Пламенная кровь. Акт 1. Белые плащи

Глава 4

Небо над Лирой всегда было ясным. Весной оно напоминало неспокойную палитру безумного художника: то затянет бледно-малиновым шелком, то медленно переплывет в возгорающуюся желтизну, то вовсе вывернется в чистое голубое покрывало, с редкой крапиной растянувшегося белого облака. Джуллиан сидел на балконе третьего этажа в королевском дворце — здесь Избиратели бывали чаще, чем в своих поместьях. Он рассматривал полуденное небо с долгожданным покоем; его убаюкивала лазурная гладь, и было сложно поверить, что в мире, где есть такое небо, бывают войны и голод.

На горизонте выступал купол ратуши, чей золотой блеск мог ненароком ослепить. Белокаменная груда в два этажа принадлежала сенаторам — пятерым господам, чья власть была почти такой же безусловной, как королевская. Правда, последнее время в ратуше они появлялись редко, а мелкими вопросами занимались низкие чины. Сенаторы заезжали в ратушу только по важным делам, каких в размеренной жизни столицы было не так много — благодаря усилиям короля Воранда, прозванного Мирным. Войн не вели последние двадцать лет, законы соблюдались, города укреплялись — несказанная благодать, которой могли позавидовать соседние государства.

Если посмотреть по левую сторону от золотого купола, можно найти широкую дорогу, ведущую в Белый квартал, где стояли усадьбы Избирателей. Помимо Белого квартала в столице был возведен Золотой кварта. Его просторные поместья отдавали тем, кто отличился на прошлой войне, и тем, кто заслужил доверие короля Воранда. Богатые кварталы отделялись от домов простых жителей полосой пышной аллеи — она ограждала два разных мира, что стояли на одной и той же земле.

Джуллиан ожидал, когда его лошадь снарядят в путь. В глубине души он желал, чтобы ее собирали как можно дольше: так не хотелось с дороги отправляться в новое путешествие, что хоть бери и прыгай через каменную перегородку балкона. Вместо изнурительных странствий ему хотелось побыть в тишине и подумать — думать, к слову, было его любимым занятием. Джуллиан, несмотря на природное обаяние и любовь к развлечениям, был наделен высокой сообразительностью, и все знали, что его гениальный ум бил гораздо сильнее меча.

Он цеплялся за каждую свободную секунду, чтобы поразмышлять о Пламенных людях: о том, где искать рыжих одаренных, как волочить их во дворец и о том, как он презирает этих существ.

О, Пламенные, как тяжела без них жизнь!

Пламенные — они наше солнце!

Тошно. У Джуллиана печет в груди, когда он вспоминает, как восхищение озаряет лица придворных, стоит явить им рыжую голову. Он ненавидит их золотые глаза. Его злит, когда над больным человеком склоняется создание с горящими ладонями, а не лекарь, отдавший кропотливому делу десяток лет. Ему ненавистна мысль, что вся его жизнь посвящена поиску и поимке одаренных. Его ум, отточенные до совершенства навыки, ловкое владение мечом и луком, посчитали нужными не армии, а какой-то глупости, вроде ловли рыжих детей. Что сложного в том, чтобы ловить детей? — этот вопрос он тоже любил обдумывать наедине с самим собой. И, тем не менее, каждая дворцовая крыса готова кланяться в его белые сапоги, потому что Избиратели обрастали славой быстрее, чем старая корка хлеба плесенью. Джуллиан проклинал день, когда на его плечи повесили белый плащ. Он был молод, и узнав, что его закинут в орден вместо военной казармы, он долго топил горе в графине вина.

Тогда он был новобранцем — пятнадцатилетним мальчишкой, попавшим на попечения предводителя Галлиона. Он помнил, как сначала его лупили мечом во внешнем дворе — там происходили учебные бои — затем его исцеляли, ставили на ноги, и отправляли дальше. Все новобранцы проходят тернистый путь перед посвящением. Его учили читать, но не книги, а мысли людей — порядочный Избиратель должен уметь отличать правду ото лжи, чтобы поимка Пламенных не затягивалась надолго. Предводитель сидел перед ним с куском дерева; сторона, которую видел Галлион, была окрашена в цвет, но Джуллиан не знал, в какой. Предводитель назвал тогда красный— Джуллиан должен был понять, правда это или ложь. Помнится, у него получилось угадать с первой попытки; читать лица людей оказалось не так уж и сложно. Он справлялся с подобными заданиями постоянно, не ошибившись ни разу. Тогда-то Галлион и увидел в нем будущего лидера пятого отряда. У Августина с этим делом затянулось надолго, эта игра была единственным испытанием, которое он не мог пройти с первого раза. Лиза и Роланд справились, наверное, с сотой попытки. Зато теперь каждый из них — опытный, непревзойденный охотник за Пламенными, и Джуллиан кисло улыбается, проговаривая эту фразу одними губами.

Чего он не мог понять — а таких вещей в его жизни было маловато — почему одаренных становится меньше. К его же счастью, разумеется, но почему? Он слышал, что от них часто избавляются прежние хозяева; Пламенных рабов зачастую используют для воплощения извращенных фантазий, мучают, насилуют или забивают, а они не всегда успевают потрогать свои раны горящими ладонями, чтобы выжить. Может, малыш Роланд был прав, когда говорил, будто сам Бог боится выпускать рыжих отродий к простым смертным? Выражался Роланд, конечно, гораздо мягче — эта грубая приправка к словам исключительно потеха Джуллиана. Он хмыкнул, снова посмотрев на небо. Пламенные вымирают, да и плевать — чем быстрее это случится, тем быстрее он сойдёт с должности, которой однажды дал присягу. Станет воином, а затем почетным рыцарем. Снимет с себя белый плащ и облачится в доспехи, как и мечтал всю жизнь, что себя помнит.

— Слышал, мой сын снова помчался, куда глаза глядят? — низкий голос, пропитанный старостью и мудростью, раздался за спиной Джуллиана. Он довольно усмехнулся, узнавая обладателя хриплого баритона.

— Сенатор Хо́рват, — приветственно протянул тот, задорно постукивая пальцами по ручкам круглого кресла. Он не потрудился обернуть светлую голову, но сенатор и не ждал подобной чести: сам прошел на балкон и уселся на соседнее кресло, — для чего пожаловали на королевский двор?

— Надеялся найти здесь сына, от него уже несколько дней нет известий, — мужчина говорил напряженно, таков его природный голос. Баул Хо́рват выглядел старше своих лет, наверняка из-за неспокойной жизни, о которой Джуллиан знал из уст Августина, его сына. Джуллиан поглядел на сенатора из-под бровей, узнавая все те же пористые черные волосы с пыльной сединой у висков, черную густую бороду с парой серебряных волосинок и уставшие призрачно-голубые глаза. Отец Августина всегда был таким: ходил в черных одеждах и особо не наряжался, несмотря на свой титул, жил скромно, почти не вылезал из своих владений. Родители Джуллиана проживали на юге королевства в городе Тольфут. Туда их согнали, как только потребность в придворных лекарях сошла к нулю. Они нужны были, когда Пламенные повсеместно оказывались на северной войне, но стоило одаренным вернуться в королевство, так все о лекарях забыли. Джуллиан никогда не забудет, как его отца прогоняли из столицы пинками за то, что посчитали его бесполезным, ведь он был рожден без золотых глаз.

— Ваш сын заставляет понервничать весь наш отряд, — кратко ответил Джуллиан, — говорят, ускакал в Черный лес. Мы уже собираемся за ним в путь.

Сенатор молча кивнул, но этот жест выглядел как одобрение, которого жаждешь сильнее, чем одобрение короля. Его умные глаза задумчиво смотрели вдаль, на линию горизонта. Джуллиан украдкой поглядывал на Хорвата старшего и, как оно бывало обычно, испытывал гордость. Баул Хорват был ему как отец — точнее, Джуллиан сам желал видеть подле себя такого отца.

Они с Августином познакомились, когда обоим было около десяти; тогда черноволосый юнец еще не был таким спокойным, даже наоборот. Носился по отцовскому поместью, то и дело распугивал ходящих вокруг служанок, да Джуллиана, который с недовольством наблюдал за беготней сына сенатора. Джуллиан в юности совсем не был похож на себя в зрелости — он был скромным малым, молча прячущимся за ливреей отца. Отец Джуллиана, Рóман Пирс, хорошо служил сенатору Хорвату, и даже стал ему другом — а вместе с тем подружились и их сыновья. Но спустя столько лет, величие Баула лишь крепчает, точно твердеющая с годами смола, пока Роман, сосланный из столицы, с трудом доживал свой век за стопкой пергамента. Он помогал Пламенным людям, живущих у лордов Тольфута, изучать тонкости лекарского дела, пускай в том и не было особой нужды. Джуллиан невольно морщится, когда вспоминает робкий взгляд отца. Должно быть, годы изменили его — но Джуллиан так давно не навещал семью, что уже и не помнит, как выглядят их лица. Его настоящий отец сейчас сидит с ним на балконе, считал парень, поглядывая на Баула Хорвата. Баул был единственным, кто искренне переживал за семью Пирсов, он был тем, кто воспитал Джуллиана после изгнания Романа.

— Я волнуюсь за своего сына, Джуллиан. Каждый его внезапный уход заставляет меня беспокоиться, — вдруг произнес сенатор, прерывая уютную тишину. Парень вновь посмотрел на мужчину, но теперь с удивлением. Непонятный зуд пришелся по сердцу, стоило ему прочувствовать фразу Баула.

— Он, несомненно, доставляет неудобства своей непредсказуемостью… но вам не удастся запереть его также, как вы запирали его мать, — нервно улыбнувшись ответил Джуллиан и мигом встал с кресла, понимая, что не подумав задел мужчину своим ответом. Крепкие челюсти сенатора Хорвата сжались, к щекам прилил жар; шаги Джуллиана донеслись из конца комнаты, прежде чем скрипучая дверь плотно закрылась. Как только его след простыл, сенатор позволил себе уткнуться в широкую ладонь хмурым лицом.

***

Вечерело, как оно бывает в мае, медленно. Я сидела возле окна, наблюдая, как нехотя плетется на запад солнце, как его жгуче-оранжевый круг заходит за пышные опушки и изредка мелькает сквозь высокие стволы деревьев. Отец суетился во дворе, жарил мясо на углях: через полуоткрытую деревянную дверь сочился аппетитный аромат птицы и лука. Кай помогал маме на кухне, нарезал овощи, воображая из себя великого повара, а когда сильно увлекался, случайно проходился лезвием по пальцам, после чего моментально залечивал раны. Пока наши мужчины были заняты ужином для Хаульского вечера, моя мама завязывала мне косу.

Под окном послышались приглушенные голоса; я выглянула вниз и увидела, как трое девиц да пара юношей несут в руках угощения к столу. На их румяных лицах тянулись улыбки, в глазах наперебой горели задорные блики; они казались близкими друзьями, явно выросли рука об руку. Я зажмурилась, когда мать затянула прядь слишком сильно, а когда вновь открыла глаза, дружная компания уже пропала изведу. У меня никогда не было близких друзей. Бывало, помогая ребятам собирать ягоды и грибы, успевала пообщаться с ними за прогулкой, но после двух часов в лесу веселье заканчивалось. Может, я не была интересным собеседником. Или дело в том, что они казались мне совсем другими: их интересы крутились вокруг любви, женитьбы, иногда они говорили о своем ремесле, а меня тянуло на беседы о мире, что окружал наше скромное поселение. Помню, как поделилась с одной девочкой рассказом про прогулку по столице; она смотрела на меня в ужасе, ее круглые, светло-карие глаза наполнялись тревогой при каждом слове, выходящем из моего рта. Ее смуглая кожа белела, стоило мне пошутить про патрулирующий рыцарский эшелон, и ее тонкие брови подлетали на лоб. Я чувствовала, как она хотела поскорее сбежать, лишь бы не слышать моего рассказа.

Мне безусловно хотелось подружиться с кем-нибудь; иногда мое сердце даже сжималось от мысли о любви. Я мечтала о том, как меня захлестнет волна чувств, как в стеснении буду принимать букет диких цветов и лежать с любимым на лугу, вдали от поселения. Но после я возвращалась в реальность, где не было никого, кто мог бы заставить мое сердце трепетать. В один день я спросила у мамы, как она полюбила отца. Она тепло улыбалась, точно помнит каждую мелочь, и рассказывала мне с таким воодушевлением, что у меня замирало дыхание. Они познакомились еще в юности, оба родились в Лире. Увы, они жили в приюте, но ни на что не жаловались: столица достаточно богата, чтобы помогать сиротам. Фамилия наша — Хайворд — принадлежала всем выходцам приюта, так что у родителей она была общей еще до женитьбы. Мама рассказывала о том, как они с папой гуляли по вечерним улочкам, как прятались в таверне, чтобы целоваться часами напролет. Конечно, жила бы я в столице, то несомненно смогла бы завести и друзей, и любовь... Если уж дело не во мне. Но мой брат, когда я жаловалась на одиночество, повторял:

«Попробуй сначала научиться разговаривать с людьми, а не убегать от них!»

Меня, разумеется, обижали его слова. Но я их не отрицала. Моя голова пустела, стоило лицам ровесников повернуться в мою сторону, и мысли рассыпались, словно пшеничные зерна из порванного мешка.

— Готово, — нежный голос матери вернул меня обратно. Тяжелая коса упала на мое плечо, и я аккуратно убрала ее обратно на спину. Раскидистый колосок, идущий от корней, при свечах отливал огненным блеском; брат часто замечал этот блеск и осыпал меня комплиментами.

«Да, они не рыжие, но посмотри, переливаются, как жидкое пламя!»

Он все надеялся, что во мне больше от Пламенной, чем кажется на первый взгляд. Я почувствовала его взгляд на себе, идущий из кухни, и мягко улыбнулась, видя, как он с восхищением разглядывает прическу.

— Почаще бы ты так заплеталась, — говорит он, не поднимая головы от мисок с рубленой репой. Я лишь пожимаю плечами, а после иду в нашу с братом комнату, где мать оставила для меня платье. В этом году она решила постараться и сделала наряд не похожий на тот, что я надевала три года подряд. На моей кровати лежало длинное платье-сарафан, юбка которого была глубокого рубинового цвета. Белые рукава льняной рубахи шли от плеч, открывали вид на ключицы и широкими трубами спускались к ладоням. Я завороженно трогала платье, не веря своими глазам; мои пальцы прошлись по складкам юбки и вдруг нащупали незнакомый мне материал. Ткань была не та, что шили в поселении. Не лен и не шерсть, эта была мягче наощупь, а множество ворсинок мешались в шершавую поверхность. Неужели это...

— Бархат, — послышался мамин голос за спиной. Мои губы открылись в изумлении, и я прикрыла их ладонью. Такую же ткань носили женщины в столице.

— Но откуда? — мой голос звучал неуверенно, будто в страхе, что чудеса закончатся. Мама загадочно улыбнулась, посматривая в окошко. Ее взгляд медленно переходил ко мне, и я заметила, как зеленые глаза хитро поблескивали при свете свечей.

— Не ты одна можешь сбегать в столицу.

Мое лицо оттаяло: мышцы расслабились, позволяя губам расползтись в широкой улыбке. Я тут же бросилась матери на шею, обнимая ее со всей силой; она охнула от неожиданности, но с теплотой приняла мои удушающие объятия.

Не верю ни глазам, ни ушам. Как возможно такое, что на мне сегодня платье с юбкой из бархата, который мама достала из столицы? Звучит невероятно — даже я на такое не была способна, пускай часто находила в Лире диковинки.

Мы шли к большому костру. Вокруг него, как это бывает всегда, стояли бревна, лишь смутно напоминающие скамейки, а перед костром только-только покрыли столы скатертью и заставили их тарелками да котелками. Я шла с высоко поднятой головой, чувствуя себя самой красивой в своем новом платье; ощущала завистливые взгляды ровесниц, которые крепко вонзались за мою рубиновую юбку и не отпускали до тех пор, пока я не исчезала из их поля зрения. Моя коса покачивалась при каждом шаге, то и дело задевая лопатки, а оголенные плечи ласкались о торчащие из-за ушей пряди. Если бы еще не эта дурацкая повязка на глазу...

Уже слышались первые аккорды струнных инструментов — поляна тонула в гаме предстоящего ужина. Одни люди выносили все табуреты, что были в их домах, другие раздавали ложки, третьи и вовсе вместо полезных дел разливали настойки. Я посмеялась, наблюдая, как один из охотников намерился втюхать моему брату кружку медовухи, а тот неловко попытался от нее отмахнуться. Родители стояли в обнимку напротив наших соседей Березцовых и обсуждали итоги прошедших дней. Когда приготовления закончились, и все принялись рассаживаться за стол, мой брат вскочил на сарай, стоящий неподалеку. Я сидела возле отца, как вдруг заметила Кая прямо над нашими головами.

— Дорогие поселенцы, я прошу вас принять к столу моего нового друга без распрей и ненужного недовольства! — он перекричал праздничный шум, вынуждая всех прислушаться к его голосу. Я заметила, что многие поселенцы нахмурили лбы — я была одна из них, ведь сразу поняла, о ком идет речь.

Из-за стогов сена вышел Рейджи. Он был приодет в одежду брата, но уже более нарядную — короткую рубаху и черный кожаный жилет. Мое дыхание сбилось, стоило мне пересечься с ним взглядом; он стоял недалеко, напротив наших мест, и как будто нарочно попадался мне на глаза. Его белая кожа казалась перламутровой от света, исходящего от большего костра, но глаза оставались такими же холодными, зловеще-серыми. Он пытался вежливо улыбаться уголками губ, но этот жест казался угрожающим. Местные жители напряглись: недовольное ворчание перемешалось с осуждающими взглядами, что передавались от одного стола к другому. Я видела, как покачивали головами охотники, и как перешептывались женщины, явно не готовые принять за стол чужака, и только молоденькие девушки ахали в нетерпении, когда же он сядет рядом с ними. Рейджи стоял на своем месте и, казалось, был готов уйти в любую секунду; мне почему-то того не хотелось. Я боялась, что один косой взор станет последней каплей его терпения. Совсем скоро, с первыми лучами рассвета, незнакомец покинет нас и все станет так, как было раньше. И я признавала, что эта мысль давалась мне тяжело. Его появление разбавило скучные будни.

— Я спасла чужака от смерти и привезла его в наш дом, — я встала со своего места громко, попутно задев коленом стол, — так что примите его к нашему ужину, а все остальное возложите на меня.

Я переглянулась с Каем, и тот мягко улыбнулся мне в ответ. Он спрыгнул с сарая и встал подле Рейджи, приглашая его пройти к столу. Выслушав меня, поселенцы разом вздохнули, и я с облегчением поняла, что спорить они не станут; это выглядело точно на меня махнули рукой, и все же было приятно получить их одобрение. Я села обратно за свое место, и, повернув голову в сторону отца, увидела его теплый взгляд и легкий кивок. Что же, Рейджи, теперь, я надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть о таком смелом выступлении.

Кай вдруг освободил для него место рядом со мной; он указал ему на прежде свой табурет, а сам, подмигнув мне золотистым глазом, направился к столу с девицами — они ждали явно не моего брата, и все же, радостно захихикали, когда он принялся перед ними красоваться. Я удивленно смотрела ему вслед, а потом поймала себя на мысли, что боюсь повернуться обратно и увидеть чужака столь близко. Стало неловко. Я услышала, как скрипнули его кожаные штаны о табурет, и мое сердце застучало быстрее.