- -
- 100%
- +
— Жорочка! Уф, уф, уф! Ты только никуда не уходи! Хорошо?! Стой здесь! Уф! — трясясь и пыхтя, заверещала Кира. — Мне страшно! Ой! Ой! Больно! Ааааа! Жорочка, попроси их, пусть они мне дадут это… ну, против боли! Умоляю! А то я умру!
Как-то Гога имел глупость прочитать Кире о методе безболезненных родов:
— Представляешь, в позвоночник длиннющей иглой вводят новокаин! Бррр… Да, еще это связано с огромным риском. Могут повредить нерв и все — человек парализован! Ужас!
— Жора! — трясясь, продолжала Кира. — Я очень слабая! Я не как все женщины! Они могут терпеть боль, а я не могу! Умоляю тебя, скажи им! Пусть они сделают мне это… ну, помнишь?!
«Помню, помню», — с раздражением подумал Гога.
Сколько он ни старался успокоить Киру и переубедить, все было напрасно.
— Кира, ты хоть понимаешь, насколько это опасно! Не только для тебя, но и для ребенка!
— Нет, Жорочка, опасно то, что я могу умереть! — вскрикнула Кира.
«Вот идиот! И надо же тебе было ей рассказывать об этом! Просветитель хуев!» Скрепя сердце Гога подошел к врачу и расспросил о процедуре. Получив исчерпывающую информацию, он, чертовски злой на себя, принял решение — в пользу Киры.
Состояние, которое испытывал Гога, присутствуя при родах, описать невозможно. Словно он свидетель сотворения чуда. Мысли куда-то улетали. Он сам будто витал в воздухе. Кира орала (на всякий случай). Он стоял на коленях рядом с постелью и крепко держал ее за руку. Она впилась своими острыми ногтями в его ладонь, разодрав ее до крови, но он этого не чувствовал, лишь обливался потом вместе с Кирой, не отводя от нее взгляда.
— Ааааааа! Жорочка, держи меня! Аааа!
Миниатюрная врач-индийка, лет тридцати, аккуратно и сосредоточенно проделывала какие-то манипуляции. Неожиданно прямо ей в руки выскользнул покрытый слизью младенец и через секунду разорался. И только сейчас, услышав пронзительный крик, Гога будто проснулся и спустился на землю. Кира рыдала. Он же стоял рядом с постелью как вкопанный, с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. Слезы сами катились по щекам.
— Как он? — захлебываясь слезами, прошептала Кира. — Где он? Жорочка, где он?! Покажите мне его! Он живой?!
Женя родился 31 мая 1994 года в 11:25 утра. Роды прошли прекрасно. Еще не придя в себя, Гога дрожащими руками открывал шампанское. Медсестра бережно положила младенца молодой матери на грудь, под умиленные взгляды и тихие аплодисменты присутствующих. Кира изумленно смотрела на маленькое и незнакомое ей существо, как на подаренную куклу.
— Жорочка… я что… стала матерью? — прошептала Кира.
С выражением ребенка, который только что увидел интересную игрушку, она вдруг воскликнула:
— Да он весь в меня! Хы! Посмотрите!
Затем, выпучив уголок нижней губы, вновь уставилась на новорожденного.
Интересно, что при рождении Зины градус эмоций будет таким же. То же ощущение присутствия при сотворении чуда. С той лишь разницей, что в этот раз Гога почему-то будет взволнованно восклицать:
— Доченька! Доченька! Ты меня узнаешь?! Это я! Твой папа!
Зину Кира тоже рожала с наркозом. Годы спустя Гога с горечью думал: «И с Зиной уступил. Дурак! Не зря же природа обрекла женщину проходить через такую адскую боль и страдание. Ведь ничем так не дорожишь, как тем, что добыто в таких страшных мучениях. Природа не дура. Может быть, если бы ты тогда не позволил, все пошло бы иначе».
Билирубин
Через пару дней Гога привез Киру и крохотного Женю домой. С помощью специальной службы он организовал в квартире все необходимое для малыша и мамы. Теперь самым важным было, чтобы Кира начала кормить Женю грудью. Тут и иммунитет, и первая эмоциональная связь с любимым человеком. Все, что так нужно беззащитному существу, дабы почувствовать материнскую ласку, развиваться психически и эмоционально, расти уверенным в себе человеком. Кира к таким рассуждениям относилась скептически.
— Тебя сколько мама кормила грудью? — с тоном знатока поинтересовалась Кира.
— Шесть недель.
— Вот видишь! — воскликнула она. — Шесть недель! И ничего такой получился!
— У моей матери перегорело молоко! — понимая, на что Кира намекает, заявил Гога.
— А кто сказал, что оно не перегорит у меня?!
— Если перегорит, тогда и поговорим!
— А сколько, по-твоему, надо кормить грудью? — не унималась Кира.
— Минимум шесть месяцев! А лучше год!
— Шесть месяцев?! Да кто тебе такое сказал? — возмутилась Кира. — Медицина давно ушла вперед! Детские смеси сегодня не хуже материнского молока! Шесть месяцев! Где ты такое видел в наше время? Ты что, совсем не понимаешь, что происходит с женской грудью после такого срока?!
— Кира! — рявкнул Гога. — Давай не будем! Ты зачем рожала? «Я давно хотела ребенка!» — твои слова? Хотела? Так получай! И выполняй свои материнские обязанности! А то, видите ли, что произойдет с грудью… Ты Женю спросила? Его это интересует? И меня тоже не интересует! — закончил, уже совсем разгорячившись, Гога.
Кирино лицо окаменело.
— Сумасшедший! Шесть месяцев! Тоже мне выдумал… — прошипела она и зашагала в сторону кухни.
Прошло несколько дней. Женя, по экспертному мнению «доктора» Киры, получился «образцовым ребенком».
— Видишь, какого малыша я тебе родила, папаша?! — слегка шлепнув Гогу по затылку, с гордостью заявила Кира. — Тихий и спокойный. Не будит тебя по ночам.
Это действительно было так. И именно поэтому Гоге все больше становилось не по себе. «Странно», — думал он.
— Почему он не плачет? Не капризничает, как все дети? Разве это нормально? — с недоумением спросил Гога. — По-моему, нет.
Кира рассмеялась.
— Да посмотри — примерный ребенок! Вот так-то, Жорочка! А ты даже не умеешь этого ценить, — с наигранной обидой добавила она и поправила Женино одеяло.
Женя не проснулся.
Нарастающая тревога не давала Гоге покоя. Он периодически подходил к кроватке и вглядывался в лицо сына. Но Женечка мирно спал. Вдруг Гоге захотелось его разбудить. «Почему он все время спит?!» — с волнением подумал Гога.
— Кира! А он что, всегда так долго спит?
— Тшшшш, не ори! Разбудишь ребенка! Детям надо много спать. Ты что, не читал этого? Ты же вроде все прочитал. Во время сна развиваются мозговые клетки, — добавила Кира тоном знатока, который всегда приводил Гогу почти в бешенство.
Гога наконец не выдержал и слегка толкнул Женю.
— Женя… Жеенеечкаа…
Женя медленно открыл глаза. Они вдруг закатились и вновь закрылись.
— Кира! С ним что-то не так! Кирааа!
Не помня себя, Гога схватил Женю и помчался к машине.
— Что ты делаешь?! — закричала Кира. — Ты куда его потащил! Ты что, с ума сошел?!
— Садись в машину! Срочно!
Кира заскочила на заднее сиденье и с недоумением уставилась на него.
— Молчи! — воскликнул Гога и передал Женю Кире.
Вырулив с парковки, Гога на бешеной скорости помчался в сторону больницы.
— Тряси его! Не дай ему заснуть! Тряси! Слышишь!
Подъехав к отделению скорой, Гога заорал:
— Медсестра! Нам нужен доктор!
Через несколько секунд появились медсестра и доктор.
— Мне кажется, с ребенком что-то не так! — воскликнул Гога.
Посмотрев на Женю, доктор скомандовала:
— В палату интенсивной терапии!
Гогу трясло.
— Что с ним, доктор?! Что с ним случилось?!
— Пожалуйста, успокойтесь! Мы сейчас все выясним.
Через десять минут доктор вышла.
— Ваш малыш должен будет остаться здесь.
— А что с ним?! — воскликнула Кира.
— Мы выясняем, делаем анализы. Потерпите.
Прошло пару часов. Доктор вышла и посмотрев на Гогу, похлопала его по плечу:
— Молодец, папа. Все сделали правильно. У вашего сына повышенный билирубин. Не беспокойтесь, все будет хорошо. Главное, что вовремя привезли ребенка. Но ему придется провести несколько дней в инкубаторе.
Кира в растерянности посмотрела на Гогу.
— Боже, какая я идиотка! «Примерный ребенок!» Какая же я дура! Спасибо, Жорочка, ты спас нашего сыночка! — прошептала она и поцеловала ему руку. — Слава Богу, что у нас такой умный папочка!
Женя быстро пошел на поправку. Уже через четыре дня он был дома.
— Ухххх! — вздохнул Гога — Именно об этом проклятом билирубине я и читал. Помнишь?!
Когда они вернулись домой, перед входной дверью стоял старинный, необыкновенной красоты бронзовый подсвечник. Гога и Кира переглянулись.
— Что это? — спросил Гога. — Откуда это?
— Понятия не имею! — ответила Кира и, саркастически ухмыльнувшись, добавила: — Не твои ли это поклонницы?
Гога покачал головой: «Вот дура!» Первое, что ему пришло в голову, — Сандра. «Как раз в ее стиле. Но откуда у нее деньги на такой подсвечник?» Он позвонил Сандре. Она все отрицала. Тогда Гога расспросил соседей и знакомых. Но никто ничего не знал о загадочном подсвечнике. Так он и остался. Как оказалось, ничего хорошего этот подсвечник не приносил. Где бы он ни появлялся, случалась какая-нибудь беда. Как ни странно, похожее уже было в Гогиной жизни. Как-то он навещал в Москве семью бывших партийных функционеров из Латвии. У них на стене висела необычайно интересная картина старой Риги, ювелирно выполненная тушью. Когда-то ее подарили отцу хозяйки квартиры. Гоге она очень понравилась.
— Какая красивая работа. Хотелось бы иметь такую. Продадите? — полушутя спросил Гога.
На удивление, хозяйка ответила:
— С удовольствием! Но должна вас предупредить: эта картина у нас связана с нехорошими событиями. Как только она появилась в нашем доме, моего папу разжаловали. Он заболел и вскоре умер. После этого наша жизнь тоже рухнула. Я обязана вам об этом сказать, — и лицо у нее стало серьезным.
Гога верил в приметы. Но на этот раз почему-то просто усмехнулся и сказал:
— Я рискну.
И зря!
Когда Гога впервые был в Черногории, знакомая сделала несколько его фотографий. Гога себе ужасно не понравился на них и тут же порвал. Девушка ужаснулась.
— Зачем вы это сделали?! — воскликнула она и посмотрела на него с некой жалостью. — Никогда больше так не делайте!
Гога тогда не понял ее реакцию и очень удивился. Но страх холодной струйкой почему-то пробежал по сердцу. Несколько месяцев спустя его жизнь рухнула.
Вот и не верь после этого в приметы.
Кормление грудью
Пару недель после инцидента с Женей Кира вела себя очень тихо. Старалась быть примерной мамой. Заглядывала в Женину кроватку, меняла подгузники, кормила грудью… Казалось, этот случай произвел на нее сильное впечатление. Она как будто даже повзрослела. Но очень скоро стала ныть, что молока мало, а иногда вообще пропадает.
— Я так нанервничалась за последнее время… Мне кажется, у меня что-то не в порядке с молоком, — посмотрев на Гогу грустными, как у собаки, глазами, пожаловалась Кира.
И она для демонстрации потискала свои соски.
— Вот, посмотри! Я стараюсь… А видишь! Молока почти нет. Еле могу выдавить какие-то капли. А он все сосет да сосет! Как из голодного края! Я же не железная! Ты хоть представляешь, как это больно? Может, у меня перегорело молоко? А, Жорочка? Нам на всякий случай надо подготовить еду для Женечки. Ты об этом подумай, Жорочка, — закончила тихим голосом Кира.
— Хорошо, Кира. Я подумаю.
«Я уже давно об этом подумал», — злобно проскользнуло в голове.
— Если ты думаешь, что у тебя действительно проблемы с молоком, то говори сразу.
— Я почти уверена.
— Кира… ты прокормила ребенка грудью всего несколько недель. Это очень-очень мало. И это очень-очень плохо. Понимаешь? Поэтому я вызову службу, которая помогает молодым мамам, если у них возникают подобные проблемы.
Кира распахнула глаза и низким, почти мужским голосом, спросила:
— Какая еще служба? Служба для молока?
— Да, именно, Кирочка. Для молока.
— И что они делают? — испугалась Кира.
— Ничего особенного. Просто приезжают и помогают тем, у кого возникают проблемы с молоком.
— А что, разве такое возможно?..
— Возможно, Кира. Это Америка. Здесь все возможно.
— Интерееесно… А почему ты мне об этом раньше не говорил?
— Не хотел тебя раньше времени беспокоить.
— Фы! Служба какая-то… — фыркнула Кира и задумалась.
На следующее утро подъехала белая легковая машина. Медсестра с большой сумкой в руках постучала в дверь. Кира занервничала.
— Жора… это кто?!
— Открой! Это медсестра из службы.
Кира с опаской приоткрыла дверь.
— Да?
— Hallo! — с широкой улыбкой на лице поздоровалась медсестра.
— I am Mary. Are you Kira?
— Хэло… Дааа… — протянула Кира, пропустила сестру и проводила ее недоверчивым взглядом.
Сестра осмотрелась и с воодушевлением воскликнула:
— Wow! You have a wonderful apartment! (У вас прекрасная квартира!)
Указав на стол, она спросила.
— Can I here? (Сюда можно?)
— Да-да, ставьте, — ответил Гога.
Медсестра принялась раскладывать на столе свои «экспонаты». Кира с подозрением наблюдала за ней. Затем, уже совсем насторожившись, поинтересовалась:
— Ааа это что?
Как стюардесса перед полетом, медсестра начала объяснять:
— Это специальный насос для стимулирования работы молочных желез.
Гога, скрестив руки на груди, едва сдерживал смех, прикрывая ладонью рот, и слушал, как медсестра рассказывает Кире о тонкостях предстоящей процедуры.
— Эти пластиковые кружки вы прикрепляете себе на соски. Вот так. А эти трубки от них идут к насосу. Видите? Затем нажимаете на кнопку, и аппарат включается. Вот и все! Очень просто! Вы, наверное, видели, как раньше доили коров? Сначала руками стимулировали соски, а потом уже тянули, давили, тянули, давили, покуда молоко не появлялось. Это может показаться немного смешно, но такой же принцип работает и здесь.
Кира нервно хихикнула.
— Вы что, собираетесь меня доить?
Медсестра рассмеялась.
— Ну, можно и так сказать. Но не я, а аппарат! Показываю еще раз, — сестра продемонстрировала все заново.
— Двадцать минут, и можете выключать. Так несколько недель, и, я уверена, у вас все будет хорошо. По груди вижу. Ваша грудь выглядит очень даже обещающе. Так что не переживайте! Думаю, вы с малышом останетесь довольны.
Медсестра вежливо попрощалась и ушла. Как только она вышла, Кира набросилась на Гогу:
— Да что ты тут такое придумал! Кто это такая! Откуда ей знать, обещающая у меня грудь или нет! Слово тоже выдумала! Она что, врач? Какая-то медсестра! И еще неизвестно, медсестра ли! Приехала тут и умную из себя строит! Я хочу, чтобы меня посмотрел доктор!
Гога взорвался:
— Кира! Не выебывайся! Это лицензированная служба! И в ней работают только профессионалы! Понятно?! Ты уже один раз продемонстрировала свои высокие знания в медицине. Хватит! Так что готовься! Каждый день! По двадцать минут! Поняла? И знай, я с тебя не слезу! И не вздумай со мной шутить! Ясно?!
Кира расплакалась и убежала в спальню, хлопнув дверью.
— Сволочь!
Процедура начиналась в девять утра. Кира сидела за столом с каменным лицом под жужжание насоса, периодически морщилась, делала страдальческое лицо и жаловалась, как это больно. Гога сидел напротив с таким же лицом и ждал, покуда процедура закончится. С каждым днем в ее глазах, помимо злости, росла ненависть. От того, что знала: Гога с нее не слезет и ей придется выдержать все до конца. Прошло пару недель, молоко только прибавлялось. А через месяц она смогла бы накормить весь Палм-Спрингс.
— Видишь! Значит, не перегорело. Можешь даже продавать. Между прочим, я серьезно. Для этого тоже есть служба.
— Да пошел ты со своими службами! — завизжала Кира. — Посмотри, на кого я теперь похожа!
Кира расплакалась и сунула обе груди Гоге под нос.
— Как корова! Не грудь, а вымя!
Женю Кира прокормила ровно шесть месяцев. На больше Гогу не хватило. «Ну, хоть столько», — подумал он.
Зиночке так не повезет.
Глава 3. «Перспективный клиент для колонии»
(местный участковый)
«Блазмовские»
Детсадовские летние каникулы Гога проводил дома. Зина и Коля работали. Гога большую часть времени болтался на улице.
Улица, улица, сколько жизней ты погубила!
Они жили недалеко от перекрестка улицы Революции и Суворова. На одном углу был гастроном и парикмахерская. На противоположном — кинотеатр «Блазма», любимое место сборища местного хулиганья. Как говорила милиция, будущие обитатели исправительных колоний. Им было лет по пятнадцать, но они уже умудрялись держать весь район в страхе. В основном это были русские ребята. Сашка, Игорь, Колян… Их знали как «блазмовских». Избежать этот перекресток было почти невозможно. Мамы боялись за сыновей. Отцы — за дочерей. Но больше всего доставалось латышам. Драки нередко заканчивались в отделении милиции, некоторые участники отправлялись в места не столь отдаленные.
Винчик
Зина находилась в постоянной тревоге. При одной только мысли, что ее чадо может постигнуть такая же участь, сердце замирало от страха. Гога знал блазмовских давно. Все жили по соседству. Они его не трогали — чересчур мал. Иногда он останавливался поболтать с ними для «поддержания отношений». Основным занятием шпаны было стрельнуть у прохожих деньги на «винчик». Или просто набить кому-нибудь морду. «Винчик» — бутылка красного вина с громким названием «Портвейн Солнечный». Стоила 1 рубль 7 копеек. Его можно было пить, а при желании — красить забор. Так сказать, пойло широкого спектра применения. Эта бурда была очень популярна среди алкашей, безденежного народа и шпаны. Распив в подворотне первую бутылку, хулиганье возвращалось на улицу на новые заработки. После каждой выпитой они становились все дурнее и опаснее. Глаза делались мутными, в них появлялся злобный блеск.
Но закон все туже стягивал петлю. Оказаться в руках легашей с каждым днем становилось опаснее. Однако «мафия всегда на шаг впереди». Одному из пацанов пришла идея: почему бы на улицу вместо них не поставить салагу? С него взятки гладки — малолетка ведь! А у них железное алиби. Мол, ни к кому не приставали, денег не просили. Просто увидели, как маленького обижают, вот и подскочили помочь. Сосед все-таки. И маму его знаем.
Отказаться от предложения было не по-мужски, да и небезопасно. Гога даже состриг свои длинные ресницы после того, как мама сказала «из них можно сделать метлу». Теперь он выглядел более «сурово». Зина убивалась, что ляпнула такую глупость, но было поздно — образ «воина» уже не исправить.
Задача стояла простая: стрельнуть на винчик. Чтобы расположить публику, раздобыли где-то пиджак в клетку размера на три больше, сварганили из галстука бабочку, а уж кепка-хулиганка, синие шортики и коричневые чулки выше колен у него и у самого имелись. Получился эдакий внучок Остапа Бендера. Ну как такому откажешь?! Другая задача состояла в том, чтобы спровоцировать туповатых на какую-нибудь глупость: чтобы толкнули, обругали матом или еще как-то обидели «малого братишку».
Набравшись смелости, Гога выходил на «сцену». Первыми клиентками обычно были девчонки лет по двенадцать. У них он пользовался неизменным успехом. Они хихикали и шарили в карманах своих белых фартуков. Но это обычно была мелочевка. Потом следовали молодые дамы. Одни снисходительно улыбались. Другие, как и девчонки, хихикали. Третьи хохотали. Но никто не отпускал с пустыми руками. Некоторые испуганно смотрели и, ускорив шаг, могли и в милицию зайти. От таких он и сам уматывал. Мужиков на всякий случай Гога обходил стороной. Но самыми желанными клиентами были латыши. Обычно они появлялись небольшими группами. Их наглое ржание слышалось издалека. Гога сигналил своим. Эта ценная клиентура могла принести сразу на две-три бутылки, что равнялось целому дню работы. Занятие было рискованное, но Гога готов был терпеть насилие ради общего дела. Да и выбора, в общем-то, не было. Приблизившись и увидев его, хамье обычно таращило глаза и ржало, тыча в его сторону пальцами. Начало положено! Рыбки клюнули! Тушеваться было некогда. Руки в карманах, Гога смело подходил и окидывал бакланов небрежным взглядом. Затем нагло требовал с каждого по десять копеек за право прохода. Болваны торопели настолько, что застывали с вытянутыми рожами и отвисшими челюстями, как заколдованные. Это был опасный момент! Чары обычно действовали всего несколько секунд. Гога прищуривался в ожидании размашистого удара по затылку. Очухавшись, латыши переглядывались и, задыхаясь от ярости, хватали его за грудки, произнося те самые слова, пронизанные глубоким смыслом от длительных размышлений о жизни и смерти:
— Да ты че, косел! Тебе что, шит натоээло!
От физического уничтожения спасал лишь чрезмерно маленький рост и необычный, сбивающий с толку, наряд. Волна агрессии переходила в толчки, пинки и матерщину. Кепка улетала в воздух. Момент настал. На сцене появлялась «группа спасения» — местное МЧС. Расхлябанно покачиваясь, из темной подворотни вываливались «блазмовские». Они медленно, как стая акул, окружали похолодевших от страха бедолаг. Гога поднимал свою кепку, отряхивал ее и трясущимися руками напяливал обратно.
— Ну, а чо это таакое, пацаны? Вы это видели? — обращался скрипучий голос к своим корешам. — Ну, что, латышня, маленьких вам обижать не западло? Да еще и матом ругаетесь. Вас что, так в школе учили? Некрасиво…
Остальные пронизывали «обездоленных», уже трясущихся, как промокшие котята, мрачными, затуманенными портвейном взглядами.
— И че будем делать? — подхватывал другой.
— Ну, я не знааю, — следовал многозначительный ответ. — Пусть попрыгают. Послушаем, сколько у них там зазвенит. Может, и на откупные наберется.
Бежать было бесполезно. Молодцы, как зайчики, начинали дружно прыгать, зная, что от звона в карманах теперь зависит их дальнейшая судьба. Гога с презрением наблюдал за картиной. Если урожай был хорошим, давали убежать, ограничившись пинками под зад и освистанием. Если нет… То не повезло. Латыши понимали — без «по морде» не обойтись, а то и хуже, поэтому сразу вопили:
— Токо нэ с ногаами, да! Токо нэ с ногаами!
Братва потом хвалила Гогу — мол, молодец. Похлопывала по спине. Поздравляла молодого артиста. В награду давали хлебнуть из горла винчик, что он с удовольствием делал, взяв бутылку в еще трясущуюся руку. Но вскоре милиция заинтересовалась молодым артистом. Зину вызвали.
— Еще раз подобное узнаем… Собирай манатки, мамаша, и суши сухари. И для таких место найдется. Для нас никто не мал. Всем, как говорится, «добро пожаловать».
Именно такие слова Зина больше всего боялась услышать. В ушах сразу зазвенели голоса «доброжелательных» соседей:
— Нууу, по этому давно уже тюрьма плачет!
Зина была в отчаянии, не знала, что делать. Тут вдобавок случился еще один казус.
Сестрички-предательницы
О вреде курения и его пагубных последствиях Гога знал еще из прошлого печального опыта. Поэтому целый год ему даже в голову не приходило попробовать нечто подобное. И никто бы ничего не узнал, если бы его не выдали любимые «сестрички». Да-да! Те самые, со второго этажа! Между прочим, одной из них он полчаса назад сжимал груди во дворе между гаражами и даже сунул ей руку в трусики! Та только мурлыкала. А другая таращила глаза, превратившиеся в ромашки, и с интересом наблюдала. Это не помешало им тут же наябедничать на него маме, создав ему кучу проблем! О трусиках почему-то никто из них не сказал ни слова. Вот и верь после такого бабам.
«Единственное спасение — интернат! — заключила Зина. — Иначе закончит, как остальные».
Проверка на прочность
Гога не протестовал. Наоборот, даже рад был интернату. Он привык к образу жизни в детском саду. Чувствовал, как взрослеет, и гордился этим. Детство, как ему казалось, осталось в прошлом. Другое дело — быть школьником! Это звучало по-взрослому! Интернат находился недалеко от детского сада, окружение было знакомым и родным. В общем, все складывалось как нельзя лучше. Для Зины это было огромным облегчением. Ей не придется убиваться из-за чувства вины и мучиться от угрызений совести.