Пьер де Браекель и Никола де Майи. День был прекрасным и ясным, а равнина столь ровной, что не было ни дурного места, ни препятствия, которое могло бы расстроить строй. Теперь они ясно видели, что без битвы дело не обойдётся, ибо враги находились совсем близко на пустоши.
11. Буриль со своей стороны построил и расположил свои отряды, и противники приблизились настолько, что могли различать друг друга. Шум со всех сторон, смятение и ржание коней были так сильны, что не услышали бы грома. Император Анри ездил от одного отряда к другому и говорил: «Сеньоры, прошу вас всех, будьте сегодня друг другу как братья; если между кем-либо из вас есть гнев или ненависть, пусть всё будет прощено. Не смущайтесь, будьте смелы и твёрды, ибо сегодня, если Богу угодно, мы победим их». Они ответили, что уже решили именно так и что теперь у них нет ни слов, ни мыслей о трусости. Благодаря проповеди доброго императора Анри и потому, что каждый, насколько мог, исповедался и причастился, все желали сразиться с врагом.
12. Пока он так говорил, маршал нашего войска посмотрел в сторону одного холма и увидел людей Буриля, шедших с криком и воем и производивших огромный шум, ибо они думали напасть на наших фуражиров. Жоффруа, маршал нашего войска, послал к императору сказать, что теперь будет битва с предателем Бурилем, который против Бога и разума именует себя императором, и чтобы он выступал. Услышав это, император очень обрадовался, потому что давно желал сражения. «Добрый Господи Боже, — сказал он, — да будет Тебе угодно, чтобы сегодня мы могли отомстить болгарам и куманам». Затем он позвал Пьера де Дуэ, сказал, что очень ему доверяет, и просил ради Бога не отходить от него и всё время быть рядом, чтобы охранять его в этом деле. «Я очень рад, — сказал он, — что вижу их стоящими и ожидающими, ибо, если бы они сделали вид, будто бегут, а Буриль захотел бы жечь свою землю за собой, я вовсе не был бы уверен в нашем возвращении: все мы погибли бы от голода и недостатка пищи». Затем он подозвал Гозье ле Муаня, Никола де Бьетра, Гадуля, Алара и ещё нескольких и сказал: «Сеньоры, смотрите, чтобы никто не покидал строя, пока я не прикажу. Вы сами видите, что это не детская игра и не забава, а столь жестокая и смертельная битва, что если один из нас захватит другого, не думаю, что он отдаст его и за сто тысяч золотых безантов, вместо того чтобы убить». Пьер де Дуэ ответил: «Сир, зачем вы всё это говорите? Смело идите вперёд и знайте: если только смерть не помешает мне, сегодня вы не окажетесь впереди меня и на четыре шага». Услышав это, император замолчал и больше ничего не сказал, а двинулся против людей Буриля, битвы с которыми так желал. И знайте, тем утром от мягкости погоды птицы пели очень сладко, каждая по-своему, и веселились; я, Анри де Валансьенн, говорю и утверждаю, что никогда в жизни не видел более прекрасного дня.