Тени Дюн

Малиока медленно обвёл взглядом новообращённых.

— Добро пожаловать в Клан, воины. Отныне вы — Тени Дюн. Вы во Тьме — и Тьма внутри вас. Ваши печати — вечный договор. Ваши тела — не оболочки, а оружие.

Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной и тихим пением хафиз. Затем резко, чеканя слова, провозгласил:

— Более вы не принадлежите свету. Вы — его отсутствие. Выполняйте свой долг. Пусть Тьма ведёт вас.

Свет исчез, будто фонари и обе луны погасли разом. Малиока поднял руку: на ладони гудел, вспыхивая и угасая, лилово-чёрный сгусток энергии, похожий на шаровую молнию. Сгусток увеличивался в размерах, пока не стал величиной с человеческую голову. Затем ярко вспыхнул и погас, окатив всех вибрирующей волной, пронзившей до мозга костей. И в тот же миг в сознание вторглось видение: бездонная тьма, в которой мерцали тысячи глаз. В самой глубине пульсировало нечто огромное, чуждое, древнее - и оно их признало. В абсолютной темноте, где не было ни звука, ни дыхания, ни времени, ни даже мысли — прозвучал голос:

— Идите. И докажите, что достойны Тьмы.

****

Алера замерла, на мгновение ослепнув. Звуки удаляющихся шагов растворялись в пространстве. Она сделала шаг к выходу, надеясь нагнать отряд, как вдруг тяжёлая и тёплая ладонь легла на плечо, принудительно разворачивая её обратно.

— Останься, воин, — произнёс властный голос прямо над ухом. Он был изменён модулятором, но интонация на миг показалась знакомой. Алера инстинктивно вскинула взгляд: над ней возвышалась тёмная фигура магистра-инициатора.

— Для тебя есть дело, — добавил он. — Вопросы потом.

Глаза привыкали к темноте. Она уже различала контуры: арки коридоров, трещины в плитах, тени, которым не было объяснения. «Печать питает меня силой», — поняла она. Члены Конклава проплыли мимо неё вслед за Малиокой в сторону арочного коридора — одного из семи. «Третьего», — отметила она про себя. Их мантии струились за спинами, словно шлейфы ночи.

Магистр подтолкнул ее вперёд:

— Иди за ними.

И Алера пошла. Он держался в шаге позади. Она чувствовала его дыхание затылком, слышала размеренное «вдох-выдох». Или это всё-таки стучало её собственное сердце?

Тишина в коридоре была не просто безмолвной — она казалась плотной, будто стены впитывали каждый звук, не оставляя даже эха. Ни шороха одежды, ни отголоска шагов — лишь гнетущая пустота. Светильников не наблюдалось, но Алера уже отчётливо различала дорогу и синюю мантию, маячившую вдали.

Своды коридора играли с восприятием: то взмывали вверх, то опускались почти до плеч; сам коридор то растягивался, превращаясь в нескончаемый туннель, то будто сжимался, подталкивая вперёд. Это обманчивое пространство не позволяло даже приблизительно определить его истинные размеры. «Сколько мы уже прошли?» — мелькнула мысль. Но ответ тонул в иллюзии, стирающей границы реальности.

Вдруг магистр снова заговорил — на этот раз без маскировки, без модулятора. Знакомый до боли бархатистый баритон прошептал:

— Слушай и не оборачивайся, Алера. Надо поговорить. Как увидишь две колонны — шагни во тьму. Я буду ждать тебя в крипте.

— Но как? — выдохнула она, сбитая с толку. Крипта находилась по другую сторону Цитадели — это противоречило всякой логике.

Голос Рувима прозвучал с едва сдерживаемым раздражением:

— Используй плащ.

Он отступил — Алера спиной ощутила его исчезновение, когда холодок скользнул по лопаткам. Она напряглась, лихорадочно перебирая в памяти наставления.

Слева, в двух (или трёх? четырёх?) шагах, возникли две витые колонны. Они выглядели чужеродно среди арочных сводов — будто вставлены сюда намеренно, как врата. Тьма между ними сгустилась до почти осязаемой плотности. Алера шагнула туда.

Тьма обволокла её, как живая, почти ласковая в своей всепоглощающей мягкости. В голове всплыла инструкция: «Завернуться в плащ, сжать руку в кулак, подумать о месте, где хочешь оказаться». Она сделала всё машинально, зажмурив глаза — хотя тьма и так давила на них, проникая в сознание.

И провалилась.

Ощущение было сродни падению сквозь слои чёрной ткани — шелковистой, струящейся. Пол исчез из-под ног. В ушах зазвенел не звук, а отсутствие звука, как если бы мир на миг перестал существовать. Лёгкие наполнились чем-то густым, почти съедобным, и она закашлялась, но кашель утонул в этой глухой тишине. Страх смешался с необъяснимым покоем. Затем — лёгкий хлопок в голове, и вновь твёрдая опора под подошвами сапог. Тьма вытолкнула её, как волна выбрасывает на берег. В глаза ударил свет масляных ламп — после кромешной тьмы даже их тусклое мерцание резануло по зрению. В глубине помещения гудели парящие кольца реликта Первородной Тьмы.

Крипта.

Желудок скрутило, а печать на запястье вспыхнула огнём, обжигая кожу изнутри. Алера привалилась к холодному камню стены, пытаясь унять головокружение. Перед глазами всё ещё плыли чёрные полосы — отголоски перехода.

— Ты неплохо справилась для первого прыжка, — раздался голос Рувима.

Он подошёл бесшумно, остановился в шаге от неё. В его улыбке сквозила тень одобрения. Алера стиснула зубы, разглядывая запястье. Печать горела ярче, словно раздутый уголёк.

— Почему так жжёт?

— Плащ позволяет перемещаться в тени, но он лишь инструмент. Печать делает твоё тело восприимчивым ко Тьме. Без этой метки твой плащ — просто плащ. Боль пройдёт, а тело привыкнет.

— Ты привык?

— Да.

Алера посмотрела на него: непривычно было видеть Рувима в одеянии магистра. Он казался таким... торжественным. Таким... обезличенным. Широкая мантия скрывала его могучие плечи, капюшон бросал на лицо глубокую тень. Выходит, это он связывал ей руки за спиной и вложил в ухо червя?

— Значит, это был ты... на инициации? — её голос дрогнул. Она вспомнила шёпот ритуала — и руку, которая заботливо держала её затылок, не давая биться головой об пол.

Рувим снял капюшон. В свете масляных ламп его лицо было сплошь из углов и граней: резкие черты, тень от ресниц, упрямая складка у рта. Он не отвёл взгляда:

— Я решил, что лучше это сделаю я, чем кто-то другой.

Алера подняла на него глаза. В памяти вспыхнуло тепло его поцелуя в пещере, желание прижаться к небритой щеке Но ещё ярче — ощущение его рук на её затылке в тот миг, когда мир рушился. Она стиснула зубы, пытаясь унять дрожь — не от холода, а от смеси благодарности и гнева. Рувим сжал её плечи и слегка встряхнул — не грубо, но достаточно, чтобы разорвать наваждение.

— У нас мало времени, Алера. Слушай меня очень внимательно. Тебя поведут на суд.

— Меня будут судить? — она не сразу уловила смысл.

— Не тебя. — Его голос похолодел. — Идрис.

Алера замерла. В голове щёлкнул замок, открывая дверь в прошлое: значит, это Идрис испортила её навигатор, отправив прямиком в зыбучий песок. Значит, это Идрис перерезала верёвки её снаряжения.

— Я знала — прошептала она, осознавая, что внутренний голос давно указывал именно на неё.

— Не всё-то ты знаешь, — грустно усмехнулся Рувим. — Помнишь тот день, когда ты чуть не сорвалась в пропасть? На поверхности сталагмита я нашел следы вещества, который при контакте с потом образует скользкую пленку. Идрис не случайно заманила тебя туда. У тебя почти не было шансов, птичка.

В груди Алеры похолодело.

— За что? — выдавила она сквозь зубы. Слова вышли хрипло, с горечью. Она сглотнула, пытаясь унять сухость во рту.

— У тебя будет возможность задать ей этот вопрос, — бесстрастно отметил Рувим. — Но сейчас не об этом. Тебя поставят перед выбором: простить или дать свершиться правосудию.

— Меня? Почему меня? С каких пор Конклав спрашивает совета у простых воинов?

— Согласно Кодексу, Идрис достойна одного — смертной казни. Но они надеются, что ты её простишь.

— Зачем им моё прощение?

Рувим отпустил её плечи, отступил на полшага, прислонился боком к стене рядом с ней, будто устав от предательства мира.

— Идрис — хороший шпион, — произнёс он с тихой досадой. — А у Конклава полно грязной работы. Они уже обещали ее имперскому наместнику в качестве личного стража. Они хотят превратить её в оружие.

— И они надеются, что я помогу им использовать Идрис в своих целях?

Он не ответил сразу. Опустил голову, словно подбирая слова. Затем произнёс:

— Алера, в этом деле не всё чисто. Мы сканировали её память. Некоторые участки имеют пробелы — их словно стёрли. Намеренно, понимаешь?

— Кому это нужно? - удивилась она.

— Не знаю. Но это странно.

— Конклаву так не кажется?

— Конклаву нет до этого никакого дела, — его голос стал жёстче. — Они видят то, что им удобно. Для них Идрис — лишь ослеплённая завистью девка, решившая избавиться от подружки. Им нет дела ни до тебя, ни до неё. Они хотят её для особых поручений — и используют тебя, чтобы это получить.

— Тогда почему бы им просто не оставить её в живых? — разозлилась Алера. — Зачем им моё согласие?

Рувим расправил плечи — движение почти незаметное, но от него повеяло холодной уверенностью Мастера боя.

— Потому что они хотят выглядеть справедливыми. Понимаешь? На аутодафе будет присутствовать наместник со своей свитой и весь Магистрат. Конклав не может откровенно нарушить Кодекс. Твоё прощение даст им эту возможность.

Алера почувствовала, как внутри всё сжимается. Ответственность за чужую судьбу легла на плечи, словно новый плащ, тяжелее прежнего. Она представила лицо Идрис: насмешливое, холодное, с искоркой злорадства в глазах.

— И что мне делать? — спросила она тихо.

Рувим наклонился к ней ближе, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — то ли сочувствие, то ли предупреждение. Он не коснулся её, но его дыхание стало осязаемым.

— Решение за тобой, Алера. Я не могу принять его за тебя. Но подумай хорошо, прежде чем ответить. Очень хорошо подумай.

Он отступил на шаг и сказал уже громче:

— А теперь торопись. И постарайся вернуться в то же место.

— Не промахнусь, не волнуйся, — Алера улыбнулась уголком рта. — Но... как ты это делаешь? Я вижу на тебе мантию магистра, а не плащ-химеру Ты что, прячешь его под ней?

Рувим тихо усмехнулся, в глазах его мелькнул тёмный отблеск.

— Мне не нужен плащ, чтобы перемещаться во Тьме.

Он сказал это просто, без всякого усилия, но так, что в крипте стало тише, будто даже воздух прислушался.

— Как прыгнешь, иди всё время прямо, — добавил он. — Я буду ждать тебя в Зале Правосудия.

Алера уже шагнула к тени, но обернулась:

— А если я ошибусь?

Рувим не улыбнулся. Не утешил. Только произнёс:

— Правила диктует тот, кто сильнее. Сейчас все козыри в твоих руках.

И это было всё.

Не задавая больше вопросов, Алера шагнула обратно во мрак. Тьма приняла её, как старая знакомая — плотная, тягучая, с едва уловимым запахом пепла. На этот раз она не закрыла глаза, желая видеть, куда идёт.

***

Коридор вывел Алеру к зеркальной стене. Она остановилась, заворожённая. Зеркало не было цельным: оно состояло из множества разноразмерных фрагментов, каждый со своей кривизной. Её отражение дробилось на десятки образов: вот она в полный рост, прямая и строгая; вот — лишь лицо, искажённое выпуклой поверхностью; там — узкая полоска талии и рук; здесь — мелкие, мозаичные осколки, складывающиеся в незнакомый силуэт. Впервые она видела себя в одеянии воина Теней Дюн со стороны. Чёрный кафтан и шаровары подчёркивали стройную фигуру, тагельмуст ложился на смуглое лицо тёмной тенью. Взрослая. Опасная. Чужая.

Алера подняла руку и медленно поднесла ладонь к зеркалу. Дрогнули отражения — десятки её копий повторили жест. Она коснулась поверхности — и рука без сопротивления провалилась внутрь, как в жидкую ртуть. Зеркало пошло кругами, и на миг в глубине она увидела не себя, а кого-то другого — того, кто смотрел изнутри.

Алера сделала шаг - и поверхность зеркала поддалась, обволокла тело прохладной плёнкой, а затем разомкнула объятия.

Она оказалась в просторном зале Правосудия. Прозрачный восьмигранный потолок нависал, как небесный свод, а стены были зеркальными — не мозаичными, а цельными, но с разной кривизной: одни вытягивали отражения, другие сплющивали, третьи дробили на блики.

Сквозь потолок лился лунный и звёздный свет. Он преломлялся в зеркалах, превращая пространство в калейдоскоп мерцающих линий и теней. Мир вокруг плыл, двоился, троился — Алера едва удерживала равновесие, чувствуя, как теряется грань между реальностью и отражением.

По периметру зала, в кажущемся беспорядке, выстроились странные статуи. Мужчины и женщины в разномастной одежде — кто в истлевших тряпицах серой униформы, кто в выцветших мантиях магистра, а кто и вовсе обнажён — застыли в странных, порой нечеловечески изломанных позах. Лица исказила гримаса ужаса и боли: одни согнулись, будто под невидимой тяжестью; другие, стоя на коленях, безмолвно взывали о помощи; третьи лежали, изогнувшись в приступе невыразимого страдания. Казалось, эти фигуры — не просто изваяния, а запечатлённые в камне мгновения чужой муки.

— Входи, дитя, — прозвучал вкрадчивый голос Малиоки. — Мы ждали тебя.

Алера обернулась на звук и наконец осознала, где находится. Слева от неё, за длинным столом из вулканической лавы, восседали члены Священного Конклава. За ними в несколько рядов стояли магистры в чёрном. Их фигуры, скрытые в мантиях с капюшонами, казались высеченными из того же камня, что и статуи.

Чуть поодаль от них, небрежно облокотившись о стену и скрестив руки на груди, расположился Рувим. Среди напряжённых официальных фигур он выглядел как единственный зритель в театре, которому открыли сценарий заранее — и он ему не понравился. Уголок его рта подрагивал: не усмешка, а нервный тик абсолютного презрения. Казалось, ещё чуть-чуть — и он запустит пальцы в рот, чтобы освистать актеров. Мантию Рувим сменил на привычное облачение мастера боя.

Справа возвышалась ступенчатая трибуна из розового мрамора. На верхних ступенях восседал человек, чья фигура словно воплощала саму идею власти. Двойной подбородок ложился мягкими складками, придавая лицу отёчную грузность. Губы изогнулись в полуулыбке вечного снисхождения, а глаза навыкате смотрели так, будто удивлялись тому, что мир ещё не пал ниц.

Гость явно питал слабость к иноземным драгоценностям: его мантия была соткана из нитей чистого золота, а на голове красовался белоснежный тюрбан, увенчанный бриллиантовой кокардой с изображением грифа. «Зохио Центориан, имперский наместник», — догадалась девушка. По бокам от него расположились советники: все в длинных чёрных кафтанах, расшитых серебряными шевронами. Но внимание цеплялось за другую фигуру — молодую женщину в дымчатом платье, словно сотканном из горного тумана. Оно держалось лишь на тонком обруче вокруг шеи, а ниже, на плечах и ключицах, блестели капли росы. Приглядевшись, Алера поняла, что это не вода, а крохотные кристаллы, закреплённые на невидимых нитях. Женщина стояла так неподвижно, что казалась частью декора, но в её взгляде читалась власть иного рода — тихая, как яд в бокале. «Жрица из Храма Удовольствий», — сообразила Алера. Она впервые видела одну из них так близко — впрочем, как и самого наместника. Зохио явно не считал нужным скрывать своё пристрастие к... изысканным развлечениям.

За спиной Зохио замерли два телохранителя: братья-близнецы, настолько похожие, что одного не отличить от другого. Имперская форма, но без шлема, — будто они вышли за рамки правил. В ухе каждого горела серьга, а руки лежали на рукояти кинжалов: стальных, изогнутых, архаичных, как пески пустыни. По характерной посадке клинков на поясе Алера без труда различила высокое мастерство ближнего боя.

Между Конклавом и Зохио простиралась круглая вогнутая арена, напоминающая неглубокую яму. В её центре, окружённая стражниками, стояла Идрис — всё ещё в униформе шадая. Серая ткань местами была испачкана кровью, и Алера не могла понять: получены ли эти раны во время финального испытания или уже здесь, в застенках Конклава?

Идрис стояла, опустив голову. Плечи безвольно повисли, словно вся сила ушла из тела. В выражении лица, даже в том старании, с которым она сохраняла хладнокровие, угадывалось отчаяние подавленной строптивости, унизительное смирение перед тем, что должно произойти. Но стоило ей заметить Алеру — глаза вскинулись резко, пронзительно, когтистой лапой вцепившись в её лицо. Алера невольно сжалась. Она старалась не смотреть на Идрис, но ощущала её взгляд почти физически, будто невидимые пальцы обводили контуры её скул, шеи, губ.

Один из стражников безмолвным жестом указал на небольшой постамент напротив арены — круглую каменную площадку, залитую лунным светом. Алера шагнула на неё. Под ногами вспыхнул светящийся круг, издав лёгкий гул. Теперь её видели все: магистры Конклава с каменными лицами, Рувим, наместник на возвышении, стража у стен. Алера же могла отчётливо разглядеть только Идрис — её бледное, аристократичное лицо в обрамлении белоснежных волос. Такое же хрупкое и уязвимое, как тогда, в Ущелье, когда Идрис хладнокровно подтолкнула её к бездне.

— Встань прямо и говори только правду, воин. И помни: если ты солжёшь — мы это увидим, — торжественно произнес Малиока. В его голосе пряталась угроза, ощутимая, как клинок у горла. — Нам стало известно, что у тебя возникли некие... сложности при выполнении финального испытания. Так ли это?

Алера кивнула, подбирая слова. Зеркальные стены тут же раздробили её облик: одно зеркало выхватило глаза, другое — приоткрытые губы, третье — пульсирующую жилку на шее. Каждое увеличение было прицельным, безжалостным: так рассматривают бактерию в микроскоп. Десятки фрагментов её лица демонстрировались магистрам, и те могли распознать: что говорят зрачки, есть ли хоть толика лжи в дрожащем подбородке или тень недосказанного в складках на лбу.

— Да, — наконец выговорила она. — Карта в моем хронокомпасе оказалась ложной. Альпинистское снаряжение испорчено.

Малиока склонил голову. Алера заметила, как шевельнулся в полумраке его капюшон. Полоска лунного света, преломившись, бросила на его подбородок узор из острых теней. По спине девушки медленно стекла капля пота, оставляя холодный след.

— Что ж, мастер боя предоставил нам убедительные доказательства вины твоей сестры, — согласился Верховный магистр с холодной любезностью. В тишине зала его голос казался почти громогласным, словно тоже отражался от зеркальных стен. Он повернулся к Идрис. Его тон вдруг стал мягким, почти нежным:

— Идрис, дитя моё, скажи: ты признаёшь свою вину?

Идрис вздрогнула. Её отражение в наблюдательных сводах исказилось. Казалось, это говорила не она, а лишь её силуэт, запертый в стекле.

— Да, признаю, - голос её прозвучал глухо. Алера заметила, что пальцы Идрис сжались, а на лицо легла тень беспредельной усталости.

— Расскажи, что именно ты сделала и как, — попросил Малиока.

Идрис подняла голову. В её глазах, прежде потухших, вспыхнул странный огонь — смесь триумфа и отчаяния.

— В день, когда мы впервые занимались в Ущелье Мёртвых вод, я нанесла ферментный катализатор на одну из колонн, — произнесла она торжествующим тоном. Её тонкий голос звучал плавно, будто она читала рецепт блюда. — Я знала: стоит попасть туда капле пота — и камень станет скользким, словно покрытый маслом. Так и случилось. Оставалось только заставить Алеру сделать какой-нибудь трюк. Но это было легко, — Идрис усмехнулась и посмотрела на Алеру. — Даже слишком легко. Моя сестренка всегда стремилась прыгнуть выше головы.

Алера еле проглотила подступивший к горлу ком. Не от зловещих планов Идрис, а от того, как она произнесла слово «сестренка»: жестоко, равнодушно, высокомерно. Идрис вздохнула и опустила взгляд.

— Но наставник вытащил её из пропасти — продолжила она с разочарованием в голосе. — Ей снова повезло... Вечером, по возвращению в казармы, я хотела подмешать ей яд в кисель, который она любит. Но наставник отправил её гулять по каньону, а нас — обратно в полевой лагерь. Из-за неё даже в казармы не пустил. Загрузил по горло нарядами... Это помешало моим планам. А потом — как-то не с руки было...

Идрис помолчала, а затем продолжила с оживлением в голосе, будто хвастаясь:

— Перед финальным испытанием я всё продумала. Дождалась, пока она уснёт, и подменила карту в навигаторе её хронокомпаса, чтобы направить в зыбучие пески. Перерезала верёвки её снаряжения. И спрятала комплект карабинов, без которых не подняться. И знаете что? Она даже не заметила, — в голосе Идрис проступила издёвка. — Всегда спит как сурок. Ничего не слышит, даже сигнала побудки. Слишком доверчива. Всегда была такой.

Зеркальные своды отразили её улыбку: десятки Идрис ухмылялись со всех сторон. Алера закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. В груди закипал гнев — холодный, обжигающий.

Члены Конклава коротко посовещались, перебрасываясь фразами так тихо, что до Алеры долетали лишь обрывки. Малиока кивнул и снова повернулся к Идрис.

— Скажи, дитя, раскаиваешься ли ты? — спросил он, и его тон окрасился странной смесью строгости и сочувствия.

— Да, — произнесла Идрис. Голос её звучал кротко, по-детски чисто.

Малиока выдержал паузу — долгую, взвешенную, — и лишь затем заговорил, неторопливо, громко, с размеренной силой:

— Последствия деяний сего неразумного дитя — смерть. Так гласит наш Кодекс. Но... — он слегка приподнял ладонь, словно дирижёр, берущий ауфтакт перед решающей фразой. — Есть сила, что превосходит даже его. Сила, которую многие ошибочно принимают за слабость. Прощение.

Он медленно обвёл взглядом зал: скользнул глазами над ямой, где стояла Идрис, задержался в полумраке трибуны, где сидел наместник со своей свитой. Но Алера чувствовала: он наводит речь на неё, как пушку на мишень. Слова иголками впивались в сознание — методично, без промаха. Её скулы непроизвольно сжались, будто кто-то медленно затягивал на шее петлю.

— Прощение — не капитуляция, не уступка, не проявление мягкотелости, — провозглашал Малиока. — О нет. Это вершина духовной силы. Это способность подняться над бурей эмоций, над жаждой возмездия, над самой природой человеческой обиды. Это не отступление, а наступление — не на врага, а на собственную ненависть. Это дар — редкий, драгоценный, — увидеть в обидчике не чудовище, а человека. Сломанного, заблудшего, но всё же человека. Своего брата. Свою сестру.

Он подождал, пока слова впитаются в пространство. В мраке наблюдательного пункта шевельнулся Рувим: то ли отвернулся от происходящего, то ли просто переступил с ноги на ногу. Алера уловила тихий, сухой скрип кожаных ремней. Луч света на миг выхватил край его рукава — тот дрогнул, но тут же снова погрузился в тень. Малиока тем временем продолжил, повернувшись к Алере:

— Есть ли у тебя вопросы, воин? Может быть, ты хочешь обратиться к сестре?

Девушка вздрогнула.

— Да, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Но помни: ты можешь задать сестре только три вопроса. И она имеет право не отвечать на них.

Алера смотрела на Идрис, в голове метались мысли: Что спросить первым? Как не выдать слабость?» Она понимала, что от её ответов зависит всё. Идрис больше напоминала жертву, чем обвиняемую: бледная, хрупкая, с бездонными голубыми глазами и пятнами крови на тунике. Алера же, напротив, походила на палача в чёрном одеянии воина. Такими их сейчас видел Зохио Центориан. И другие магистры, возможно, тоже.

— Зачем тебе моя смерть, Идрис? — задала первый вопрос Алера.

Та лишь вежливо улыбнулась — то ли с жалостью, то ли с презрением. Её многочисленное отражение в стенах насмешливо заиграло, словно говоря: «У меня есть право молчать, и я намерена им воспользоваться».

— Почему ты хотела убить меня? — в голосе Алеры проявилось нетерпение. Ей показалось, что Идрис вот-вот рассмеётся ей прямо в лицо. Краем глаза она уловила лёгкий блик на скуле Малиоки: усмешка или игра света? Он слегка наклонил голову набок, будто примеряя ракурс, — Алера видела, как сместился его капюшон, — и наслаждался этим театром правосудия. Его пальцы едва заметно выбивали дробь по подлокотнику, отмеряя секунды до кульминации, которую он один предвидел.

Алера осознала: если сейчас сорвётся, если крикнет — всё будет кончено. В глазах присутствующих она станет той самой «злой сестрой», а Идрис — невинной жертвой. Она задумалась, глядя на неё. На миг ей померещилось, будто Идрис вот-вот высунет язык, как один из игошей в гроте Кхор-Шада, и запоёт хрустальным голоском. Точь-в-точь — проклятое дитя...

И вдруг в памяти вспыхнул давно забытый момент из детства. Алере было восемь. Она только-только пришла в казармы шадаев — в отряд, где ребята были старше её на несколько лет. Идрис тогда ласково звала её купаться в отдельной от мальчишек купальне, заметив, как Алера стесняется. Указав дорогу, она словно растворилась в воздухе.

Алера шла на звук воды — мягкий плеск, манящий и обманчивый. Оказалось, это были не купальни, а подземные акведуки, водные артерии крепости. В некоторых местах вода скапливалась в естественных ваннах: достаточно глубоких, чтобы окунуться. Но одно неверное движение — и она рухнула бы в открытые люки, замаскированные ловушками. Течение унесло бы её прочь. Необходимо было знать, где обойти опасные места. Но Алера не знала.