Снег

Масштаб перестрелки вызывал тревогу. Сканер отмечал следы шрапнели, скопления дроби, осколки сдетонировавших гранат и царапины от срикошетивших разнокалиберных пуль, местами не отличавшихся от когтистых следов крупного хищного кота. Отметин локальных пожаров тоже хватало – похоже, кто-то поработал огнемётом. Общая картинка указывала на паническое ведение боя: боезапас, казалось, уходил впустую, просто ради шума, а в некоторых квартирках следы крови долетали до потолка.

Впереди возвышался огромный ресторан-пагода. Величественный, он мог переплюнуть резиденцию если не императора, то гуна: на трёх резных дверях оттенка спелой вишни изображены взлетающие из болота цапли, тронувшие камыш поднятым ветром, навьюченные мулы, бредущие в благостном смирении, раскинувшие ветви деревья с редкими, изящными листьями, оживающие на языке привкусом настоящего лета. Вместо ручек – звериные хищные морды, сжимающие медные кольца-молотки. Этажи уменьшаются к вершине, поднимаются как бы ступенями, опоясанные галереями в ажурных перегородках. Всё такое невесомое, в череде выставляющихся свесов из аккуратной глиняной черепицы, обыкновенно присыпанной транспластом. Волокна умного пластика повсюду, матово-бледные, шелушащиеся и сухие. На замыленных окнах нездоровый слой пыли. Юки стремительно и бесшумно проскочила во дворик, затаившись на углу. Козырьки проецируют волнистые тени на миниатюрный водопад и вполне живую растительность, рваные бумажные фонари обрамляют фасад – невесомые плоды инженерной мысли в единой цепи. Тропинки из многогранного плитняка проходят вдоль и поперёк совершенно чудесного двора, в котором не стыдно даже сейчас закатить пикник. Водопад – миниатюрная копия китайско-вьетнамского Дэтянь: под сенью декоративных хлопковых деревьев бегут к обрыву широкие потоки, спускаются по порогам и бросаются в безмятежную гладь искусственного озера. Ю бывала там несколько раз – училась плавать и пускала кораблики с друзьями… Волна воспоминаний ударила чистым кислородом и почти довела до ностальгического кораблекрушения. Сдержав тоскливый спазм, она встрепенулась и тенью скользнула ко входу, у которого с чистой совестью выпрямилась, уложив уверенную руку на массивное кольцо, зажатое лисьей пастью. Лишнее отсеялось, только ток воды фонил, да притихшее сердце едва отдавало в рёбра.

Стоило ей приоткрыть створку, шёлковая вуаль света легла на растяжку. Такую мелочь сложно заметить из конца зала, тем более мгновенно отреагировать, так что Ю готовилась победоносно ступить на чужое поле, используя все преимущества внезапного появления. Вопреки ожиданиям, за момент до решающего шага, усталый, вязкий, но при том торопливый голос бросился из глубины запутанного помещения, немного сбив с неё спесь. Он словно прилагал усилия, чтобы не запнуться.

– Планк? Сильвия? Брайтон? Нет, в этот раз не баньши. Назовись, я не кусаюсь!

– Саманта. – Ответ вышел незамедлительным, похожим на испуг, а он для вооруженного мужчины что вишенка на торте.

– Саманта, – повторил тот задумчиво, перебирая пожелтевшие карточки выцветшего альбома. Его друзьям подобного тавро не выжигали. Он штамповал слова тоном давно повзрослевшего подростка. – Баньши не зовутся Самантами, правда? Выходит, турист.

– Ага.

– Тут голяк. Из Квартала вывезли всё ценное, а у меня только ружьё, и я за него голову отгрызу, Богом клянусь! Мой глаз цепок, – он спёрто икнул, – так что не пренебрегай гостеприимством. Не надо кормить смерть, ибо она насытилась на долгие лета. Ты буквально стоишь на могилах. – Возникла необходимая для одного глотка пауза. – Зато им больше не больно. Не тревожь усопших, проходи внутрь и чувствуй себя как дома. Только о растяжку не споткнись, умоляю, – снова икота, – она помогает мне видеть мертвецов.

– Делать мертвецов она помогает не хуже, – подкол прошуршал шёпотом Японского моря в розовых листьях сакуры.

Посчитав, что реабилитировалась, Юки уверенно шагнула в помещение, переступив смертельную проволочку. Шаги с пятки на носок, беззвучные, выверенные, словно первые поцелуи суккуба, а напротив, в обволакивающем ламповом свете сидит за барной стойкой измождённый человечек с тонкой шеей, в расстёгнутом джинсовом жилете на голое тело, с нелепым стогом сухих растрёпанных волос. Слегка напоминает глупое огородное пугало, ожившее и едва освободившееся от хомутов. В изгибах мышц, недожжённых алкоголем, таится концентрированная чернота. Местами бледный, местами тёмный, наполовину реальный и наполовину живой. Склеры пьяных глаз пропитаны желтизной – явная проблема с печенью – гнойный болезненный оттенок и ощущение того, что глазные яблоки вот-вот лопнут, как обжаренное яйцо, выпуская слизистую массу на скулы, щёки и подбородок, после чего бедолага изрыгнёт последнюю конвульсию и замрет навеки. При внешней обречённости держался он молодцом, старался расправить плечи и не сводил любопытствующих лисьих зрачков с «шамана». На баре, близ чашки с арахисом, расположился помповый дробовик, между ними – его правая, совсем расслабленная кисть. Подушки пальцев поблескивали кристаллами соли, в левой замер стакан с субстанцией пшеничного цвета. Сканеры мельком отметили бренд: дешёвый «Jameson» – достойная пара к солёному арахису. Показная бравада давалась мужчине нелегко: подрагивали веки, тяжело раздувалась грудь, резко опадала. «Сколько ему осталось? – мелькнула мысль. – Пара лет на препаратах, если тут были препараты. Таким нечего терять». Не ослабляя внимания, Юки подцепила ближайший стул, рванула к себе и уселась напротив, вытянув вперёд ногу с кобурой. Алкоголик не успеет схватить ружьё, тем более, умирающий. У него появится ничтожный шанс на победу, если он резко уйдёт за бар, тогда её ждёт короткий спринт, а его – непродолжительный мордобой. Всё, как по учебнику.

Рассредоточенные ширмы перекрывали обзор с улицы и добавляли месту действия художественной целостности. На рисовой бумаге сменялись исторические темы: идущие в бой колесницы, пешие воины в длинном бронзовом доспехе, бытовые сценки, в основном черно-белые, поражающие минимализмом и глубиной. Человечек хлопал мелкими, вкрадчивыми глазками, раз за разом возвращал на вертикаль съезжающую вбок голову, придавая себе вид вежливого слушателя. Он дарил ей право первого хода, чем девушка не преминула воспользоваться.

– Странно видеть белого бармена в азиатском районе.

Тот хохотнул и брызнул слюной, в смущении подмяв зубами нижнюю губу.

– Хороший же из меня выходит работяга: сам себе наливай, сам себе пей. Позволь и тебе налить, как водится, за знакомство.

Юки покачала головой, заставив его безразлично пожать плечами:

– Воля твоя. По-моему, пинта эля никому не повредит. Будь всякий хоть немножечко пьян, жить бы стало гораздо проще. Посуди сама: чем человек взрослее, тем сильнее в нём первобытное, а от этого сплошные заботы; алкоголь, в свою очередь, гасит животное начало, стирая присущее дикой природе недоверие, – незнакомец поучительно взглянул на Юки так и не получив ответа, без шансов увидеть из-за «шамана», что-таки поднял ей настроение своей нелепой попыткой оправдать пьянство. – Будь у меня власть, я бы любого недовольного через воронку напаивал, утапливая заботы в хмеле, – он осушил стакан, тут же указав им на алкогольный иконостас позади себя. Дождавшись одобрительного кивка, снял полупустую бутылку виски, из которой, не пролив мимо ни капли, на три четверти заполнил гранёный рокс.

– Предпочитаешь оставаться анонимным? – мягкими мазками нарисовался вопрос.

– Где твои манеры, пьяная ты скотина? – наигранно съязвил мужчина, адресуя вопрос своей этичной стороне. Его речь зазвучала живее, немного отдавая мотивами далёкой Ирландии. – Матушка звала меня Лео. Я из Орегона, из Портленда, в котором уже не так зелено, как раньше. – Эта мысль вызвала у него кривенькое удивление. – А было ли вообще это раньше? Все эти разговоры про торжество знания, равноправие и прочую галиматью… И Судный день за все старания! Где-то кто-то врёт, потому что победили в итоге кровожадные ушлёпки, а гуманисты и интеллигенты жидко обделались, поразбежавшись по норкам. Нам бы хороводы водить на ячменных полях, но музыку, как водится, заказывают вооружённые дяди, за которых говорят, – он икнул, – пули.

Веки упали, оставив желтоватые просветы, взъерошенная голова Леонарда поникла, зависнув на крепенькой груди. Юки, вырывая его из пьяных объятий насылающего сны Гипноса, дёрнулась на стуле, противно скрипнув на ламинате. Ещё чуть-чуть, и она бы его потеряла.

– За океаном живётся относительно спокойно, – обнадёживала Ю, – на конфликты банально нет времени. Полисы пытаются создать благоприятный образ, вкладываются в науку и искусство. Видел бы ты, как преобразились Шанхай и Сеул.

– Хватит с меня азиатов. Последние, с которыми я столкнулся, оказались долбанными вооружёнными наркошами. Ты ведь здесь из-за них? – он еле заметно проворачивал стакан, намереваясь отрубиться снова.

– Я тут сама по себе. У меня инициация, как сказал бы дядюшка Пропп. Ищу полезный хлам, предлагаю услуги за символическое пожертвование, знакомлюсь с местными. Если всё пойдёт как надо, наймусь куда-нибудь ремонтником, а потом перетащу в Штаты своих знакомых, – она продавливала мужскую настороженность: доверительный тон отлично развязывает язык. – Я из Гонолулу, числюсь механиком на торговом судне. В конце года вызвалась добровольцем, прошла скаутскую подготовку и двинула сюда.

Мужчина почесал сухие волосы, добавив новый смешной клок. Пустые жёлтые стекляшки дернулись, проверили дробовик, рука медленно упала между ним и орешками. Шутить с девчонкой Лео не собирался. Та замерла, как замирает каракал в высокой траве перед прыжком.

– Мне бы пригодился телохранитель, – печально улыбнулся портлендец.

– Предложи цену – обсудим, – приятным кашемиром стелила Юки. – Но я привыкла чинить, а не ломать.

– Полезное качество. Рабочие руки нынче в дефиците. Я бы посоветовал наняться в «Вертикаль», но чувствую, что ты человек другого формата.

– Какого? – В её голосе угадывался неподдельный интерес.

– Тебе свобода дороже комфорта. Те, кому нравится шариться по руинам, вряд ли захотят жить под пристальным надзором.

– Возможно, побывав в «гостевой зоне», я изменю собственным принципам.

– Это чёртово яблоко. Искушают человека земными благами, а затем накидывают поводок. Один мой знакомый в Вегас переехал – видимо, важным городским шишкам понадобились лучшие жарщики барбекю; даже весточку присылал. Весь такой позитивный, прям из штанов выпрыгивает. Шкура продажная. Нет ничего плохого в том, чтобы работать на более опытного наставника, но «Вертикалью» управляют военные и корпораты. Эти превратят тебя в тягловую лошадь, а ты им ещё спасибо скажешь.

– Сейчас любому приходится вкалывать.

– Только пока другие пытаются не умереть от голода и инфекций, «Вертикаль» запускает в небо летуны и собирает кластерные системы. Даже на экспорт кое-что отгружает. Поверь, Эл-Эй работает ударными темпами. Шанхай и Сеул рядом не стояли. И, как потомки корпоратов, они знают, что самая продуктивная лошадка – это зашоренная лошадка под стимуляторами. Заметила помехи? Тоже их рук дело. Десять штатов в «снегах». Вот и прикинь масштаб производства.

– Это не значит, что люди работают в рабских условиях, – пожимала плечами Юки, – хотя, признаю, технический уровень на высоте. «Шумы» здесь дичайшие.

– Это называется защитой интеллектуальной собственности, – серьёзно произнёс Леонард. – «Вертикаль» опасается утечки информации, поэтому старается глушить любые несанкционированные передачи. К тому же, «шумы» способны сбивать ракетонаведение и перегружать электронику.

– Завидная осведомлённость.

– Иногда сюда заезжают парни из узла. Оказывают любезность душевной беседе и стаканчику доброго стаута. Заодно проверяют, не свалил ли я или не наложил на себя руки. Приятно, когда о тебе помнят.

– Почему ты вообще тут сидишь?

– Зарабатываю на билет до Эквадора. Сейчас допью – и сразу за отбойный молоток. – Лео скорчил язвительную гримасу. – Разве на Гавайях не слышали, что Квартал вынесли какие-то психи? Один из них сейчас перед тобой.

– Семь лет прошло. Мы думали, Квартал давно пуст.

– Скоро опустеет, – мрачно произнёс портлендец. – Но китайцы сами виноваты. Никто им зла не хотел.

– Что-то слабо верится. Квартал решето напоминает.

«Нотации мне читать собираешься?», – мысленно огрызнулся Лео и, изображая невиновного на допросе, заговорил скомкано, с ржавым налётом сожаления:

– Китайцы подсели на опиум. Поставили производство на автомат и развернули в Квартале притон. Видела бы ты их гидропонные сады – они весь мир накуривали и себя любимых не обижали. Дорожка шаткая: сам не понимаешь, как оказываешься «на измене». Наркотики – неуправляемая телега, которая несётся по серпантину над пропастью. Пекинские садоводы разучились держать себя в руках, так что устроили нам пламенную встречу, а мы просто-напросто хотели пополнить запасы и свалить на юг. – На последних словах он виновато уставился на барную стойку.

– Вы уезжали по какой-то конкретной причине?

Лео вопросительно выглянул исподлобья.

– Ты слышала про самумы?

– Это какие-то бомбы… Или бури.

– Правильно, бури. Огромные пустынные бури, которые, как голодный москитный рой, накрывают города и выпивают их досуха. Чума с доставкой на дом…

– Ты драматизируешь.

– На континенте происходила реальная чертовщина, будь уверена. Началось это лет тринадцать назад. Над центральными широтами Америки замечают страшные песчаные ветра, как те, что случаются в арабских пустынях, а ещё спустя какое-то время доходят слухи, что Мемфис пал. Грозный форпост, в своё время остановивший пиратов. Никаких трупов, никаких разрушений. Чертовски стерильная работа, без шума, но с пылью. Затем бури двинулись на запад, и многие видели, как байки становятся явью; как зыбится горизонт, возвещая о неизбежном. До нас вести долетели одними из последних. Вначале мы не обращали внимания, потом не верили, но в конце концов поняли, что друзей-соседушек становится всё меньше, а зло цепной молнией прыгает от города к городу. А самое страшное, что накрывает оно не только подконтрольные «Вертикали» территории, но в том числе независимые поселения. Будто судьбоносный рок шагает по карте и выключает жизнь.

– Что говорит Лос-Анджелес?

– Толкает официальные отмазки: типа в восьмидесятые произошла новая волна экспансии, только на этот раз Бостон поддерживала недобитая корпорация «S&C». Вроде как сайберы до сих пор рулят с Луны погодным куполом. Не спорю, объяснение складное, но разве бурю можно создать искусственно?

– При достаточном количестве дронов – да. Нагнетаешь холодный воздух, прибавляешь боковой ветер… Долго объяснять.

– Как, в таком случае, взять город, не причинив ему видимого вреда? Без крови, без искорёженного металла, без беженцев, которые могли бы вырваться из окружения? Можете сколько угодно искать логику, но от правды не убежишь: самум накатывает, как прибой, и уносит тебя в пучину, ласково и тихо.

– Как на западе устроена оборона? – Юки даже бровью не повела. Леонард пристально всмотрелся в информер.

– Самонаводящиеся пушки, видеонаблюдение, минные поля… Кое-где стояли кластеры, что, впрочем, особой роли не сыграло.

– Кластеры сложно вырубить с расстояния…

– Ударно-волновые излучатели, – мужчина равнодушно пожал плечами.

– Громадная должна быть бандура, – ей представился размер приспособления, способного пробить поле деформаций и перегрузить блок питания. Не очень-то мобильное получается устройство. Проще взломать кластер через «хазм» – через те же самые кванты, что сидели в ловушках её ПМК. Но что, чёрт возьми, происходит на континенте? Пираты, которые пачками выкашивали армейские части и угоняли целые военные конвои, при поддержке то ли террористов, то ли правительственных шавок в лице Томпсона и оставшихся на Луне учёных, ведут борьбу с высокоразвитыми мегаполисами запада, при этом каждая из сторон соблюдает почти полную изоляцию; одновременно с началом экспансии на континент высаживается Техник, и оборона «Вертикали» начинает трещать по швам. Стоп…

– Ты сказал: «Произошла волна экспансии». Она закончилась?

– Видимо, да. Мы тогда ныкались подальше от крупных поселений. Молились по подвалам, чтоб самум обошёл нас стороной. Кстати, вовремя уехали – Портленд потом несколько раз накрывало. А когда бури прекратились, мы сразу же рванули на юг, подальше от, – он икнул, – будущих сюрпризов. Дальше тебе известно. Бежали от одних хищников, наткнулись на других. Как знать, возможно, сейчас передо мной очередной хищник, который любит поболтать с ягнёнком прежде, чем сожрать, – мужчина ласково поглаживал стакан, будто щёку любимой женщины, с надеждой ожидая опровержения. Юки покачала головой.

– Я обычный турист, который кушает информацию.

Лео умудрился кивнуть веками. На лице отразилось пьяное принятие.

– Много поселений обзаводилось кластерами?

– Прости, статистику не вёл, но можешь поверить, в Америке не экономят на собственной безопасности. Точно знаю, что Сейлем обзавёлся вышкой. Начинка – полный фарш.

– Сейлем считался богатым городом?

– Самым обычным, человек на двести. Всё, что производили, сразу же съедали.

– Откуда у них ресурсы на покупку кластерной системы?

– Эл-Эй продаёт их в рассрочку. Наши южные соседи отдавали часть урожая и найденный хлам. Ещё донорскую кровь, кому здоровье позволяло, или спинномозговую жидкость. «Вертикаль» перед войной запасается, как пить дать.

– Почему пираты вообще нападают? – поинтересовалась Ю.

– Будто для этого требуется повод. Территория, амбиции, злость… Некоторые не умеют давать по тормозам. Прут напролом и несут страдания. – Лео встряхнул растрёпанной гривой, отгоняя минувшее. – За океаном слышали об их зверствах?

– Имеешь в виду массовые облавы на бандитов?

– На всех, кто держал у себя оружие: на наёмников, партизан, охотников, караванщиков и ковбоев. Браконьерам неплохо досталось, да и поделом. Пираты белый фосфор использовали, представляешь? – Леонард глядел решительно, не моргая. – Тогда зацепило всех, даже ни в чём неповинных скотоводов и хлебопашцев, зарабатывающих честным трудом. Раньше, когда пираты нападали в открытую, это не так пугало – там хоть имелся какой-никакой шанс унести ноги. А сейчас, если они научились растворяться в бурях… Не поздоровится нам, если «Авангард» возьмётся за старое… Я устал бояться, устал жить в неведении, и вот ещё ты добавилась, а мне снова непонятно, чего от меня хотят.

– Помочь одному гавайскому кораблю выбрать место для переезда. Не уходи от сути, Лео. Выкладывай по порядку. О'кей, вы убегали. Зачем Квартал разнесли?

– Они первые начали. Говорю же – опиумные наркоманы. Когда бури подутихли, мы двинули сюда. Собирались только воды набрать, переночевать и свалить в Эквадор, на транспорт до Португалии. У нас было тринадцать машин: один броневичок с шестиствольником и несколько прицепов честно заработанных пожитков. Вряд ли это тянет на грозную силу, с которой кто-то осмелится штурмовать целый район, тем более, когда прилетает автоматическое оповещение, что территория под защитой «Вертикали». Для такого нужно быть круглым идиотом, – он гневно сжал стакан. – Разве я похож на идиота?! На неуравновешенного? Зато китайцы вели себя, как настоящие психи. Кричали что-то о свободной Азии и грозили «захватчикам» расправой. Зуб даю, они и в инопланетян верили. Под веществами рождаются причудливые постулаты, противные логике. Если дать им настояться, получится гремучая смесь. Китайцы могли принять нас за кого угодно, но жребий сделал из нас врагов. Мне жаль, что так вышло.

– Они вели себя, как националисты?

– Как наркоманы-националисты.

– Какие модули работали, можешь сказать?

– Деформатор точно был. Ударно-волновые излучатели ещё.

– Анализ крови проводили?

– По всем стандартам, – деловито ответил Лео. – Расследованием занимались агенты из Эл-Эй, так что ищи данные там; или спрашивай в узле. Насколько мне известно, большинство анализов чистые, как стёклышко, только это не показатель. Готов поспорить, они там все покуривали время от времени. Мы поверить не могли, что опиаты вызывают настолько мощные сдвиги.

– Выходит, наркоманы получили по заслугам… – Юки сыграла в «доброго полицейского», намереваясь подстегнуть портлендца на откровение, однако тот с ходу раскусил, к чему она клонит.

– Мы не хотели кровопролитья. Торчки, политиканы, сексуальные меньшинства… Отец небесный заботится о каждом. Мне нравятся китайцы, нравятся индусы, нравятся все, ну, кроме бриташек: они – напыщенные уроды. – Лео раскрутил виски в стакане и, не став пить, нервно поставил на место. – Как же хочется на пятнадцать лет назад… Я ведь потерял больше, чем многие приобретали за всю жизнь, – и начал загибать пальцы. – Пять акров чернозёма, засеянного фасолью, раскопанный завод удобрений, огромный укрепленный периметр с электрокапканами, арсенал, технику и систему колодцев. Я беззаветно помогал обустраиваться таким же отщепенцам, до последних дней заботился о собратьях и матушке, которую забрал туберкулёз. Она никогда не учила меня присваивать чужое – каждый в Портленде этого чурался, но самозащиту считала поступком доброго христианина. Без борьбы не наступит справедливости, как без выпивки не придёт облегчение, – он заговорщицки подался на локте вперёд. – Всего три раза в жизни я давал отпор, так пусть будут прокляты узкоглазые, ведь третий раз пришелся именно на них.

«Узкоглазые, – Ю взвесила презрение, – после потери друзей он наверняка выписал себе безлимит на крепкие расистские выражения».

– Расскажи о перестрелке подробнее. Отчётность для истории, если возражений нет.

– История пишется на допросах, – съязвил мужчина, гипнотически проворачивая рокс. – Что тут скажешь? Всем скопом мы сюда не ломились, наоборот, следуя общепринятым, мать их, нормам, отправили делегацию на бронированной колымаге. Брайтон заменял нам отдел по связям с общественностью, поэтому выбор пал на него. Начиналось-то всё так, – Леонарда прервал расстроившийся желудок, – чудненько. Перетерев по рации, они пропустили Брайтона и за полчаса обговорили детали. С них – чистая вода и соблюдение правил гостеприимства, с нас – уважение к законам «Вертикали» и главам Конституции. Кто ж знал, что китаёзы положат болт на главное – на заповеди Господни. Брайтон успел обмолвиться, что азиаты были какими-то возбуждёнными, чересчур весёлыми, а мы-то приняли это за искреннее радушие. У северных ворот колонну встретили конвойные – сверкали своими лживыми, размашистыми улыбочками, совали носы в транспорт, шутили и здоровались, спрашивали, как доехали, не нужно ли чего. Тогда я впервые в жизни испытал детский трепет. Вот, думаю, вежливость, достойная королей. Идиот, блин. А затем караван заходит в каменное ущелье, на главную червоточину Квартала… Представь, как мы себя чувствовали в тот миг: уличные шавки, взятые на передержку в приют. Нет глупости губительнее безоговорочного доверия, – он тенью смотрел исподлобья, безрадостно переставляя кадры диафильма. – Мы не заметили нависших туч, потому что отводили душу, рассуждали о планах на прекрасное далёко… В какой-то момент китаёза дает знак головной машине остановиться – наши без страха выходят на полупустую улицу, вдохновленные неприступностью рукотворного ущелья, а затем против нас используют «святое сияние». – Леонард изучил дуговой отсвет на кромке стакана. – Банальный трюк. Настолько же банальный, насколько действенный.

Прожекторы озарили вечернюю сцену, но даже дезориентированный я понял, что нас собираются отыметь. Кто крепко кусает, впустую не треплется. Машина впереди подскочила, раскрывшись, как огненный бутон… Меня окатило настоящим дыханием русской бани. Брайтон рассказывал, что у русских существовала народная забава: приглашать попариться иноверцев, запирать двери и сжигать заживо. Это дикое знание пронзило меня, напомнив, что безумие – неотрывная часть реальности. Не иначе как чудом я устоял на ногах и наобум дал дёру, лишь бы подальше от машин. Будь уверена, в таком свете чёртовы китайцы тоже нихрена не видели. Потом переулок, передышка и дыхательные упражнения – уж слишком неестественно переворачивалось и сжималось всё моё нутро, зато руки вели себя как положено, намертво вцепившись в то, чего я не снимал всю дорогу. Мой безотказный огнемёт висел за спиной, что твой рюкзачок, а пальцы уже искали на трубке распылителя предохранитель. Помню незапертую дверь, ведущую в технические помещения. Помню, как сердце на рёбрах отбивало жигу. Помню узкие переходы и низкие потолки, в которых эхом размывался звонкий металлический лязг, пересвист очередей и людские крики. Это были вопли агонии, ужасающие, пронзительные и надрывные, но именно они багром выдернули меня из оцепенения. Непонимание сменилось праведным гневом. Шагая по галерее расписанных иероглифами стен, я закинулся огромным количеством «Штази» – ну знаешь, стимы, повышающие слуховое и зрительное восприятие, – отчего поле брани стало понятным, как Священное писание. Понимание собственного места в плане Всевышнего убивает страх, и я стал храбрым, хотя слышал, как разрывает на куски моих закадычных товарищей. На выходе в переулок до меня долетел железный дух раскуроченной автоколонны. Двое чинков из-за угла осыпали моих братьев и сестёр градом пуль. Я вышел им в спину, без прелюдий сделав то, что предоставил мне длинный обходной манёвр. Как же мерзко воняет зажаренная человеческая шкура, и хорошо, что «Штази» не усиливает обоняние. Этот дерзкий фланговый заход сыграл нашим на руку: китайцы переполошились, отправили в мою сторону людей, но под «Штази» ты читаешь любое действие наперёд. Дальше была какая-то суматоха во дворах, не помню во всех подробностях – я просто предвосхищал события, извергая пламя, благо, огнемет бьет на добрые тридцать метров; затем начал выкуривать их из помещений, всех понемногу, одного мерзавца за другим, стараясь не зацепить женщин и детей. Знаешь, для человека верующего любая смерть – это трагедия, даже смерть убийцы. Порой я вскакиваю среди ночи, вспоминая, как пузырится кожа, а потом расплывается восковым слепком и остаётся свисать клочками, как опалённая бумага. К финалу я почти свихнулся, стоял совершенно измотанный в пустой квартире, окруженный нефритовыми статуэтками – мерзкими безликими божками, глумящихся над моей наивностью. А потом внезапная и родная тишина приняла меня в своё лоно… Лишь на краю рассудка зудели прожектора, освещавшие изрешеченные авто, и обезображенные тела дымились потухшими костерками. Какая-то старая маленькая китаянка с автоматом наперевес дико завопила и залилась плачем, выцеливая оставшихся в живых. Она повторяла «Арзы, арзы», готовая, кажется, в любой момент плюхнуться на землю от горя. Я затаился, выглядывая в окошко, и молился, чтоб хватило напалма, если ударит второй гонг. Узкие пространства играли мне на руку, только никто, кроме той бедной обезумевшей женщины внизу, не шумел. Маркус – он спит этажом выше – тоже не высовывался. И когда та бедная женщина выпустила очередь в никуда, раздался голос Рэя, главного в транспортном узле, он что-то рявкнул в мегафон на китайском, а потом на чистом американском приказал нам выходить. Сидел он в джаггернауте, потому был чрезвычайно спокоен. С ним на военных колёсах прибыла самая лютая часть его шайки. Маркус вышел первым, а потом и я. Оказалось, китайцы не только торговлей занимались, но помогали «Персоналу» расчищать завалы, а мы нарушили их взаимный такт.