Тени Дюн

В этот момент раздался резкий зуммер шаттла — громкий, пронзительный, заглушивший её слова. Все невольно вздрогнули. Где-то вдалеке раздался приглушённый голос диспетчера: «Шаттл номер 17, разрешение на взлёт».

— Не вини себя, — сказал Ксодар, его голос стал низким. Он тяжело перенёс известие о предательстве Идрис, это пошатнуло его детскую веру в единство Клана. — Она хотела тебя убить. Она предала нас и всё, во что мы верили. Если бы я заметил это раньше... — он опустил голову, словно пытаясь стереть из памяти её лицо.

— Брось, — перебила Алера. — Ты ведь сам сказал: она того не стоит.

И добавила тише:

— Но Конклав мне этого не забудет, — вскинула глаза и встретилась взглядом с Ксодаром. — Они видят во мне угрозу.

— Не печалься, сестрёнка, — сказал Тангам, будто не слыша тревоги в её словах. — Тебя зачислили во внешние патрули, а не городской дозор. Ты сможешь выписывать виражи на баркасах и отрываться по полной, как ты любишь.

— И Рувим не будет кричать в динамик: «Какого демона ты творишь!» — подхватила Алера, передразнивая интонацию наставника.

Все прыснули со смеху.

— А я буду прикрывать тебя, — пообещал Тангам. Было непонятно — шутит он или нет. — Если что, сброшу тебе спасательный трос.

Алера прижалась к ним на миг, чувствуя, как бьются их сердца — в унисон.

Она на мгновение закрыла глаза и в памяти всплыло: знойный полдень, жужжание тренировочных дронов и рокот прибывающих шаттлов, а они — трое шадаев — прячутся в тени трапов и грузовых контейнеров, шепча «кодовые сообщения». Игра в шпионов — тогда это казалось приключением. Риск быть пойманными лишь усиливал азарт. Однажды их троих даже высекли за баловство... Тогда мир сужался до щели между металлическими панелями. А сейчас — раскрылся до бездны, где даже звёзды кажутся песчинками. От этого резкого осознания голова шла кругом.

Никто не сказал «прощай». Только:

— До встречи, — шепнула Алера.

— Мы ещё увидимся, — кивнул Ксодар.

— Обязательно, — улыбнулся Тангам.

Но все понимали: игры кончились.

Ветер резко усилился и хлестнул по лицу, когда шаттл с имперскими солдатами взлетел, заглушая слова диспетчеров. Лишь лязг металлических сцеплений да рёв двигателей наполняли пространство, — единственные звуки во внезапно опустевшем мире, в котором больше не было Ксодара.

Алера смотрела вслед убывающему кораблю, и ей хотелось плакать. В горле стоял ком, сухой и тяжёлый, как камень, но она не позволила ни единой слезе пролиться. Только привычно стиснула зубы — так, что заныли скулы.

Где-то внутри, под рёбрами, что-то треснуло — с тихим хрустом, будто лопнула последняя нить, связывавшая её с тем временем, когда мир ещё можно было удержать в ладонях.

Тангам взял её за руку: крепко, но без нажима, и тепло его пальцев пробилось сквозь холод прощания, словно говоря: «Я здесь». Так они и стояли: двое новоиспечённых воинов Теней Дюн, в чёрных как ночь одеяниях. Края их тагельмустов и плащей-химер развевались на ветру, словно крылья птенцов, ещё не знающих высоты.

***

Алера не знала, что толкнуло её на тот непристойный шаг. Отъезд Ксодара, оставивший в душе пустоту? Слова Рувима, растоптавшие гордость в миг, когда она так нуждалась в нём? Или просто неопытность — и внезапное внимание Тангама, застигшее её врасплох, как пустынный смерч? Ответы остались неясны — ни тогда, ни теперь. Но одно она знала твёрдо: продолжения не будет. Тангам, впрочем, и сам не стремился к сближению — с тех пор он не искал контакта. И это, пожалуй, было наилучшим выходом. Для них обоих.

Это случилось несколько лунных циклов назад или чуть раньше, сразу после получения назначений. Алера, едва закончив дежурство, взяла полотенце, банные принадлежности и направилась к подземным акведукам — в нижние галереи, которые находились ещё глубже, чем казармы. Она мастерски обходила скрытые ловушки — за годы, проведённые в подземельях, успела хорошо изучить их. Вокруг лишь каменные стены, вода и тишина, нарушаемая мерным журчанием потоков. Акведуки словно не строили, а высекали в живой скале: гладкие арочные своды, выверенные наклоны каналов, стыки плит, подогнанные без раствора. Это творение древних инженеров поражало продуманностью. Каменные каналы несли воду сквозь толщи породы, по пути потоки ныряли в узкие штольни, а затем вновь появлялись в просторных галереях, где разливались по бассейнам с зеркальной поверхностью — здесь вода замедлялась, позволяя осадкам осесть, прежде чем продолжить путь. Выше по течению инженеры разделили потоки питьевой и минеральной воды, поэтому в одних бассейнах вода оставалась прохладной для питья, в других нагревалась, проходя сквозь минеральные жилы. Те, что с тёплой водой, намеренно оставили открытыми: их гладкая облицовка, умеренная глубина и отвод избыточной воды через скрытые каналы делали их безопасными для купания.

Время от времени взгляд Алеры выхватывал массивные резервуары — кастеллы, вырубленные прямо в стенах. В них накапливалась вода из разных источников, а потом распределялась по разветвлённой сети протоков в зависимости от назначения. Питьевая, прошедшая через каменные фильтры и бассейны-отстойники, шла в фонтаны и жилые кварталы, обеспечивая город чистой водой. А термальная направлялась в бани и термы, питала тёплые полы и стены общественных зданий. Некоторые каналы резко уходили вниз, исчезая в тёмных колодцах. Вероятно, там работали скрытые сифоны-дюкеры: они использовали принцип сообщающихся сосудов, чтобы поднимать воду на нужные уровни вопреки силе тяжести.

Алера наконец подошла к бассейнам с термальной водой. Воздух наполнял запах влаги с лёгкой примесью серы — напоминание о том, что вода пришла из глубин, где земля дышит жаром. Алера опустила пальцы в поток: тёплая, но не горячая; живая. В сердце подземелий вода становилась чем-то большим — она несла тепло недр, память веков и особую тишину, которую не нарушали даже шаги. Иногда вода меняла температуру, становилась прохладной. Сверху, из трещин в камне, стекали тонкие струи и падали маленькие водопады.

Кроме смотрителей акведуков сюда почти никто не захаживал. Путь был долгим и опасным: нужно было спускаться глубоко под землю и четко понимать, куда идёшь, чтобы не попасть в ловушку. Но Алера всё равно предпочитала это место общей купальне. В казарменных банях всё было иначе: шумно, душно, суетно. Приходилось мыться вместе с другими в чанах, наполненных горячей мыльной водой, и терпеть жар от печей, в которых раскаляли камни. Задыхаться от пара, который белым туманом наполнял купальню, затягивая его молочной пеленой до самого потолка. Повсюду скрип щёток, обнажённые тела, разговоры, смех. Взгляды скользят по тебе, отмечая шрамы, новые ссадины, следы усталости. Всё — на виду, всё — под присмотром.

А в акведуках — никого. Только она и вода.

Насыпав в горсть траву мыльнянку и пемзовый порошок, Алера стала натираться и скоблить кожу, чтобы стереть с тела пот и пыль — лицо, кожу головы, плечи, бёдра. Затем смыла грязь в расположенном отдельно небольшом стоке и только после этого погрузилась в бассейн. Вода в нём не стояла мёртво: слабый ток, заданный уклоном канала, и скрытый дренаж внизу обновляли её каждые несколько часов, и даже после купания она быстро возвращалась к прежней чистоте. Алера чувствовала, как сжимаются поры, разглаживается кожа, натягиваются нервы и мышцы. Она прислушалась к шуму воды, которая низвергалась из недр. Встала под водопад, чтобы ощутить струи, скользящие по щекам, по её смуглым грудям, по животу. Омыла длинные, отяжелевшие чёрные волосы.

Стало прохладно, но теплота уже шла изнутри — от расслабленных мышц, от медленного дыхания. Это было приятно, будто вода смывала не только пыль, но и мысли. Алера чувствовала себя почти свободной... Как вдруг - шаги. Она обернулась, стоя по пояс в воде.

В полумраке стоял Тангам с полотенцем в руках и смотрел на неё широко распахнутыми глазами.

Алера не знала, как долго он успел пробыть здесь. Но не испугалась, не смутилась. Не прикрыла руками обнажённую грудь. Они просто стояли и смотрели друг на друга. В глазах Тангама читалось то же смятение, что и в её душе.

Через минуту, не говоря ни слова, Тангам снял с себя одежду и мягко скользнул в воду. Двумя лёгкими гребками подплыл к ней, встал рядом — так близко, что почти касался её кожей. Помедлил, ожидая протеста. В его глазах читалось: "Если скажешь нет — я уйду. Но дай мне хоть мгновение поверить, что это возможно". Алера молчала.

Он нежно обнял её за плечи и поцеловал. Рукой провёл по волосам — не страстно, как Рувим, а ласково, почти робко. Второй рукой обнял за талию, прижал к себе. Поцелуй был мягким, без напора, немного торопливым, будто он боялся упустить момент. Поцелуй длился дольше, чем она ожидала. Алера ощутила, как её собственное дыхание сбивается, подстраиваясь под его ритм. Где-то далеко капала вода — кап... кап... — отсчитывая мгновения, которые уже нельзя было вернуть. Она позволила этому случиться — из шока, из любопытства, убеждая себя, что это просто поцелуй... пока не стало поздно.

Низ живота коснулась его эрекция.

Тангам вдруг подхватил её за талию, усадил на край каменного борта. Его лицо оказалось между её бёдер. Он смотрел зачарованно — на то, что ему открылось. Алера не стала противиться. Она наблюдала его восхищение — и впервые ощутила свою женскую суть.

Его пальцы дрожали, когда он касался её кожи. Это было не желание — это было признание, которое он не смел произнести вслух. Он прикоснулся губами к её телу. Смущение и новые ощущения накрыли её волной, пока он целовал её — там. Алера запрокинула голову, сжала пальцы на краю бассейна, впиваясь ногтями в камень. Она пыталась удержаться на границе реальности. «Нет, этого не может быть. Разве это происходит с ней? С ним?» Предательское тепло разлилось по телу. В этот миг она поняла: Рувим никогда не смотрел на неё так, как Тангам — будто она была чудом.

Тангам упёрся руками в края каменной ванны, подтянулся, нависая над ней; капли с его волос упали ей на лицо. Он лёг сверху, вынуждая опуститься на жёсткий пол подземелья.

— Тан..., — попыталась произнести Алера его имя, но Тангам накрыл её рот поцелуем, словно боялся услышать «нет». Алера впервые почувствовала свой вкус, оставшийся на его губах — солоновато-нежный.

Он вошёл в неё молча, без вопроса. Она ахнула — от боли и ужаса осознания: это он, это она, и это — с ними. Тело сжалось, потом расслабилось, как если бы её проткнули раскалённым железом и тут же охладили водой.

Он мягко придержал её, не давая отстраниться. Лицо уткнулось в её шею; она слышала его дыхание у уха.

Надо было оттолкнуть. Но она не могла. Не хотела.

Алера обняла его за плечи, прикусив губу. Впервые осознавая, выпивая до дна чашу первой близости. Чувствовала ли она что-то, кроме любопытства и желания познать его, себя — вот так? Ответа не было. В тот момент они перестали быть просто друзьями, но и не стали влюблёнными. Они словно выросли. Оба. По-настоящему. Как мужчина и женщина.

Она чувствовала его толчки, тяжесть его тела, собственную боль, дрожь, которая била её изнутри. Вскоре движения Тангама стали неровными, судорожными. Дыхание сбилось — вместо ровных вдохов послышались короткие, рваные выдохи. Наконец он замер, вжался в неё с силой, и Алера уловила глухой стон, сорвавшийся с его губ почти против воли. А потом — пульсирующий выброс, жар, разлившийся внизу живота.

Он кончил. Его хватка ослабла, пальцы на её плечах разжались. Он обмяк, уткнулся мокрым от пота лбом в её плечо, часто дыша.

Алера застыла, прислушиваясь к себе. Тело ещё дрожало, но уже не от страсти — от пустоты, которая пришла на смену напряжению. Тангам не смотрел на неё. Будто боялся увидеть то, что только что сотворил.

Она обняла его — нежно, как могла.

Как друг. Как названая сестра. Как... кто? И этого она тоже не знала. Они еще долго сидели спиной к спине, дрожа от прохлады и от того, что произошло, не в силах посмотреть друг другу в глаза. Вода капала с волос, стекала по коже. Тишина была густой и тяжелой.

Наконец Тангам повернул голову — не к ней, просто в сторону. Голос его был тих, будто он боялся разбить что-то хрупкое:

— Алера...

— Не надо, Тангам, — перебила она. — Ты... Тебе лучше уйти.

Она почувствовала спиной, как его плечи поникли, как опустилась голова. Он молча подчинился. Просто поднялся — медленно, будто каждый сустав противился движению, — и начал облачаться, не оборачиваясь. Спине сразу стало холодно — как будто тепло ушло вместе с ним. Алера поёжилась, обняла себя руками и молча смотрела, как он натягивает шаровары, кафтан, сапоги — словно готовится к переходу через пустыню. Узлы на шнуровке получились у него не сразу, будто он впервые держал в руках эти сапоги.

Тангам остановился у выхода, не обернулся. Только голос — чуть слышный:

— Я не хотел пользоваться... Ни тобой. Ни моментом. Я просто хотел убедиться... Что ты настоящая. А не только в моей голове.

Тишина. Долгая. Лишь журчание воды рядом.

Алера отчётливо представляла, какие слова он хотел услышать: «Нет, Тангам, ты не ошибся. Я тоже это чувствую». Они крутились на кончике языка, готовые сорваться, но она не могла их произнести. Не потому, что не хотела его утешить — она просто не верила в их истинность. Алера закрыла глаза, пытаясь нащупать в себе хоть искру взаимности. Но тишина внутри была оглушительной. Ни тепла, ни отклика — только пустота. В груди разливалась горечь. Нужно найти другие слова. Правдивые. И способные унять эту боль.

— Я не жалею, — произнесла она наконец. — Но не смогу дать тебе то, что ты хочешь. И чего заслуживаешь.

Он кивнул и на мгновение внутренне сжался, как от боли, но так, что почти незаметно. Пальцы на краю кафтана дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Затем он резко шагнул в туннель и ушёл.

Алера залезла обратно в воду, встала под струи, закрыла глаза и пустила воду через волосы, по лицу, по телу. Смывала шок, мысли, следы близости.

Но не могла смыть ощущение его рук, его дыхания у шеи, того, как он держал её — будто боялся, что она исчезнет. И не могла смыть его запах — мягкий, тёплый, с оттенком пыли и дымка. Он остался — в волосах, на коже, под рёбрами.

Предала ли она Рувима в тот момент? Тангама? Или только себя?

***

В мире, где всё общее — казармы, столовые, патрульные маршруты, — у Алеры не было «своего» пространства в привычном смысле. Ни дверей с замком, ни личных полок, только отдельная койка: всё подчинено строю, расписанию, долгу. Понятие дома в его привычном смысле считалось роскошью, доступной лишь другим — тем, кто жил оседло. Здесь этого никто не мог себе позволить.

Но всё же имелось место, где она знала каждый скрип, каждую трещину в полу, каждый оттенок запаха. Место, где её руки находили дело, а разум — покой. Не потому, что тут было комфортно, а потому, что здесь она понимала пространство: как оно работает, как дышит, как отзывается на прикосновение. «Домом» для неё стал ремцех.

Это было огромное подземное депо с выступающей над песком металлической крышей. При подлёте баркаса в ней открывался спиральный шлюз, и машина плавно опускалась внутрь. Несколько опор, словно паучьи лапы, мягко обхватывали корпус судна и фиксировали его над поворотной посадочной платформой. Это было удобно: можно осмотреть баркас со всех сторон и даже залезть под него, опуская или приподнимая платформу на нужную высоту.

Сегодня Алера пришла сюда как раз для этого: проверить состояние корпуса и узлов и лично убедиться в исправности машины. Тусклый свет прожекторов дрожал на металлических стенах, освещая потёки масла и ржавые царапины. Пахло окалиной, антикоррозийной смазкой и топливом — привычный коктейль инженерных отсеков. Здесь, среди шума механизмов, разговоров техников и диспетчеров Алера чувствовала умиротворение.

До ночного патруля оставалась пара часов. Девушка забралась под брюхо своего «Гриф-13» — только ноги в пыльных сапогах торчали наружу. Её не отпускала мысль о странной вибрации на разгоне — будто тонкий нерв дрожал в корпусе. Инженеры ремцеха привычно отмахнулись: стандартный износ, микротрещины от песчаных бурь, ждите очереди... Но Алера знала — это её баркас, а значит, любая аномалия требует внимания. Она мысленно прокручивала варианты: подтянуть демпферные кольца, перепрошить блок синхронизации или — если повезёт — найти тот самый «нервный» контакт, который намекал о неполадке системы.

Рядом висели в ряд ещё четыре машины под её командованием: «14», «15», «16», «17». Медно-оранжевые корпуса поблескивали в свете фонарей там, где держалась краска. Облупившиеся участки напоминали шрамы — пора было обновить обшивку, но очередь к малярам ещё не подошла. Алера с удовольствием взялась бы за покраску сама, но масштаб задачи пока останавливал. Хотя, если её патруль снова подвинут в очереди, она не выдержит и всё-таки доберётся до лакокрасочного отсека.

Ремонт был её медитацией. Открутить, проверить, заменить, собрать. Всё это успокаивало, выводило из хаоса мыслей. Позволяло не думать о своей судьбе, одиночестве, несбывшихся мечтах. О Тангаме. О Рувиме, с которым не виделись целую вечность.

Никто не знал эти машины лучше неё. Руки Алеры помнили каждую гайку, каждый шов. Порой она вносила модификации, которые инженеры никогда не одобрили бы: внедряла усилитель в антигравитационный двигатель, ставила плазменные ускорители, переписывала алгоритмы стабилизации. Это были не просто улучшения, а её молчаливый протест, способ сделать так, чтобы баркас служил дольше, летал выше, выживал там, где другие падали.

Она бросила взгляд на часы — время поджимало. Надо было ещё проверить баркас Шехмера: он жаловался, что двигатель стучит при наборе высоты, а причину найти не может.

Время всегда поджимало. Оно вообще проносится слишком быстро, неслышно, всё более стремительно отмеряет течение жизни, и невозможно задержать даже мгновение, чтобы оглянуться назад. Хочется крикнуть: «Остановись!». Бесполезно. Ты тщетно пытаешься зацепиться за секунды, как за камни, но пески времени всё равно несут тебя без остановки. С каждым днём Алера все отчетливее чувствовала эту разрушительную силу времени. В суматошной жизни клана часы ускользали прежде, чем она успевала сосчитать их.

День, которого она ждала столько лет, наступил. Теперь должна была начаться настоящая жизнь. Кто знал, что она будет такой? Алера вспомнила суровые, тоскливые будни ученических казарм, вспомнила, как обидно было делать уроки или стоять в карауле, прислушиваясь к шуму прибывающих баркасов и шаттлов, крику виверн, — шуму взрослой воинской жизни, свободной, как ей казалось тогда. Вспомнила побудки в душных дортуарах и витавший там неизбывный призрак наказания. Плёточный плац, на котором каждое построение начиналось с порки, выговора или пробежки в наказание за вчерашнюю ошибку. До чего же нудно тянулись дни! Казалось, им не будет конца. Наконец она воин, командир группы, и не надо больше корпеть над заданиями и вздрагивать от голосов наставников. Но время ушло. Жизнь, казавшаяся ей ненавистной, навсегда канула в прошлое, а ведь она складывалась из месяцев и лет, которых уже не воротишь. Лучшие годы, годы детства, ушли безвозвратно. Алера разглядела в отражающих панелях баркаса своё лицо, надеясь найти в нём хоть что-нибудь от той девочки, полной надежд, но видела лишь вымученную улыбку и синяки под глазами.

Она сама не осознавала, как повзрослела за время, прошедшее с финального испытания. Сейчас, вспоминая день своего официального назначения, Алера мысленно возвращалась к деталям, которые тогда едва заметила. Всё произошло буднично: короткий вызов в штаб Центуриона, строгий взгляд офицера командования, сухая формулировка приказа. Ни торжественных речей, ни церемониальных барабанов — только шуршание документов и мерный стук клавиатуры. А затем — ладонь, протянувшая ей бронзовый жетон с гравировкой «Командир внешнего патруля». Металл был тёплым от чужих пальцев. На жетоне — силуэт грифа в полёте и четыре насечки по краю, обозначавших подчинённых. Каждая насечка — чья-то жизнь, чья-то судьба, теперь лежащая на её плечах.

— Принимаешь командование? — спросил офицер, едва скользнув по ней взглядом. Его голос звучал ровно, будто он спрашивал о погоде.

— Принимаю, — ответила она, сжимая жетон в ладони.

И Алера в свои неполные восемнадцать лет возглавила отряд. Она помнила, как они стояли перед ней — четверо бойцов, все на голову выше неё, шире в плечах, с лицами, изборождёнными шрамами и солнцем пустыни. Кто-то лишь на шаг впереди по возрасту, кто-то ушёл далеко вперёд. В их взглядах — ни насмешки, ни пренебрежения, только сдержанная оценка. Лира и Шехмера она узнала сразу: они были шадаями из соседнего отряда. На их лицах промелькнуло облегчение, даже радость, когда они поняли, что будут служить под её началом.

Остальным она представилась:

— Меня зовут Алера, — сказала она, не повышая голоса. — Отныне я ваш командир. Если есть вопросы — задавайте сейчас.

Один из бойцов, со шрамом через бровь, кивнул, улыбаясь:

— Мы знаем, кто ты.

Последовали шутки о её любви к лихачеству — все помнили, как она забавлялась на учебных вылетах, заставляя Рувима поминать всех демонов Шахри. Кто-то даже припомнил, как она на спор пролетела между двумя скальными шпилями, едва не задев крыльями камни. Алера слушала, и в груди поднималось странное чувство. Не было ни гордости, ни восторга — только тихое осознание: она больше не та девчонка, которая гоняла ради азарта. Теперь её решения будут определять, вернутся ли эти люди назад.

Отряд сложился дружным почти сразу, лишь Шехмер поначалу проверял границы, демонстративно ухмыляясь её приказам. «Как скажешь, куколка», «не волнуйся, крошка, большие дяди всё сделают», — говорил он с издёвкой, будто забавляясь её попытками выглядеть серьёзно. Алера быстро поставила его на место, одним приёмом уложив на лопатки и заломив руку в болевом приеме.

— Ты забыл, кто я, Шехмер? — спросила она, улыбаясь. — Я — мукаддас. Мне не составит труда переломать все кости на твоём теле. Хочешь, чтобы я всерьёз взялась за твоё воспитание?

— Если такая крутая, почему не в элитах? — пробурчал он, не делая попыток подняться: её колено упиралось ему в горло.

— Если в рядах Клана будут одни Шехмеры, защита рухнет, — сказала она, — вами должен кто-то управлять.

Раздался смех соратников. Шехмер примирительно постучал свободной ладонью по полу — сдаюсь, мол. Алера отпустила его, помогла подняться. Влепила два дополнительных наряда по чистке баркасов — на всякий случай. Больше сцен не было. Шехмер оценил её силу. Несмотря на угрожающую, буйволиную стать, характер он имел спокойный, трудолюбивый. С тех пор он безоговорочно доверял ей и машину, и собственную жизнь.

Алера же привыкла к ответственности, как привыкают к новым сапогам: поначалу жмут, потом перестаёшь замечать. Привыкла не думать о том, что ещё слишком юна. Не жалеть себя после дежурств, когда тело ноет, а глаза слипаются. Не задаваться вопросом, почему командир — она, а не Фархат со шрамом над бровью, старше на восемнадцать лет. Эти мысли научилась отгонять без колебаний, как отгоняют назойливых мушек.

О будущем не думала вовсе. Оно было тёмным, неясным, будто затянутым туманом. Завтра вообще могло не наступить. Алера приучила себя жить здесь и сейчас: вот баркас Шехмера перед ней, расшатанный узел ждёт ремонта. Она затянет гайки, проверит соединение, и отряд отправится в путь. Остаётся ещё полчаса до сигнала. Это всё, что у неё есть. Единственное время, на которое она позволяла себе заглядывать вперёд. Полчаса тишины перед новым вылетом

Пройдёт несколько часов, и Алера, стоя перед офицерским трибуналом в ожидании вердикта, мысленно вернётся к тому мгновению: её голос — спокойный, уверенный — дает старт патрульному вылету. В такие минуты кажется: вот оно, равновесие. Техника исправна, люди готовы, маршрут просчитан. Но именно тогда, когда ты веришь, что всё под контролем, жизнь показывает: это лишь иллюзия. Мир терпеливо ждёт, пока ты поверишь в свою власть над ним, а затем преподносит сюрприз. Покидая депо, Алера не знала, что за её спиной бесшумно закрылись двери в прошлое. Обратной дороги уже не будет.

Ночной патруль прошёл, как обычно: сопровождение каравана с пряностями, проверка рубежей вдоль пересохшего русла, перехват контрабанды у скал Шаддара, отражение налёта мародёров на деревню бедуинов, тушение пожара в караван-сарае... Всё — за одну ночь. За месяцы службы Алера привыкла к этой рутине: опасность стала такой же частью распорядка, как проверка систем перед вылетом или дозаправка баркаса. А потом всё пошло не по плану. На обратном пути, перед самым рассветом, когда небо уже серело, Шехмер вдруг рявкнул в коммутатор: «Командир, вижу фургон без опознавательных знаков, пятьсот метров к югу. Голову даю на отсечение — контрабандисты!» Пришлось менять курс.

Фургон укрылся в плоской низине Камнеморья — идеальное место для перевалочного пункта. Рядом, словно брошенные игрушки, покоились два «блюдца» — гравиплаты торговцев пряностями. Почему они здесь? Нестыковка резала глаз: торговцы и контрабандисты редко пересекались без причины. Шесть человек сновали между платами и фургоном, перенося небольшие ящики. Движения чёткие, будто отработанные. Ни суеты, ни оглядок.