По дороге в Рай

Ночные наказания: Учитель латышского

Смесь кровей оказалась для Гоги палкой о двух концах. С одной стороны, провоцировала придирчивость учителей — за избыточный темперамент. С другой, обеспечивала внимание со стороны девчонок. Ничто не могло поднять настроение быстрее, заставить сердце биться радостнее, как смущенный взгляд и улыбка, брошенные в его сторону какой-нибудь красивой девчонкой. Тройка была самой стабильной оценкой. Хуже обстояли дела с поведением. Здесь господствовала двойка, что сулило немало неприятностей. За определенное количество нарушений следовали наказания. Одно из них заключалось в том, что поздно вечером провинившихся заставляли ходить по кругу гуськом, покуда те не падали от изнеможения, как дохлые мухи. Все это время «публика» подбадривала их пинками, свистом, смехом и аплодисментами. В церемонии участвовали старшеклассники и некоторые дежурные учителя. Если появлялись строптивые, то после всех истязаний их ставили в угол в комнате, где все уже спали, и могли продержать до трех-четырех утра, покуда ноги не становились ватными… И только «чистосердечное раскаяние» открывало путь в долгожданную теплую постель. Один из таких вечеров особенно запомнился Гоге. Учитель латышского языка был фанатом Джека Лондона. На уроках он с упоением читал его повести, периодически обводя близоруким взглядом класс и оценивая произведенное впечатление. Невнимательные тут же получали линейкой по голове или сочную оплеуху. Но что больше всего сбивало детей с толку, это его привычка внезапно расплываться в широкой, как молодой месяц, улыбке. В такие моменты ученики настораживались, переглядывались и опускали головы. Гога же всегда попадался на удочку — приняв улыбку за чистую монету, он наивно отвечал учителю тем же. Сразу же следовала звонкая пощечина. Дети в страхе опускали головы еще ниже. Гоге становилось обидно до слез! Он закусывал до крови губу, крепко сжимал кулаки под партой, опустив глаза. Лицо учителя делалось багровым. Согнувшись в крюк, он быстрым шагом возвращался на место и, уткнувшись носом в книгу, продолжал читать, поправляя дрожащей рукой круглые очки в роговой оправе. В такие минуты он становился похожим на разъяренного Гиммлера. Секрет этого необычного поведения был в том, что учитель страдал от какого-то нервного тика, не позволявшего владеть своей мимикой. Почему это превращалось в улыбку, видимо, он и сам не знал, что приводило его в бешенство.

В ту ночь дежурным оказался именно он. После ряда изнурительных издевательств Гога решил, что «духовная чистка» пришла к концу. Но он ошибся. В углу пришлось простоять до трех часов ночи. Глаза слипались. Ноги подкашивались. «Джек Лондон» пришел поинтересоваться, до какой степени душа «грешника» созрела для покаяния, и завел Гогу в кабинет. В такое время суток раскаяние приходит как-то само, неизвестно откуда. По прищуренным глазам было видно, что мучитель доволен. И тут на его лице появилась та самая злосчастная улыбка, казавшаяся настолько искренней! Ну как в таком состоянии Гога мог помнить о ней?! Его лицо просветлело. Он смущенно посмотрел на учителя и расплылся в жалкой улыбке. Удар был настолько сильным, что сбил его с ног. Гога лежал на полу, скорчившись. Злость и обида стиснули грудь. Его затрясло от ярости. Он готов был наброситься на этого урода, вцепиться зубами ему в глотку и разодрать ее! Но прежде, чем он успел очухаться, учитель вдруг вытащил из кармана яблоко, нагнулся и, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза.

— На! — сказал он и протянул яблоко.

Гога опешил. С подозрением смотрел на ублюдка и думал: «Что бы это могло значить теперь»? Но учитель был вполне искренен. Даже налета злости не было на его лице. Гога встал, смахнул слезу, взял яблоко и, не произнеся ни слова, вышел из кабинета. От слез яблоко стало соленым. Но он его все равно догрыз и заснул, так и не поняв, что все это значило.

Маме он ничего не сказал. Не хотел расстраивать. Да и вообще Гога никогда не был ябедой.

Прощай, интернат!

Случай, поставивший крест на интернате, произошел на поляне во время урока физкультуры. Гогиным любимым упражнением было сальто. Накануне ему приснился сон: он стоит на парашютной башне и готовится к прыжку. Внизу скопилось множество детворы и взрослых. Все, затаив дыхание, смотрят на него и ждут. Гога делает шаг вперед… Он долго летит и наконец приземляется. Некоторое время лежит неподвижно. Затем оглядывается и видит: поляна опустела и на ней никого нет.

Разбежавшись, Гога в очередной раз взлетает… Боль была настолько резкой, что выбила из него дух, в глазах потемнело. Он даже не мог крикнуть. Гога лежал на земле в позе младенца, не в силах пошевелиться. Урок подошел к концу, учительница всех построила. Посмотрев на него, скривила лицо и крикнула:

— Ну, ты еще долго будешь там придуриваться!

Не услышав ответа, она скомандовала «шагом, марш!», и дети зашагали в сторону школы. Гога с трудом приподнял голову и посмотрел по сторонам. Его удивило, что картина, открывшаяся перед глазами, была точно такой же, как во сне. Такая же поляна. И вокруг никого. Собравшись с силами, он стал ползти к футбольным воротам. Добравшись, он каким-то образом сумел встать на ноги и перевел дыхание. Затем, как раненый солдат, придерживая рукой плечо, согнувшись и шатаясь, поплелся в сторону школы. Медсестра определила:

— Перелом ключицы. Надо звонить матери.

Его «любимая» гардеробщица медицинского образования не имела. Решив придать ученику подобающий вид, задрала беспомощно висящую руку, чтобы не промахнуться и попасть в рукав пальто с первого раза. Гога побледнел и пошатнулся, но не упал. Хотя в глазах все завертелось и вновь потемнело. Когда Зина примчалась, она застала его сидящим на стуле, бледным, как полотно, с опущенной головой, зато уже одетым!

Хирург предупредила:

— Будет больно, но кость надо вправлять.

Скрестила ладони на месте перелома и резко, всем весом, надавила на ключицу. Хруст был зловещим. Гога его услышал будто издалека, побелел, но не издал ни звука. От болевого шока голос пропал. Зина сидела перед ним на коленях, крепко стиснув его ладони, с перекошенным лицом, будто сама только что испытала его боль. Хирург удивленно приподняла бровь и покачала головой:

— Мальчик очень терпеливый. Даже мужчины обычно воют.

В эту минуту было принято окончательное решение. Ее ребенок будет жить дома! С ней! И ходить в нормальную школу! Чего бы ей это не стоило!

Но те страдания меркли перед муками гипса, который был наложен на грудь и который ему предстояло носить целых шесть месяцев. Каждый день и особенно ночь он чувствовал себя как заживо погребенным в муравейнике. Советская медицина возлагала большие надежды на выносливость своих граждан. Примером служило и то, что зубы, например, сверлили без наркоза! В Союзе голливудские улыбки почти не встречались, зато золотые и железные коронки блистали повсюду. Однажды Гога упал в обморок в кабинете у школьного зубного врача, когда тот лечил ему обыкновенный кариес. Он нажимал ногой на педаль борной машины, присоединенной тросами к большому железному колесу, которое медленно вертелось, приводя сверло в действие. После этого Гога зубы уже не лечил. Он их просто вырывал в ночных клиниках. Там для этой процедуры кололи новокаин! Благо Гога наследовал здоровые зубы, а то, кто знает, сколько бы у него их осталось. Похожее случилось и с операцией на небе, где у него образовался гнойный нарыв, безумно болевший даже при легком прикосновении языком. Хирург осмотрел его и помассировал пальцем, отчего Гога взвыл и подскочил в кресле. Затем человек в белом отломал верх ампулы и побрызгал нарыв местной анестезией. Не сказав ни слова, врач резко вонзил в нарыв острый предмет и стал вертеть им со всей силой, будто очищая налет со сковородки. От боли Гога дико заорал. В ужасе открыл глаза и постарался вскочить с кресла, но тяжелая рука хирурга хлопнула по плечу и усадила его на место. Затем «мясник» взял ножницы и стал отрезать теперь уже свисающие лохмотья кожи, забивая образовавшуюся на небе дыру тампонами. Когда Гога возвращался домой на трамвае, его трясло мелкой дрожью. Он выплевывал сгустки крови, которая все время наполняла рот. Гога не плакал, но слезы сами ручьем текли по щекам. Но и это забудется. Заживет. Молодость все забывает. Правда, бугорок и шрам на небе останутся навсегда.

Мороженое

До конца школьного года оставалось несколько месяцев. В интернате Гога уже не ночевал. Добирался туда каждый день на автобусе, на что Зина выделяла ему пятнадцать копеек. Ровно столько, сколько стоил заветный пломбир на углу, рядом с автобусной остановкой. Стоило только представить его, как рот наполнялся слюной, а голова начинала слегка кружиться. Каждый раз, садясь в автобус, Гога мечтал хоть разок прокатиться зайцем. И в прошлый раз ему это удалось! Поэтому те самые пятнадцать копеек теперь скрывались у него в кармане, как жалкие воришки, и он нервничал. Нервничал потому, что Зине об этом он не сказал. «Сказать или не сказать?!» — вот в чем вопрос, мучивший его перед тем, как протянуть ладонь. С мамой у него всегда были доверительные отношения. Он знал, как она тяжело работает, и переживал за нее. Но сейчас до заветной цели было рукой подать! Черт засмеялся!

— Ну?!

Прикусив губу, Гога протянул руку. Зина сунула деньги в раскрытую ладонь, которая быстро захлопнулась. Когда Зина невольно вздохнула, его передернуло от стыда. Покраснев и не сказав ни слова, Гога выскользнул из квартиры и быстрым шагом направился к остановке, дрожа от восторга и крепко сжимая «сумму» в кулаке.

Пухлая женская рука протянула жирный пломбир. Трясущаяся рука протянула пухлой пятнадцать копеек. Лизнув и откусив первый кусочек, Гога чуть не подавился. Но уже второй и третий пошли легко. Как санки по ледяной горке. Совесть куда-то исчезла, не устояв перед божественным вкусом.

— Ммммм! — сладостно протянул Гога.

«Вот это жизнь!» — прищурившись и посмотрев на серое небо, подумал он. Откусывая по кусочкам мороженое, он стал что-то напевать и даже сделал пару пируэтов на одной ноге, как это в будущем сделает Майкл Джексон. Завершив очередной виток, Гога вдруг застыл с оттопыренной ногой… И как тот самый Майкл Джексон выбросит свою шляпу, так Гога постарается выбросить мороженое, но оно само выпадет у него из рук. А произойдет все это потому, что волею судьбы в сторону остановки будет шагать мама! Зина, конечно, что-то почувствовала по его необычному поведению, но значения не придала и собралась в магазин. Еще издалека она улыбнулась и помахала ему рукой. Гога почувствовал себя так, будто попал под ливень. Зина подошла и с удивлением посмотрела на водосточную канаву, где теперь лежало сморщенное, будто обидевшееся, мороженое. Зина погладила сына по щеке и поцеловала.

— Зачем ты это сделал? — с искренним сожалением спросила она.

У Гоги затряслась нижняя губа, и, не выдержав, он заплакал. Слезы стыда и обиды покатились ручьем. Ему было безумно стыдно и одновременно ужасно обидно. Стыдно, что обманул маму. Ту, которую любил больше всех на свете. Обидно, что они живут так бедно, что не могут позволить себе даже мороженого. Как он ненавидел в эту минуту весь мир за их нищету! Зина молча вытерла его слезы и подвела к будке.

— Дайте, пожалуйста, нам два пломбира.

Гога не мог успокоиться, внутри все тряслось. Захлебываясь от слез, он с трудом одолевал сладкого искусителя, который казался уже совсем не сладким.

— В будущем, сыночек, просто скажи, — сказала чистым и тихим голосом Зина. — Ты же знаешь, я для тебя сделаю все, что смогу. Хорошо? Ты же у меня единственный и самый любимый.

Когда Гога поднялся в автобус, на душе было безумно тяжело. Он посмотрел в окно и увидел Зинины добрые глаза. Увидел, как она старается улыбаться и машет рукой. Эта картина запечатлелась навсегда. Он ехал в глубоком раздумье. После некоторого времени ему полегчало. Он понял, что у него на этом свете есть человек, который его безгранично любит и которого он обожает. И самое главное — они вместе. Что касается Гоги, то до «святого» ему будет далеко. И грешить он станет рано и много. Мошенник или вор из него не получится. Хотя в Америке под бременем забот он будет подумывать об этом. Но не суждено будет. Вор и мошенник — это тоже судьба.

Новая школа находилась недалеко от дома. Гога чувствовал себя гораздо счастливее, потому что опять жил с мамой.

В пятом классе он «по-настоящему» влюбится и будет испытывать на прочность мамино терпение, часами описывая ей «неземные прелести» своей возлюбленной Ирэночки. Ее тонкие ножки, кожаные башмачки с аккуратно завязанными шнурками. Он расскажет маме, как стоял на широкой лестнице перед входом в школу с гордо поднятой головой, весь дрожа, с прилежно завязанным пионерским галстуком, который был ему так к лицу. Когда она проходила мимо, его сердце бешено забилось, во рту пересохло… Но он даже не посмотрел в ее сторону! Тут будет и первый поцелуй в 12 лет, после катка в темной парадной. Мокрый рот, в который он вляпается, о чем потом с брезгливостью расскажет Юрке-соседу, а мама случайно услышит. Будут и зажималки на переменах, когда они станут набрасываться на девчонок и тискать их еще незрелые груди. Те, конечно, будут ужасно пугаться, но никогда не станут жаловаться на них.

В общем, много всего будет в новой школе.

Зина и Коля расстались. «Стена», за которой она надеялась найти защиту, оказалась пьющей — со всеми вытекающими последствиями. Иногда и в присутствии Гоги. Он рос и постепенно превращался в настоящего маленького мужчину. Однажды пьяные и разнузданные латыши, дружки Юрки-соседа, обуреваемые национальными чувствами, решили избить «русскую» Зину — как раз в тот момент, когда Гога вернулся из школы и открыл входную дверь. Увидев происходящее, он с такой яростью и ненавистью обматерил свору на их же родном, что те оторопели и сильно протрезвели. Затем хором заржали:

— Ты хот гаалстук сними, перед тэм как матэритса, пионэр!

Но результат был достигнут. Шваль, толкаясь и пошатываясь, вернулась в комнату, где продолжила распевать свои национальные песни и еще больше напиваться теплым и вонючим пивом. Юрка клялся, что никогда не женится на русской. Через несколько лет он вернется из армии с железными зубами и женой-сибирячкой, с выразительными ямочками на щеках.

Стрижка

Гога все чаще ошивался с блазмовскими. Возобновил дружбу со своим корешем Алдысом. Познакомился с новым дружком по имени Бабулс. Бабулс примечателен тем, что как-то уговорил Гогу прыгнуть в бетонную яму на пятки и посмотреть, что из этого получится. Получилось искривление позвоночника. Восстанавливать его придется всю жизнь. Зато через постоянные упражнения, которые Гога будет вынужден делать, у него выработается терпение и самодисциплина. (Видимо, Господь не нашел другого способа научить его важнейшим вещам в жизни.)

«Длительное употребление винчика палит мозговые клетки. Особенно, если их изначально кот наплакал», — к такому выводу пришел Гога после одного необычного случая.

По дороге в школу он встретил одного из «молодых» блазмовских. Тот потратил немало усилий, чтобы уговорить его в очередной раз сачкануть от школы. Подумав, Гога согласился. «А че нет? Что-нибудь придумаю. Отмажусь». Он и еще несколько оболтусов расселись на куче бревен во дворе и стали курить. Вдруг пацан куда-то исчез. Прошло минут двадцать. Внезапно он появился с искаженной от страха рожей и сообщил «пренеприятное известие»:

— Твоя мамаша прется сюда!

Гога в ужасе вскочил.

— Где?!

Пацан указал направление. Гога ринулся в обратную сторону. Он знал — если Зина застукает, то в этот раз ему хана! Вся мощь родины-матери обрушится на него. Пробежав метров двадцать, он магическим образом оказался в теплых объятиях Зины. Как она узнала, что он сачкует, оставалось для Гоги загадкой похлеще Тунгусского метеорита! Понятно было одно: без тяжелых последствий не обойтись.

«Здравствуй, сыночек», — послышался «нежный» голос матери, сопровождаемый сверкающими как молния взглядами, говорящими — «тебе пиздец». Затем последовало предложение направиться домой, побеседовать и обсудить ситуацию. Гога знал, что в данном случае это будет значить. Предметом беседы станет толстый, средней ширины военный ремень из чистой кожи с пряжкой на конце. Поэтому от предложения «побеседовать и обсудить ситуацию» он вежливо отказался, помотав головой:

— Не… Не пойду.

Зиночкина нижняя челюсть слегка затряслась и выдвинулась вперед. Растопырив свои крепкие пальчики, она запустила их в Гогину густую шевелюру и стиснула так крепко, наклонив набок голову, что встал вопрос, останется ли голова на том же месте, куда ее определила природа. Холка у Гоги похолодела, а пушок на ней встал дыбом.

— Пойдешь… Ой, как пойдешь! — прошептала Зина, и Гоге показалось, что она не прошептала, а прошипела, как ядовитая змея.

Гога понял глубину и правоту материнских слов.

— Хорошо… хорошо! — воскликнул он, сморщившись от боли. — Только волосы отпусти!

Когда они подошли к углу, где находилась парикмахерская, Зина предложила сыну зайти. «Действительно, давно уже не стригся», — подумал он и с легким сердцем вошел в парикмахерскую.

Парикмахер встретил их радушно, усадил Гогу в кресло и посмотрел в зеркало.

— Ух, какая шевелюрища! Давненько такой не видал. Дааа, пора! Как всегда, Зиновия Андреевна? — бодро обратился он к Зине.

— Наголо, — ответила Зина голосом, вселяющим ужас.

Парикмахер растерялся и вопросительно посмотрел на нее.

— Вы меня слышали… — низким голосом повторила Зина. — На-го-ло.

Гога попытался было встать… Но свинцовые руки Зины опустились ему на плечи, как две кувалды, усадив сына обратно. Гога понял, что пришел кирдык! Кровь хлынула к голове и стала пульсировать в висках.

— Зиновия Андреевна… — жалостно протянул укротитель волос, — Может, под ежика, а? — И посмотрел на Зину молящим взглядом. — Парень ведь красавец…

— Наголо, — повторила Зина, и еще теплящаяся надежда сдохла.

Гога с ужасом наблюдал, как его густые локоны, один за другим, падают ему на колени. Парикмахер молча проделывал свою черную работу, периодически поглядывая на Зину в надежде, что еще можно остановиться. Но по ее лицу и приподнятой брови было понятно, что надежды нет. Когда все было кончено, Гога себя не узнал. Он даже не догадывался, что у него такой уродливый (как ему показалось) череп. Он выглядел ужасно! Теперь единственная мысль трепыхалась в голове: как он в таком виде появится в школе?! А главное, как на него теперь будут смотреть девчонки! «Нееее…Таким в школу не пойду! Буду бежать»! Зина, видимо, уловила его душевный порыв и дома заперла в комнате на ключ. Посмотрев в зеркало, Гога еще раз убедился, что урон, нанесенный внешности, непоправим! Единственный выход теперь — исчезновение! Через окно! Простыни… Он их свяжет, сделает веревку и спустится по ним вниз. А там уже — прощай, родной дом и родные края! Смастерив «трос свободы», Гога выпустил один конец через окно и увидел, что до земли еще метра три. «Высоковато, — проглотив ком в горле, подумал он. — Также непонятно, выдержит ли «трос» вообще». Привязав другой конец к радиатору, Гога влез на подоконник, подергал простыни и стал делать первый шаг по стене. Подобное он проделал лишь раз в жизни, когда его крестили. Но там и высота была другая, и борода попа выдержала. А здесь непонятно. Народ на улице начал скапливаться и с интересом наблюдать за молодым альпинистом. «Еще немного, и они вызовут милицию. И тогда точно хана!» Что-то подсказывало — план не совсем удачный. Гога еще раз посмотрел вниз. В глазах зарябило, холодок пробежал по спине. «Нет… Надо обратно!» Он сделал шаг назад, на подоконник, и спрыгнул на пол. Затащил простыни, скрутил их в комок и бросил на пол. Сел на кровать, обхватил голову руками и окончательно сник. Когда Зина вечером вернулась домой и увидела эту жалкую картину, ей стало его жалко. Ремня не последовало.

Позже выяснилось, что настучал на него тот самый отморозок, который и подбил на всю эту авантюру. Он прибежал, запыхавшись, к Зине, сообщил, что Гога прогуливает школу, и не забыл указать его местонахождение. Гога так и не понял, в чем была фишка этого дебила. Пацаны тоже не поняли. Недоумок потерял еще несколько мозговых клеток и пару зубов, таких же, видимо, прогнивших, как и его душонка.

Что Гога ценил в латышах, так это их сдержанность и умение себя вести. Когда он появился в школе, никто и виду не подал, что заметили его новый, сильно изменившийся образ. И только зайдя в туалет, они ржали, как кони, падая со смеху. Девчонки смотрели с сочувствием на его «осиротевшую голову». Было видно, что им его жалко. Это, в свою очередь, давало тот луч надежды, который не позволял скиснуть окончательно. Но стыд и позор все равно сжигали изнутри.

Язык мой — враг мой

Зина видела — с Гогой творится неладное, но что с этим делать, не знала. В отчаянии она даже пошла к главарю блазмовских домой и чуть ли не на коленях умоляла оставить сына в покое. Молилась. Просила Бога, чтобы тот помог вызволить ее кровиночку из «цепких когтей» местного криминала. Видимо, наверху Зину услышали. Именно в тот день, когда Гога чудом не прогулял школу, там появилась группа людей — ассистенты и ассистентки, а также режиссер Рижской киностудии. Они снимали художественный фильм, в котором для разрешения какой-то психологической драмы потребовались школьники. Роли были несложные, поэтому студия решила дать шанс молодым. Лишь бы умели плавать и не утонули где-нибудь случайно. Гога как раз плавать умел! И — о чудо! — свершилось! Он получил «главную роль» среди пятнадцати мальчишек, купающихся в озере! Он больше всех должен был плескаться и чаще всех выбегать на берег! Видимо, ему предстояло продолжить славную актерскую традицию и нести нелегкое бремя предков по маминой линии. Кто знает. Зина не могла нарадоваться. Ее сын, наконец-то, получил шанс в жизни!

Вечером на берегу озера, перед костром, Гога не на шутку вжился в роль и в присутствии будущих звезд латвийского кинематографа, сидевших с разинутыми ртами, с большим чувством продекламировал глыбу русской поэзии. (Может быть, выбор стиха был не совсем удачным. Но кто он такой, чтобы судить гения?) Подняв руку и взор к звездному небу, Гога страстно произнес роковые строки:

Дети не верили, что глыба могла так материться. Гога убеждал в обратном.