Тени Дюн

Когда они оказались в тени боевых тренажёров, мастер резко развернулся к Алере. Его глаза всё ещё сверкали гневом.

— А теперь поговорим, — сказал он. — Без свидетелей.

— Мне снова встать на колени, учитель? — спросила Алера. В её голосе звучала обида.

— Было бы неплохо, — ответил он равнодушно.

— Не дождётесь!

— Думаешь, я не вижу, как ты играешь со мной, глупая девчонка?

— А если и играю? Что вы сделаете?

Рувим схватил её за плечо и резко притянул к себе.

— Почему ты так отчаянно провоцируешь меня? — прошептал он, сжимая её руку. — Почему намеренно подставляешься под удар, ищешь повод для конфликта?

Алера хотела отвернуться, но он не позволил, придержав её подбородок.

— Смотри на меня, — произнёс он тихо, и в голосе его звучала странная, почти гипнотическая сила. — Не отворачивайся. Скажи правду.

Алера резко дёрнула плечом, чтобы освободить руку, но Рувим пресёк попытку: два пальца легли на болевые точки ключицы, и её тело предательски ослабло. Она почти повисла в его руках.

Их глаза скрестились в немом противостоянии. В этом минутном молчании было что-то сильнее слов: не угроза, а болезненная близость, от которой у Алеры перехватило дыхание.

— Смешно смотреть, как великий мастер теряет контроль из-за какой-то девчонки, — выдавила девушка, стараясь говорить легко и небрежно. Она сама не верила в эту насмешку, и на секунду ей захотелось забрать свои слова обратно, настолько жалко она выглядела.

Рувим усмехнулся, но улыбка получилась кривой и вымученной.

— Теряет контроль? — хрипло переспросил он. — Ты даже не представляешь, насколько хорошо я контролирую ситуацию.

Он чуть ослабил хватку на её плече, позволив дышать полной грудью. Но подбородок не отпускал, удерживая так, чтобы она не могла повернуть голову. «Как она смеет так со мной говорить? — думал он. — Её дерзость, её неслыханная смелость должны были бы оскорбить меня. Но всё это, напротив, притягивает, словно магнит».

— Быть может, мне следует сейчас же отправить тебя на плёточный плац, чтобы ты наконец начала уважать установленные правила? — спросил он угрожающе.

— Так в чём же дело, учитель? — голос Алеры дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и улыбнулась. — Ваше слово — закон. Накричите на меня. Велите молчать весь оставшийся год. Вы можете даже лично меня выпороть.

— Этого будет достаточно? — взгляд Рувима на мгновение смягчился.

— Может, да, — согласилась Алера.

И вдруг свободной рукой она резко дёрнула его за ворот вниз, сокращая расстояние до невозможного. Её губы замерли в миллиметре от его лица, он ощутил прерывистое дыхание на своей коже. Она выдохнула шёпотом:

— А может, и нет... Но это будет хоть что-то. Живое. Настоящее.

Она смотрела на него с вызовом снизу вверх. В её глазах не было ни тени сомнения. «В ней нет страха передо мной», — понял Рувим.

Её близость сбивала с толку, лишала опоры. Он почувствовал, как внутри разливается тепло от этой отчаянной наглости. Девчонка, которую он мог высечь до полусмерти, осмелилась диктовать правила игры так естественно, будто законы существовали лишь для других. Это будило в нём странное, опасное восхищение. Он сжал челюсти, пытаясь вернуть контроль.

— Думаешь, твои заигрывания выведут меня из себя, птичка? — спросил он с нарочитым равнодушием. — Напрасно. Ты только зря тратишь силы. И моё время.

Он медленно разжал руки, выпуская её. Пусть отстранится — так будет лучше. Когда её пальцы растерянно отпустили его ворот, он настиг её новым движением: ладони легли на ключицы, большие пальцы коснулись скул — невесомо. Он уловил, как она едва заметно вздрогнула. Рувим улыбнулся уголком рта. Этот приём он проверял на детёнышах вивернов: неожиданная ласка сбивает с толку даже самых диких.

— Тебя не пугают ни боль, ни крик, ни наказания, — произнёс он ровным голосом. — Так почему же ты не решаешься сказать мне правду?

Он осторожно убрал прядь волос ей за ухо, ласково погладил по щеке:

— Скажи мне всё, как есть, Алера. Я хочу знать, что скрывается за твоим бунтом.

Алера на мгновение потеряла дар речи. Прикосновения Рувима обожгли кожу непривычной нежностью. Его тёмные глаза, казалось, проникали в самую душу. На мгновение весь мир сузился до этих глаз. Его присутствие, его взгляд — всё это ударило по нервам сильнее любого крика. Она вдруг ощутила себя удивительно живой — такой, какой не чувствовала уже давно. Она поймала себя на мысли: если сейчас солжёт или уйдёт от ответа, он замкнётся, станет прежним. Но если скажет правду... что тогда?

— Ты не такой, каким хочешь казаться, — произнесла она наконец, внезапно для себя самой переходя на «ты». — Меня влечёт к тебе. К настоящему тебе. К той глубине, которую ты прячешь за маской равнодушия. Ты хочешь казаться жестоким, неукротимым, чужим всему живому. Но я знаю, что это не так. Может, это глупо, но я больше не хочу притворяться. А ты?

Наставник отпрянул, одёрнув руки, будто коснулся раскалённого железа. А она продолжала с обжигающей откровенностью, осознавая, что терять уже нечего.

— Я чувствую в тебе ту же бурю, что и во мне, — она сделала крошечный шаг вперёд. — Ты прячешь её за молчанием, за грубостью, но за этой маской — страсть, сила, жизнь. Яви мне её, Рувим. Прошу тебя.

Рувим на миг почувствовал себя обнажённым, выставленным напоказ. Слова застряли в горле. Впервые в жизни он не мог спрятаться за злостью — она видела его насквозь.

Несколько долгих секунд он молчал, пытаясь справиться с оцепенением. «Демоны пустыни, куда меня несёт?» — мелькнула мысль. Она ныряла в омут с головой и тянула его за собой. А самое страшное — он чувствовал, как поддаётся. Как его воля, годами закалённая дисциплиной, начинает трещать по швам. Что будет, если он позволит ЭТОМУ случиться? Они оба канут в бездну.

Техничным рывком Рувим развернул Алеру спиной к себе, чтобы не видеть её всепроникающих глаз, и впечатал в стену. Девушка упёрлась руками в камень, пытаясь отстраниться, но его хватка была железной.

— Решила, что тебе всё дозволено? — гневно спросил он, наклонившись к её уху и обжигая своим дыханием. — Думаешь, я закрою глаза на эту дерзость и позволю нарушить порядок ради минутной прихоти?

Алера не могла пошевелиться, но страха не было. Только странное, почти запретное волнение, от которого по коже пробегали искры. Их тела соприкоснулись, и девушка ощутила исходящую от него силу — мощную, подавляющую, но в то же время необычайно манящую. Каждая линия его тела отпечаталась в её сознании: тепло бёдер, давление груди, ритм его дыхания на своих лопатках.

— Думаю, я могу заставить тебя увидеть правду, — прошептала Алера, чувствуя, как пульс отдаётся в висках. — Правду о том, кто ты есть.

— Ты забываешься, ученица, — его голос прозвучал низко, угрожающе. — Или мне напомнить тебе, как обращаться к старшему? Ещё одно слово не по Уставу — и ты проведёшь неделю в покаянной келье, с ежедневным восхождением на плёточный плац. Я ясно выразился?

Он держал её так, что кости, казалось, вот-вот треснут. Не в силах вымолвить ни слова, девушка лишь кивнула головой. Рувим слегка ослабил хватку.

— Как ты вообще могла подумать, что такое возможно? — продолжил он. — Ты разочаровываешь меня, Алера. Я видел в тебе потенциал, силу духа, а ты растрачиваешь их на пустые провокации. Разве этому я тебя учил?

— Я не марионетка, учитель, — твёрдо сказал девушка, возвращаясь к субординации. — Я — живая. И это не мешает мне быть настоящим воином.

Она рванулась — резко, по-боевому, вложив в движение всю силу. Но это лишь заставило их тела соприкоснуться ближе. Рувим обхватил её запястья и одним движением завернул их внутрь, блокируя локтевой сустав. Алера стиснула зубы: боль была терпимой, но унизительной. Она была полностью в его руках, он контролировал и уровень боли, и свободу её движения.

— Настоящий воин управляет не только телом, но и эмоциями, — сказал Рувим, словно читая лекцию. — Пока ты этого не поймёшь, ты останешься лишь тенью того, кем могла бы стать.

— Вы можете говорить что угодно, учитель — прошептала Алера. — Но я вижу правду. Мы оба наслаждаемся этой игрой. Вы просто боитесь это признать.

Рувим ощущал, как внутри разгорается пламя — не чистый гнев, а смесь ярости и чего-то пугающе сладкого, что он годами топил в себе. Её мышцы напряглись в ожидании нового рывка, и она резко опустила центр тяжести, чтобы вывести его из равновесия. Но он предугадал это движение и крепче вжал её в стену — так, что воздух застрял в лёгких. Из горла Алеры вырвался сдавленный хрип.

— Ты так уверена, что знаешь меня, девочка? — прошептал он. — Ты рвёшься вперёд, не видя препятствий. Как молодой виверн, который ещё не знает, что такое уздечка. Но жизнь рано или поздно научит тебя осторожности. И лучше, если это произойдёт не ценой твоей боли.

Его пальцы вдруг разжались и скользнули вдоль её рук, почти ласково. Алера выдохнула, ловя ртом воздух. «Он отступил», — мелькнула мысль. Но Рувим продолжал держать её своим телом, давая понять, что не даст вырваться: его грудь всё так же прижималась к её спине, а ноги блокировали возможность манёвра. Он сжал её плечи, наклонился ближе, коснувшись губами её затылка и прошептал:

— Ты не представляешь, во что ввязываешься, птенчик, — в его голосе звучала старая, затаённая горечь. — Эти игры могут стоить тебе жизни. Я не смогу тебя защитить, если всё выйдет из-под контроля. Никто не сможет. Мир не прощает наивности — особенно когда она прячется за показной бравадой.

— А мне плевать, — ответила Алера, намеренно игнорируя субординацию. Её голос дрожал, но она не дала себе сдаться, выговаривая каждое слово чётко и жёстко. — Я уже здесь, и меня не пугает ни твой гнев, ни твоя власть. Я вижу тебя настоящего, и это куда интереснее, чем все твои правила, вместе взятые. И я не отступлю.

Она чуть повернула голову, так что её волосы коснулись его щеки, и добавила с ядовитой насмешкой:

— А теперь — если вам угодно, учитель, — можете отправить меня в покаянную келью. Но знайте: даже если я буду стоять у позорного столба по три раза на день, это не вытравит того, что живёт во мне. И уж точно не изменит того, что есть между нами.

Этот чистый, неприкрытый вызов взбудоражил кровь Рувима, словно глоток вина. Резким движением, почти непроизвольным, он развернул её лицом к себе, и мир на мгновение замер. Перед ним больше не было ученицы. Перед ним явилась женщина, сделавшая выбор — как откровение. Она выбрала его — без оглядки на Кодекс, вопреки самой идее власти. Женщина, готовая к битве душой, — и в этой готовности была сила, перед которой меркли все клятвы. На миг Рувиму показалось, что вокруг него рушатся стены. Блоки зала поплыли, словно воск, обнажая древние подземелья. Но вместо тьмы их озарил неземной свет, который лился сквозь трещины в сводах и золотил пыль в воздухе. Казалось, само время раскололось, открыв путь к чему-то первозданному — к свету, который был старше всех законов. И в этом свете всё стало иным — простым, ясным, свободным. Рувим на мгновение ослеп. Он моргнул — видение исчезло, оставив лишь её глаза, которые смотрели на него открыто, уязвимо.

— Ты слишком далеко зашла, — вымолвил он, и в его голосе впервые проскользнула нежность, от которой у Алеры сладко защемило внутри.

— Пусть так, — прошептала она, поднимая голову. Её губы почти касались его подбородка, и она задержала дыхание, ожидая, что он сократит это последнее расстояние. — Я хочу стать тебе ближе.

Она осторожно провела руками по его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце; кончиками пальцев скользнула ниже, исследуя твёрдый рельеф его тела. Его дыхание стало тяжелее, а хватка ослабла настолько, что Алера могла бы вырваться, если бы захотела. Рувим ощущал, как напрягаются её натренированные мышцы под его ладонями, как изгибается спина, как упруго подаются бёдра, скрытые под серой тканью туники. И на мгновение его охватило почти первобытное желание — сорвать с неё одежду, увидеть её тело, почувствовать его без преград. Внутри разгоралась борьба: с одной стороны — желание доказать своё превосходство, с другой — почти болезненная потребность поддаться её вызову, принять его. Она была в его руках — провоцирующая, манящая, неотвратимая. Ещё немного — и все его принципы полетят в тартарары.

— Я не боюсь, — тихо произнесла она, впиваясь пальцами в пояс его кафтана. — Как пламя не боится коснуться пламени. Но, может, боишься ты?

Рувим схватил её запястья и прижал к стене над головой:

— Ты играешь с огнём, Алера. Ты понимаешь это?

— И что с того? — выдохнула она, выгибаясь навстречу его губам и чувствуя, как твердеет его плоть под её бёдрами. — Я вижу: твои глаза темнеют, когда ты смотришь на меня. Пульс учащается — я чувствую это своей грудью. Ты хочешь меня. Твоё тело выдаёт тебя с головой.

Рувим опустил голову, вдохнул запах её волос, его губы нашли её шею. Зубами он слегка прикусил нежную кожу, оставив на ней след тепла и боли, и застонал, будто сам удивился собственной слабости.

— Ты нарочно это делаешь, — прошептал он. — Заставляешь меня забывать свой обет. Ты — мой яд. Мое искушение... Алера, есть правила, и они тебе известны. Между нами пропасть, которую нельзя преодолеть.

— Рувим, у нас и так отобрали всё, - прошептала она в ответ. - Свободу, волю, детство. Пусть будет хотя бы это.

Она чуть повернула голову, чтобы её губы коснулись мочки его уха:

— Правила созданы магистрами. Их можно изменить.

Рувим отстранился на мгновение, и Алера увидела, как в его бездонных глазах вспыхнул огонь — сначала страсти, потом гнева. Он сильнее сжал её запястья.

— Опасные слова, птичка, — произнёс он. — Очень опасные. Ты понимаешь, кому ты их говоришь? Я — Мастер боя. Догадайся, что я могу за это с тобой сделать? Ты не представляешь...

— О, я прекрасно представляю, — перебила она, выдыхая эти слова ему в губы. Воздух между ними на долю секунды стал общим. — Потому что я уже победила. Ты мог бы оттолкнуть меня — но не можешь. Ты мог бы ударить — но не ударишь. Тебя влечёт ко мне — и это сильнее всех твоих правил.

Рувим сжал челюсти и на миг закрыл глаза. Когда он снова посмотрел на Алеру, его взгляд был тёмным, но ясным.

— Я слишком хорошо знаю цену этим искушениям, Алера, — сказал он после недолгой паузы, в его голосе сквозила усталость. — Мы остановимся, слышишь? Остановимся. Здесь и сейчас. Так будет лучше для нас обоих.

— Не тебе решать, что для меня лучше, а что нет, — в душе Алеры закипала обида. — Думаешь, можешь просто щелкнуть пальцами и всё закончится? Я не позволю тебе так легко отмахнуться от меня. И я не собираюсь останавливаться.

Рувим сдавил её руки почти до хруста. Без усилий поднял над полом, удерживая только за запястья. Её ноги повисли в воздухе. Она почувствовала, как кровь отхлынула от пальцев, но не издала ни звука.

— Зачем я тебе, птичка? — спросил он почти с отчаянием. — Зачем? Ты — цветок, который только распускается. А я — камень, обросший мхом. На нём следы крови, Алера. Во мне живёт Тьма — она впиталась в меня за годы битв и решений, которые нельзя забрать назад. Я ломал судьбы, рушил то, что должно было стоять.

— Мне всё равно.

— Ты не знаешь, на что я способен.

— Отпусти меня, — прошептала она, глядя ему в глаза. — И узнаешь, на что способна я.

— О, я знаю, на что ты способна, — ответил он с горькой усмешкой. — Ты становишься опасной, Алера. Ты не думаешь о последствиях. Именно поэтому я не могу позволить тебе продолжать эти игры.

Он внезапно разжал хватку, и Алера упала вниз, к его ногам. Но прежде, чем она успела среагировать, он выкрутил её правое запястье в болевом приёме. Алера вскрикнула от неожиданности, чувствуя, как обжигающая боль пронзает руку. Ее тело изогнулось в попытке высвободиться, но в случае с Рувимом это было бессмысленно. На глаза навернулись слезы - не от боли, а от горького осознания, что он снова пытается её оттолкнуть. Рувим присел рядом с ней, не отпуская руку, но чуть ослабив хватку. Его лицо больше не выражало гнева, только печаль и усталость. Голос звучал искренне, без намёка на угрозу или превосходство.

— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал он тихо. — Но ты вынуждаешь меня делать то, чего я не хочу.

Алера затихла, не в силах пошевелиться.

— Посмотри на меня, — попросил он.

Стиснув зубы от боли в запястье, она подняла на него взгляд. И впервые за всё время их противостояния увидела его уязвимость, и это поразило её сильнее, чем его гнев.

— Ты остановишься, Алера, — четко произнес он голосом, не терпящим возражений. — Потому что, если эта игра продолжится, если о нашей связи узнают… ты даже не представляешь, как страшно тебе будет.

— Ты все ещё не понял, Рувим? — Прошептала Алера. — Я не боюсь.

В её голосе звучала чистая, обнажённая решимость.

— Ты должна бояться, — тон наставника стал ледяным, хотя в нём ещё дышала страсть. — И ты будешь бояться. Ты будешь дрожать при одном моем взгляде, Алера. Ты начнёшь подчиняться. Потому что это единственный способ защитить нас обоих. И если ты не поймёшь этого… я заставлю тебя понять. Даже ценой твоей ненависти ко мне.

Он наконец вернул её запястье в естественное положение. Затем, не говоря ни слова, потянул за руку вверх, помогая подняться.

— Возвращайся в зал, — велел он. — Сорок кругов вокруг площадки. Каждый четвёртый круг — с двойным кувырком. Слова про дисциплину повторяешь вслух, словно мантру. И больше никаких игр, Алера. Никогда.

Алера глухо выдохнула. Опять приказ. Опять наказание. И всё же на этот раз в них было нечто большее — отчаянная попытка удержать её на расстоянии, чтобы не дать случиться тому, что уже почти произошло. Алера уловила это в его взгляде: он отталкивал её, потому что хотел — слишком сильно.

— Ты не сможешь убежать от этого, — прошептала она едва слышно, то ли ему, то ли себе самой.

— Выполняй, — произнёс он властно, делая шаг назад. — И помни: я слежу за каждым твоим движением. Ни на секунду не забывай об этом.

Не говоря больше ни слова, Алера направилась к выходу из ринга, чувствуя, как горит её лицо. Плечом она намеренно, почти вызывающе задела его руку.

Она сама поразилась тому, как всё переменилось за эти минуты. Несмотря на попытки Рувима держать дистанцию, тонкая грань между наставником и ученицей рассыпалась в прах. Рувим тоже это понял. Она видела это по тому, как он отступил, как резко отвернулся, пытаясь скрыть смятение. Связь, что возникла между ними, уже нельзя было разорвать — ни приказом, ни временем, ни их собственной волей. И это пугало и возбуждало одновременно.

***

С этого дня тренировки превратились для Алеры в бесконечную полосу препятствий. Рувим словно задался целью измотать её до предела, выжать все силы, довести до грани. Он стал беспощаден в своих требованиях, не пропускал ни единой помарки, ни малейшего ослабления внимания. Там, где другим прощалась мелкая неточность, она трудилась до кровавых мозолей, чтобы добиться совершенства. Любая ошибка несла с собой карательные меры. За потерю концентрации — сто отжиманий под его счёт, а если она сбивалась или отставала от заданного ритма — он начинал счёт заново. Опоздала на тренировку хотя бы на секунду — в одиночку моет зал. За промахи в стрельбе или метании клинков — бег по плацу в полном обмундировании и дополнительные часы работы на полигоне. За осечки в работе с мечом или хлыстом — фехтование вслепую.

— Когда у тебя есть зрение, стыдно пропускать удар, — холодно произносил он, завязывая ей глаза и устанавливая мощность мечей в самый низ — не смертельно, но больно.

К концу тренировки её тело было покрыто красными пятнами от плазменного заряда: как ожоги, но без волдырей, только жгучая пульсация под кожей. Рувим наблюдал за ней с непроницаемым лицом. Даже когда она пропускала удар и сгибалась пополам от боли, лишь сухо отмечал:

— Зрение — лишь иллюзия. Ты должна чувствовать приближение противника.

Но настоящим испытанием стали их личные спарринги, на которые Рувим стал вызывать её чаще остальных. Он не щадил её, атаковал без остановки, не оставляя ни секунды передышки. В поединках с ним Алера постигала истинную суть боя. Она училась предугадывать его ложные выпады, ловить момент, когда он чуть задерживал дыхание перед атакой. С каждым боем её навыки росли. Но вместе с тем крепло понимание: противостоять мастеру практически невозможно. Он двигался словно тень: плавно, бесшумно, молниеносно. Его защита оставалась непробиваемой, а её синяки множились.

— Быстрее! — рычал он, уворачиваясь от её атаки и тут же проводя контратаку, от которой она отлетала к стене. — Ты слишком предсказуема.

Однажды он провёл такой мощный бросок, что она вылетела с ринга и ударилась о пол. Боль пронзила спину, но прежде, чем она успела перевести дух, он уже обрушил серию ударов, от которых она едва успевала защищаться.

— Ты думаешь, что готова? — его голос звучал безжалостно. — Настоящий противник не будет ждать, пока ты придёшь в себя.

Алера терпела. «Не вздумай сдаваться. Не смей», — повторяла она про себя. Вставала, стиснув зубы, и возвращалась в бой. Снова и снова. По ночам девушка часто не могла уснуть. Её тело ныло, но в душе разгорался огонь: однажды она сможет ответить ему на равных.

Новобранцы замечали перемены в отношении мастера к Алере, но никто не осмеливался задавать вопросы. Вечером, когда остальные расходились на помывку, в прачечные или несли караулы по графику, он лично выгонял её на плац на штрафную отработку. Если кому-то случалось проходить через внутренний двор по своим делам, можно было наблюдать, как Алера наворачивает очередной круг или отжимается под монотонный отсчёт холодного голоса мастера боя. Даже когда она падала от усталости, он сухо чеканил: «Это не усталость. Это слабость. Преодолей её».

По казармам поползли слухи, что Алера своей дерзостью навлекла на себя гнев Конклава. И некоторые ученики начали шарахаться от неё, словно от прокажённой. В воздухе повисло негласное правило: не смотреть ей в глаза, не задавать вопросов, избегать общения.

У девушки не было для сплетен ни сил, ни времени. Несмотря на возросшую нагрузку, она тренировалась с упорством мученика. Её боевое мастерство росло. В походке появилась особая сдержанная стать — та, что рождается из боли и тысячи повторений. Взгляд стал пронзительнее, словно внутри зрачков застыл невидимый прицел. Даже молчание обрело вес: она больше не прятала слабость, а копила силы.

Младшие ученики с уважительным трепетом провожали взглядом, когда Алера шла по коридорам казармы. Но не все разделяли это восхищение. Находились и те, кто косился на неё с недоверием, считая, что она слишком изменилась и уже не совсем своя. Малигат, любивший наставника, словно преданный пёс, остро воспринял нехватку его внимания. Когда Рувим ставил Алеру с собой в спарринг или «слепой» поединок, Малигат сжимал кулаки, и в его глазах появлялась та самая тоска, которая бывает у собаки, когда её оставляют одну на целый день. Он считал Алеру «выскочкой», но не мог не восхищаться её упорством. Иногда он ловил себя на мысли, что её стойкость раздражает его ещё сильнее, потому что подозревал: если бы сам оказался на её месте, то, возможно, сдался бы.

Однажды после заката он застал её в тренировочном зале — очевидно, Рувим снова оставил её на отработку.

— Опять допоздна? — спросил Малигат, облокотившись о стену. Зал наполнялся глухими ударами — Алера отрабатывала комбинации на груше. Ритм был почти гипнотическим: прямой — уклон — боковой — снова прямой. Груша содрогалась под градом резких, хлёстких ударов, крепления скрипели.

— Да, — бросила она, не останавливаясь. Удары стали ещё яростнее, будто адресовались уже не груше, а собеседнику. — Пока ты отдыхаешь, я тренируюсь.

— Рувим хочет сделать тебя своей преемницей? — хмыкнул он.

Алера остановилась, тяжело дыша. Глаза её сверкнули опасным огнём.

— Нет, — ответила она резко. — Но он заметил, что я не трачу время на пустые разговоры.

Малигат подошёл ближе, остановился в шаге от неё.

— Зачем ты терпишь? — тихо спросил он.

— Не жалей меня, великан, — отрезала Алера. — Я не собираюсь ныть.

— Что бы ты ни натворила, ты можешь попросить пощады, — настаивал Малигат.

Она бросила на него такой взгляд, словно он сморозил величайшую глупость. В нём читалось не просто несогласие — презрение к самой идее слабости.

— И что потом? — спросила она, возвращаясь к тренировке. Шаг, разворот корпуса, удар ногой — груша дёрнулась, крепления скрипнули громче. — Идти в няни? Или, ещё хуже — в Матери? — последнюю фразу она произнесла презрительно, и удар пришёлся с удвоенной силой.

— Возможно, наставник не отстранит тебя, — предположил Малигат. — Оставит в отряде.

— Великан, иди прочь, — сказала Алера чуть мягче, почти устало. — Если Рувим увидит, что я болтаю, заставит бегать по плацу. И тебя заодно — за компанию. Хочешь?