- -
- 100%
- +
82. Когда император увидел, что приступом крепость не взять, он велел трубить отступление, а затем повсюду искать плотников, чтобы сделать лестницы, осадные башни и большие плетёные щиты. Защитники сражались каждый изо всех сил, но, как я думаю, эта оборона им уже не могла помочь, потому что лестницы были изготовлены высокими, большими и очень крепкими. Когда ломбардцы увидели их, они сильно испугались, и это неудивительно. Что вам сказать? Они заговорили о мире. Альбертин и Раван попросили перемирия на три дня, а находившиеся внутри отказались в пользу императора от всех своих фьефов и земель, сделали ему большие подарки и сдали крепость; император получил ключи.
83. Так обе стороны пришли к соглашению, и граф Бландрас был освобождён; но позднее он совершил столько дурных дел, что уже никогда не смог восстановить свою честь. Для его освобождения послали Пуэна де Лиона. Тот нашёл графа в Фессалонике и сказал, что поведёт его прямо к императору, чтобы тот выслушал решение суда. Граф отправился в путь, но по дурному совету миновал Фивы, чтобы избежать императора, и повернул к Негропонту. Пуэн де Лион вернулся к императору и рассказал, что граф, послушав дурного совета, едет в Негропонт. Император был сильно этим огорчён. «Как, — сказал он, — он не придёт сюда?» «Нет, сир, — ответил Пуэн де Лион, — напротив, он говорит, что отомстит вам». Что вам сказать? Крепости были сданы, и все заключили мир с императором, кроме графа Бландраса; но тот поступал настолько безумно, как будет рассказано далее, если найдётся тот, кто продолжит этот рассказ.
84. Император пошёл молиться в главную церковь Фив, церковь Богоматери. Её сеньором был Оттон де ла Рош, которому эту землю дал маркиз. Он оказал императору все почести, какие только мог. Император пробыл там два дня, а на третий отправился к Негропонту. Ночь он провёл в одном селении и оставался там до утра, когда Балдуин де Па сказал ему, что граф Бландрас находится в Негропонте. «Знайте, сир, — сказал он, — я ночевал там и услышал, что, если вы приедете, он вас схватит».
85. Услышав это, император очень огорчился, но всё же сказал, что непременно поедет. Он позвал Равана, коннетабля, находившегося с ним, Оттона де ла Роша и Ансо де Кайё и сообщил им, что граф хвалится: если император прибудет в Негропонт, он велит его схватить. Раван ответил: «Сир, не бойтесь; вы знаете, что город принадлежит мне, и я ручаюсь за вашу безопасность собственной головой». «Я не знаю, — сказал император, — что из этого выйдет, но я поеду». На следующий день он отправился на галере вместе с Раваном в Негропонт. Но едва он туда вошёл, как уже можно было опасаться, что ему не дадут выйти, потому что измена была заранее полностью устроена.
86. Император Анри вошёл в Негропонт при великой радости. Греки города и всей округи встретили его чрезвычайно торжественно, с барабанами, трубами и другими инструментами, и отвели в церковь Богоматери молиться. Когда он помолился столько, сколько пожелал, то вышел из церкви. Граф Бландрас уже распорядился, как император должен быть убит, и хорошо знал, что тот прибыл без осторожности и с малым числом людей, потому что привёл лишь тридцать рыцарей. «Мы схватим его, — говорили заговорщики, — когда он будет спать в постели, и тогда отомстим ему так, как задумали».
87. Так император пробыл среди них три дня. В Фивы пришла весть, что император захвачен в Негропонте. Тогда можно было видеть рыцарей необычайно поражёнными, разгневанными и не знавшими, что делать; эта новость разошлась по всей стране.
88. Император пробыл в Негропонте три дня, и никто не сделал и не сказал ему ничего неприятного. Между тем Раван узнал всю подготовленную измену. Он пришёл к графу и сказал: «Граф Бландрас, граф Бландрас, что ты хочешь сделать? Как, ради Бога, твоё сердце может согласиться на такую великую неверность — убить императора? Ты не сможешь довести это до конца, не покрыв себя позором и не поплатившись телом. Кроме того, ты хорошо знаешь, что он прибыл в Негропонт под мою гарантию и что я его непосредственный вассал. Как ты думаешь, могу ли я согласиться, чтобы ему причинили какой-либо вред или помеху? Граф Бландрас! Граф Бландрас! Да поможет мне Бог, вы ничего этого не сделаете, потому что я не смог бы это терпеть и никогда не дам согласия».
89. Что вам сказать? Если бы не Раван, император не вышел бы из Негропонта без великих неприятностей и телесного вреда. Затем император сказал, что хочет вернуться в Фивы, чтобы увидеть своих людей, которые, как ему сообщили, тревожатся о нём. Он покинул Негропонт и отправился к Фивам; его люди вышли навстречу, и нет нужды спрашивать, с какой радостью они его приняли: они встретили его как своего государя. Но теперь рассказ оставит это дело и вернётся к Бурилю, который усердно готовился вторгнуться с огромным войском во владения императора Анри.
90. Когда император услышал эту новость, он был чрезвычайно огорчён, но сказал, что непременно пойдёт ему навстречу. Он приказал собрать рыцарей, сержантов и арбалетчиков и всеми силами увещевал и ободрял их. Тогда дурной предатель, граф Бландрас, послал сказать императору, что готов поклясться на святынях никогда более не выступать против него. Что вам сказать? Он добился того, что император принял его клятву. Так граф Бландрас заключил мир и остался при императоре как его вассал.
91. Теперь граф Бландрас примирился с императором, как вы слышали. Он громко хвалился, что поможет ему разбить влахов и куманов, но измена в его сердце думала совсем о другом. Однако я здесь больше о нём говорить не стану, а расскажу о Михаиле, сеньоре Коринфа, который назначил встречу с императором Анри для заключения мира и доброго согласия.
92. Михаил назначил переговоры с императором; место встречи было определено ниже Фессалоники. Император прибыл туда и расположился под оливами; затем позвал Конона де Бетюна и Пьера де Дуэ и сказал: «Сеньоры, мне сообщили, что Михаил, с которым мы пришли сюда на переговоры, чрезвычайно коварен, лжив и остёр в речах. Я не должен желать его даров и никогда их не желал, потому что ни один достойный человек не должен стремиться к подаркам, которые могут обернуться для него позором или бесчестием. Скажу, что вам следует сделать: отправляйтесь к нему и скажите от меня, что, если он хочет стать моим вассалом так, чтобы держать от меня всю свою землю и все владения, я окажу ему столько же чести, сколько оказал бы родному брату; если он этого не хочет, пусть знает совершенно точно: я пойду на него со всей своей силой. Идите к нему и скажите то, что я вам сказал, потому что он также вызвал вас обоих».
93. Послы сели на коней и ехали до тех пор, пока не нашли Михаила, расположившегося в одном аббатстве. Они сошли с коней, приветствовали его от имени императора и передали письмо, как им было приказано. В письме говорилось, что обоим послам следует верить во всём, что они скажут от имени императора.
94. Михаил приказал прочитать письмо; когда его прочли, он велел послам изложить свою волю. Конон де Бетюн и Пьер де Дуэ начали говорить красивыми и учтивыми словами, столь умеренно изложили дело своего государя и столь сдержанно защищали свою сторону в ответах, что их противники были поражены; при этом они вовсе не относились к ним с презрением, но приводили столько хороших доводов и столько прекрасных оснований права, что все люди Михаила и сам Михаил начали желать мира. Что вам сказать? Послы настолько учтиво изложили волю императора и ответили на всё, что сердце Михаила несколько смягчилось, и он с улыбкой сказал им: «Сеньоры, у меня есть дочь, а у императора есть брат по имени Эсташ; если бы мы могли соединить их браком, мир между нами сразу стало бы легко заключить. Я дал бы Эсташу вместе с дочерью треть всей своей земли. И хочу, чтобы вы знали: я могу служить императору на море и на суше лучше любого человека во всей Романии».
95. Когда Конон де Бетюн услышал эти слова, он понял, что из этого может произойти великое благо. Он сказал Михаилу, что сообщит дело императору, легко получит его согласие и даст ответ как можно скорее.
96. Послы покинули Михаила и вернулись к императору. Они рассказали обо всём, что нашли, и о предложенном браке Эсташа с дочерью Михаила: «Он даст вашему брату Эсташу вместе с дочерью треть всей своей земли как фьеф и отныне будет держать от вас все свои владения».
КОНЕЦ МЕМУАРОВ АНРИ ДЕ ВАЛАНСЬЕННА.
МЕМУАРЫ СИРА ДЕ ЖУАНВИЛЯ.
ИСТОРИЯ СВЯТОГО ЛЮДОВИКА.
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ О ЖУАНВИЛЕ.
Жан, сир де Жуанвиль, родился в 1224 году в замке Жуанвиль в Шампани; он происходил из древнего и знатного рода, представители которого с давних времён занимали должность сенешаля Шампани. Его отец Симон де Жуанвиль сопровождал графа Шампани в Святую землю и участвовал в войнах своего времени; после его смерти Тибо дал молодому Жану должность сенешаля Шампани, которую занимал его отец.
Поскольку отношения Жуанвиля с Людовиком IX составляют самую интересную сторону его жизни, мы прежде всего хотели узнать, когда могли начаться эти отношения. Сенешаль рассказывает в своей истории, что присутствовал при большом дворе, который король Людовик держал в Сомюре; на этом празднике он служил при столе перед королём Наварры, своим государем, но тогда ещё не носил хауберта и поэтому едва ли мог обратить на себя внимание Людовика IX. Следует думать, что Жуанвиль не раз сопровождал Тибо ко двору Франции; возможно также, ему поручали различные послания к Людовику, который мог оценить его характер и ум. Жаль, что мемуары молчат об этом и ничего не говорят о начале той благородной дружбы, которую время не ослабило и которая словно продолжает жить для потомства: для нас имена доброго сенешаля и святого короля неразделимы, и невозможно вспомнить святого Людовика, не вспомнив одновременно сира де Жуанвиля.
Когда Людовик IX, приняв крест, призвал французское дворянство, рыцарство Шампани и Бургундии не могло не собраться под его знамёнами. В то время среди знати этих двух провинций было великое соперничество в отношении заморских походов; Грецией, Мореей и несколькими областями Греческой империи тогда управляли бургундские и шампанские сеньоры. Хотя Жуанвиль уже четыре или пять лет был женат и ещё не получил отцовского наследства, остававшегося в руках его матери, он без колебаний взялся за оружие; скромность его владений его не остановила, и, возможно, она даже стала дополнительным побуждением, потому что надежда разбогатеть иногда заставляла рыцарей становиться под знамёна креста. Жуанвиль заложил всё своё имущество, чтобы иметь возможность отправиться в путь, и сам говорит, что у него оставалось лишь тысяча двести ливров ренты; он вёл с собой десять рыцарей, из которых трое носили знамёна. Эти расходы превосходили его возможности, но, как мы только что сказали, Восток тогда считался землёй, полной сокровищ, ожидавших новых хозяев. В таких далёких войнах при разделе добычи и завоёванных земель каждый начальник получал долю, соответствовавшую числу солдат и рыцарей, которых он привёл с собой; поэтому сир де Жуанвиль, как и многие другие, разорялся в надежде приобрести за морем хорошее княжество. Следует добавить, что добрый сенешаль думал, будто поступает так угодно королю Франции и что благочестивый монарх во время бедствий крестового похода станет второй провидением для тех, кто последовал за ним и посвятил тело и имущество его службе и службе Иисуса Христа.
Нет ничего более трогательного, чем рассказ Жуанвиля о приготовлениях к отъезду. У него только что родился сын, которого он назвал Жаном; около Вербного воскресенья все вассалы пришли поздравить его. Несколько дней он провёл в празднествах и пирах со своим братом Вокулёром и всеми знатными людьми страны. Они по очереди пели весёлые песни, и, конечно, будущие завоевания на Востоке не были забыты в этих песнях. Празднества начались в пасхальный понедельник; когда наступила пятница, Жуанвиль заговорил об отъезде и сказал всем присутствовавшим, что если кто-нибудь понёс ущерб по его вине, пусть скажет об этом, потому что он не хочет уезжать, неправедно удержав хоть один денье. Вероятно, никто не предъявил требований: обычно мало кто требует больших возмещений от тех, кто сам так идёт навстречу всякой жалобе и столь заботится о причинённом вреде. Несколько дней спустя сир де Жуанвиль исповедался аббату Шеминона, который повязал ему перевязь и дал посох паломника; затем он босой и в одной рубахе совершил паломничество в Блекур, Сен-Юрбен и другие святые места поблизости. Когда он снова прошёл перед замком Жуанвиль, где оставались его жена и дети, он не осмелился повернуть лицо к замку, опасаясь, что сердце его смягчится при мысли о том, что он оставляет детей и свой замок.
Жуанвиль не отправился вместе со святым Людовиком; через Лион он прибыл в Марсель, где нанял корабль для себя и своих рыцарей. Вид бурного моря и мысль обо всех опасностях, ожидавших его на волнах, должны были сильно волновать его. Входя на тесный корабль, которому предстояло стать его жилищем, и видя, как за ним закрывается дверь каюты, он не мог скрыть страха и не понимал, как человек может отдавать себя на волю моря и ветров в такой хрупкой лодке, особенно находясь в состоянии смертного греха. Когда пропели Veni Creator и подняли якорь, его мысли едва ли стали веселее, потому что вскоре он испытал все страдания морской болезни. Ветры сначала отнесли корабль к берегам Берберии, и первой увиденной землёй была большая гора, вероятно остров Пантеллерия. Больше всего рыцарей удивляло, что гора всё оставалась перед ними: после целого дня и ночи плавания они всё ещё видели её. Они очень боялись, что сарацины Африки нападут на них, а невозможность удалиться от горы казалась им почти колдовством. Один достойный человек, декан Марху, предложил устроить на палубе процессию, чтобы испросить Божью защиту; бедный Жуанвиль, хотя был болен, участвовал в ней, поддерживаемый под руки. После процессии корабль наконец смог удалиться от проклятой горы. На Кипр они прибыли 20 сентября 1249 года; вот почти всё, что Жуанвиль говорит о переходе.
Король Франции уже несколько недель находился на острове вместе с армией крестового похода. Сенешаль присоединился к нему в Никосии. После месяца пребывания у Жуанвиля осталось лишь двести сорок турских ливров; рыцари, которым он больше не мог платить, угрожали его покинуть. Сам он говорит, что уже почти потерял мужество, когда Людовик IX пришёл ему на помощь и дал восемьсот ливров — сумму, превышавшую его нужды; за это сенешаль благодарил Бога и короля от всего сердца. Он провёл на Кипре зиму 1249–1250 годов. Можно сожалеть, что он не объехал остров и ничего не сказал о впечатлениях от страны, столь богатой воспоминаниями; но такова была неосведомлённость или благочестивая сосредоточенность крестоносцев, что прекраснейшие страны Востока едва привлекали их внимание: послушные советам пап, они шли к Иерусалиму, почти не глядя ни вправо, ни влево.
Когда пришла весна и море стало более доступным для плавания, христианская армия погрузилась на флот, состоявший более чем из полутора тысяч судов. После сильной бури в понедельник после Пасхи они подошли к берегу Дамиетты, где крестоносцы увидели большое войско, ожидавшее их на берегу, и всю силу султана, людей весьма красивых на вид. Сир де Жуанвиль был одним из первых, кто высадился. Вместе со своими рыцарями, графом Яффы и Балдуином Реймсским он остановился перед многочисленным отрядом сарацин; они вонзили копья в песок остриём к неприятелю, и тот не решился приблизиться.
Я посетил место высадки, расположенное примерно в одном малом лье от устья Нила, в пяти четвертях часа пути от старой Дамиетты и в четырёх или пяти лье от озера Бурлос. Я прошёл по песчаной равнине, где сначала стоял лагерь святого Людовика и где Жуанвиль с товарищами строились к бою; вид берега убедил меня, что при спокойной погоде высадка была сравнительно лёгкой, однако при северном ветре весь флот мог разбиться о берег. Известно, что святой Людовик созвал совет, чтобы решить, следует ли высаживаться до прибытия кораблей, разнесённых ветром; история сообщает многие доводы, приводившиеся против промедления. Настоящей причиной, объединившей мнения, вероятно, был страх, что ветер переменится и станет противным. Песок на этой части побережья настолько зыбок, что коннице было трудно маневрировать, и всё преимущество было у пехоты, сохранявшей строй и прикрывавшейся оружием. К тому же войско султана долго не получало приказов, и уныние овладело воинами и начальниками. Вследствие беспорядка в сарацинской армии вся равнина и сама Дамиетта были оставлены, и сир де Жуанвиль не переставал удивляться благодати, которую Господь оказал крестоносцам, отдав им большой город без опасности для их тел.
Армия крестоносцев провела несколько месяцев в Дамиетте, и всё это время Жуанвиль почти не отходил от святого Людовика, стоявшего лагерем на левом берегу Нила. Ему, как и другим рыцарям, приходилось прежде всего защищаться от постоянных налётов бедуинов; они проникали даже в христианские палатки, убивали встреченных и затем уезжали к султану, предъявляя отрубленные головы. Следует думать, что добрый сенешаль во время этого пребывания, как и на Кипре, мало интересовался памятниками и воспоминаниями древнего Египта. Единственное чудо страны, действительно занявшее его, — Нил. Он считал, что эта удивительная река вытекает из земного рая и что на её берегах растут корица и другие пряности, которые ветер сбивает с деревьев и вода уносит течением. Такое мнение Жуанвиля разделяли бароны, рыцари и даже епископы и клирики, следовавшие под знамёнами креста. Зато сенешаль довольно верно понял нравы и характер бедуинов, о которых говорит в мемуарах, и мы сами нашли их во многих чертах такими, какими он их описывает.
Когда позднее христианская армия встала у канала Ашмун, называвшегося крестоносцами рекой Рикси или Танис, Жуанвиль участвовал в нескольких боях. Однажды, в день Рождества, турки перешли канал и напали на христианский лагерь. Многие паломники разошлись по полям; сенешаль обедал со своими людьми, но ему пришлось немедленно пришпорить коня и броситься на сарацин. После отражения атаки граф Анжуйский и Людовик IX взяли на себя охрану лагеря со стороны Мансуры; защиту со стороны Дамиетты поручили графу Пуатье и храброму сенешалю. Турки ещё несколько раз возвращались к нападению, но, уверяет наивный историк похода, их всякий раз хорошо принимали и хорошо обслуживали.
Ашмун, или Рикси крестоносцев, перед которым остановилась христианская армия, едва шире Марны, однако русло его очень глубоко, а берега круты. Инженеры Людовика IX пытались построить дамбу, но течение уносило её по мере сооружения. Поскольку рабочие подвергались ударам камней и копий турок с противоположного берега, для их защиты построили деревянные укрепления, или «замки». Жуанвиль был среди тех, кто охранял эти сооружения, и Бог знает, какой ужас внушал ему греческий огонь, который сарацины бросали днём и ночью. Ему едва хватает слов, чтобы описать этот огонь: он был толщиной с бочку, длиной в пол-локтя и казался то молнией, падающей с неба, то драконом, летящим по воздуху. Как только огонь приближался, Жуанвиль и рыцари падали на колени, упираясь локтями в землю, и взывали к Господу, в Котором вся сила. Их положение было тем тяжелее, что, оставив пост, они покрыли бы себя бесчестьем, а оставаясь внутри деревянных укреплений, могли сгореть заживо.
Когда нашли брод, всё внимание обратилось на переход канала. Чтобы следовать рассказу Жуанвиля, полезно описать местность такой, какой мы её видели. Канал Ашмун, или Рикси, впадает в Нил недалеко от Мансуры и течёт с юго-запада на северо-восток; Мансура построена на восточном берегу Нила и господствует над равниной, уходящей за горизонт. Брод, найденный крестоносцами, находится примерно в полутора милях от города. Пространство, где стояла мусульманская армия и где произошло столько кровопролитных боёв, представляет плоскую равнину, пересечённую небольшими каналами. Я проходил по этой равнине в тот же сезон года, когда пришли крестоносцы, то есть при низком Ниле; местность имела тот же общий вид. Я смог определить место переправы, положение сарацин перед Мансурой, путь дерзкого графа Артуа и место подвигов святого Людовика. Я останавливался в той части равнины, где Жуанвиль, укрывшись среди развалин, рубил сарацин мечом и в самой гуще боя призывал монсеньора святого Иакова на помощь. Я узнал маленький мост, или мостик, который храбрый сенешаль весь день защищал от множества врагов, и вспомнил, как граф Суассонский, его двоюродный брат, сказал ему там: «Пусть эта сволочь ревёт; клянусь Божьим убором, мы ещё будем рассказывать об этом дне в покоях перед дамами».
Овладев правым берегом Рикси, христиане должны были вести ещё много боёв. Победа неизменно оставалась за их оружием, но в этих прекрасных равнинах их ожидали другие бедствия, не менее страшные, чем сражения. Был Великий пост, и крестоносцы ели главным образом бурботов, прожорливую рыбу, питающуюся трупами; кроме того, в этой стране никогда не выпадало ни капли дождя. Жуанвиль связывает с этим болезни, опустошившие войско. Самая страшная болезнь была такова, что плоть на ногах высыхала до кости, кожа становилась землистого цвета, словно старая сапожная кожа, долго пролежавшая за сундуком, а плоть дёсен гнила. В конце мало кто избегал этой беды, и верным признаком смерти было кровотечение из носа.
«Чтобы лучше нас вылечить, — прибавляет сир де Жуанвиль, — проклятые турки, хорошо знавшие нашу болезнь, задумали уморить нас голодом». Их флот находился выше Мансуры, у селения Семанур; часть судов они перетащили сушей и каналами Дельты и устроили засаду на Ниле напротив селения Бараммун, ниже христианского лагеря. Лодки с продовольствием стали попадать в руки врага, и сообщение между Дамиеттой и армией прекратилось. Ужасный голод довершил бедствие. Бедный сенешаль страдал не меньше других: раны первой битвы ещё не зажили, у него были те же болезни ног и дёсен, насморк лил изо рта и ноздрей, и ко всему добавилась четырёхдневная лихорадка, от которой да хранит нас Бог. Его бедный священник был столь же болен. «Когда он пел передо мной мессу, — рассказывает Жуанвиль, — и дошёл до освящения, я увидел, что он падает в обморок; когда я заметил, что он хочет упасть, я, больной, выскочил из постели, подошёл сзади и обнял его, сказав, чтобы он спокойно и без спешки продолжал и набрался мужества и доверия к Тому, Кого держит в руках. Тогда он немного пришёл в себя, а я не отпускал его, пока он не закончил мессу. Больше он уже никогда не служил и вскоре умер».
Все эти бедствия не позволяли идти дальше, и был дан сигнал к отступлению. Король с армией пошёл по суше; больной Жуанвиль не мог следовать и сел на судно на Ниле. Поднялся сильный ветер, мешавший баркам спускаться по течению; корабль сенешаля, вышедший на закате, за всю ночь прошёл лишь одно лье. На рассвете он оказался прямо там, где сарацины устроили засаду и собрали флот. Увидев галеру, враги выпустили такое множество стрел и греческого огня, что казалось, будто звёзды падают с неба. Другие христианские суда уже были захвачены мусульманами, которые убивали пленников или бросали их в воду; матросы Жуанвиля, не зная, что делать, бросили якорь посреди реки. Вскоре подошли четыре судна султана. Сенешаль, в хауберте и с мечом в руке, держал совет с рыцарями; было предложено сдаться на одну из сарацинских галер, и все согласились, кроме одного клирика, советовавшего позволить себя убить и так попасть в рай, чему остальные не захотели следовать, ибо страх смерти слишком сильно их теснил.
Жуанвиль взял маленький ларец с драгоценностями и реликвиями и бросил его в реку. Один сарацин сжалился над ним, пришёл на помощь в великой опасности и отвёл на одно из судов султана; там толпа разъярённых людей грозила убить пленника, но добрый сарацин не отходил и кричал товарищам: «Это кузен короля! Это кузен короля!» Жуанвиля привели к офицерам, которые сняли с него хауберт и, видя его больным, накинули на него собственное алое покрывало на зелёном меху, данное ему матерью перед крестовым походом; дали также белый пояс, которым он обвязался, и капюшон, который надел на голову. Тогда он начал стучать зубами и от великого страха, и от болезни. Он попросил пить, но едва поднёс воду ко рту и попытался проглотить, как она вышла через нос. Его люди заплакали и решили, что хозяин почти умер, потому что в горле у него нарыв, который вот-вот задушит его; однако один сарацин дал Жуанвилю лекарство, и с Божьей помощью нарыв прошёл за два дня.
После нескольких дней плена сенешаль на палефруа последовал за одним из эмиров, который перевёл его по мосту и привёл туда, где находился святой Людовик. Там писец записывал имена всех взятых христиан. Жуанвиль назвал своё имя, как остальные, и, войдя в павильон, где были французские бароны и множество других пленников, был встречен с такой радостью, что ничего невозможно было расслышать. Затем его перевели в другой павильон, где множество рыцарей и иных людей содержались во дворе, окружённом земляными стенами. Сарацины выводили пленников по одному и спрашивали, хотят ли они отречься от веры; соглашавшихся отводили в сторону, отказавшихся убивали и бросали в Нил.