Снег

– Прости, Джозеф.

– Перед дочерью моей будешь извиняться, глупая ты сука, – Райзен сжал кулак и пламенно взглянул на Кэролайн. – Спасибо Холли, что тебе вообще есть, у кого просить прощения.

– Я встречала Холли, – осторожно добавила Юки.

– Хорошо поболтали?

– Нормально. Она твой универсус искала.

– Несколько месяцев назад ей приспичило отправиться на запад. Она мне пообещала, что выследит похитителя и вернёт винтовку, ну я её и отпустил. Выходит, действительно вышла на след. Всегда поражался, как ей это удаётся.

– Она сказала, что улавливает ауру.

Райзен взглянул на Юки с недоумением.

– Холли всегда казалась мне немного странной и рассеянной, но если она правда чувствует ауру – это объясняет, почему из неё такой хороший следопыт. Нужно будет с ней поговорить. У неё не было причин скрывать от меня своих способностей.

– Ещё у меня было видение, как Холли меня пристрелила.

– Любой глюк может иметь под собой твёрдое основание. С учётом того, что мне известно, ты вполне могла увидеть альтернативную реальность. Именно ту реальность, в которой Холли приняла тебя за врага.

– Я этому даже не удивлюсь. Про альтернативные реальности ты серьёзно?

– Просто предполагаю. Отталкиваюсь от того, что слышал. Постараюсь объяснить тебе концепцию, а уж как она работает, разберёшься сама.

– Звучит любопытно, – с ноткой недоверия произнесла Юки. – Но почему ты не приказал Холли взять похитителя живым? Воров стоит допрашивать – вдруг они вообще не воры.

– Да вот что-то решил плюнуть на разбирательства. Мне просто хотелось, чтобы любой, кто носится по белу свету с моим универсусом, спустился в ад по кровяной горке, да чтоб с визгами и слезами.

– Жёстко, – коротко констатировала Юки. – Ещё она сказала, что у «Вертикали» была причина похитить твою жену.

– Всё верно, – Райзен многозначительно взглянул на ронина. – Но обо всём по порядку. Давай приберёмся в комнате, расставим книги по полочкам, разложим вещи по шкафчикам. Бывают сказки волшебные, бывают безумные, а бывают бредовые. Какая эта – решай сама. А началось всё с того, что один умник решил сыграть против Скриптрайтера… И кучу странных типо́в затянуло на Землю.

– В далёкой-далёкой системе координат жил спокойной семейной жизнью один субъект. Звали его Клаусом, а его любимую женщину – Энн, и их пара отлично друг друга дополняла. Энн была перспективной пианисткой, а Клаус – превосходным учёным. Суть в том, что нет в том мире большего счастья, чем самовыражение, а проявляться оно может в любых формах. Одна из высших форм – это слияние и превращение в квинтэссенцию взаимности, то есть любви. Именно к такому финалу они шли рука об руку, пока мистеру Вирцу не приспичило докопаться до самых глубоких тайн фундаментальных наук. Клаус неплохо понимал устройство своего мира, видел локальную матрицу, на которой работает физика, но этого знания ему было недостаточно. И в конце концов, спустя годы изысканий, он создаёт специальное устройство, способное видеть базовую структуру мира на самых низких масштабах. Устройство он назвал омниграфическим ассемблером, а базовую структуру – «метакодом». Это что-то вроде набора специализированных символов, каждый из которых содержит кучу параметров и задаёт свойства всему сущему. Суть в том, что оператор омниграфического ассемблера должен обладать определённым складом ума, и чем он гибче, тем легче ему разбираться в исходном коде мироздания. Мистер Вирц был в этом деле одним из лучших. Погружаясь в дебри последовательностей, из которых сшито пространство, он вдруг осознал одну вещь: некоторые фундаментальные частицы содержат в себе триггеры, способные вызывать различные цепные реакции и даже отправить вселенную на перезапуск, то есть к точке сингулярности. Второе, к чему он пришёл – это то, что активировать такой триггер невозможно, во всяком случае на данном этапе эволюции. И он стал думать, долго и последовательно. Что, если триггеры оставлены какими-то демиургами, которые в любой момент могут ими воспользоваться? Идея логичная, пускай немного безумная, а самое смешное, что его опасения подтвердились. Активатор убийственных цепных реакций действительно появился, ударил по нижней карте карточного домика и почти разрушил его. Но наш герой был готов – у него было достаточно времени собраться с силами и с мыслями. Он успел соорудить ловушку аргументов, что-то вроде мыслящей клетки, и потратил на её создание половину своей души. Ещё он каким-то образом спас свой дом от уничтожения, но здесь подробностей не знаю. В итоге план сработал: весь мир по щелчку пальцев отправился в небытие, а посреди этого небытия остался единственный островок жизни. Клаус добился частичного успеха, но ловушка аргументов не всесильна, и хаос, переписывающий миры, мог в любой момент вырваться на свободу. Его нужно было каким-то образом перепрограммировать или отключить, а для этого требовалось изучить его структуру. И Клаус, при помощи омниграфического ассемблера, ненадолго в неё погрузился. Покопавшись в той сущности, которую позже он назовёт Скриптрайтером, Вирц решил, что не сможет его пересчитать: Скриптрайтер показался ему непостижимым. Вот только вторая половина его души, которая стала ловушкой, так не считала. И тогда их рассудила женщина, выбрав одну сторону его разделённой личности, тем самым задав приоритет той половине, которая была нацелена на победу. А та половина, в свою очередь, решила переместиться подальше от собственного дома, чтобы не поддаться чувствам и не отступить от своего безумного плана.

Суть в том, что с помощью ассемблера можно менять индекс, которым записывается местоположение объекта, и мгновенно переноситься куда захочешь. Именно так Клаус попал на Землю – вбив случайные координаты. К несчастью, во время переиндексации почти всемогущий Скриптрайтер сумел внести правку, и вместо простого появления в пункте назначения, ассемблер транзитом пролетел через десяток миров и прихватил с собой несколько «счастливчиков». Вот так мы оказались на просторах Млечного Пути.

– В обличии людей? – задала Юки закономерный вопрос.

Райзен кивнул.

– Логика переходов работает так, что объект обязан перестраиваться под шаблоны мира-получателя, поэтому большинство из нас стали неотличимы от землян. Первая проблема состояла в том, что из-за различия систем моё новое трёхмерное восприятие не могло собрать воедино осколки реальности, из которой меня вырвали. До сих пор мой родной мир представляется мне лоскутками абстракций, образами, скрытыми в тенях. Словно пытаешься разгадать, что изображено на рисунке, нарисованном чёрными чернилами на чёрной бумаге. Информация, которую открыл тебе кластер, немного помогла мне увидеть очертания, разобраться в бардаке, не имеющем ширины, длины и высоты, а всё-таки до полного понимания ещё охренеть как далеко.

– В кластере я видела твой мир в обычном трёхмерном формате. Каким образом Оливеру удалось подогнать его под моё восприятие?

– Потому что он обладает талантом к интерпретации. Конечно, работа титаническая: представь, насколько сложно, например, смоделировать четырёхмерный объект по одной лишь его трёхмерной проекции. А если измерений ещё больше? Тут нужен особый взгляд на вещи, новый Дали, наделённый умением переносить сны в картины, а иначе не увидишь ничего, кроме беспорядка. Беспорядок в моей памяти был в какой-то мере приятным: разноцветное небо, ток эмоций, столкновение реакций. Будто ярость там можно потрогать, а огонь лишь представить; или напиться спокойствием, а ветер там нечто вроде витамина, от нехватки которого пропадает способность к эмпатии. В общем, всё там вывернуто наизнанку, и процессы протекают иначе.

По той же причине мой возраст практически стоит на месте. Есть мнение, что когда «Атакаму» со всей командой вышвырнуло вон, физика моего мира дала сбой, и время встало на месте. И если я вернусь, то оно, скорее всего, вновь побежит вперёд.

– Откуда ты вообще знаешь, по каким принципам работает твой мир?

– Потому что Клаус, будучи превосходным оператором, частично снял данные моей системы, записал на ассемблер и позже расшифровал. Да и мне самому, кажется, на уровне интуиции понятна физика мира Рапид-Корда. «Разноцветное космическое полотно», – ты ведь так выразилась? Моё шестое чувство даёт иной эпитет: «своенравное», и отчего-то такой вариант кажется мне наиболее близким к истине. Космическая навигация – в целом один из наиболее сложных вызовов. Помню, что промедление там смерти подобно: замешкаешься – упустишь момент трансформации области ужаса в реку опустошения, и чтоб не сгинуть в геенне рандомной, у нас на борту находится несколько навигаторов, которые чутко реагируют на изменения, вмиг меняя контрсвойства корабля.

– Напоминает изменчивость универсуса, – заметила Юки.

– Его облик действительно зависит от потребностей хозяина. Скажу больше: окажешься достойна – винтовка станет всем, чем пожелаешь, пусть даже ультразвуковым свистком, или поясом шахида, если ты совсем отбитая на голову. Недостойный вовсе останется ни с чем: оружие просто обернётся пустой картой таро. Я так считаю не потому, что ты помогла мне вспомнить, а потому, что после скачка на борту «Атакамы» обнаружились две подобные карты. Берёшь такую в руки и, если повезёт, на ней проявится то, во что она превратится спустя какое-то время. Тебе, к слову, отлично подойдёт электрическая кусаригама. – Райзен кровожадно улыбнулся. – И да, я почти доволен, что мой универсус достался тебе. Если доведёшь его до восьми ипостасей и переплюнешь Императора, буду только рад.

Прозвучало слишком лестно, а оттого очень неожиданно.

– Какой ты ощущаешь жизнь до прибытия на Землю? – Юки зацепилась за Райзена периферийным зрением.

– Масштабное было времечко. – Лицо капитана едва различалось в сиянии приборных панелей. – Перед нами планетарные системы склонялись, и, должен признаться, я был дьявольски жесток. Земля меня малость исправила. Женевские конвенции стали настоящим откровением – раньше пленных комбатантов мы через шлюзы в космос выпускали, а девочки-военные становились трофеями (мне даже посчастливилось урвать самые охренительные куски). Вытворяли мы с ними, естественно, всё, что вздумается… Женщины и дети, взявшиеся за оружие, становились законной целью, пленные женщины и дети – вещами; пленные мужчины чаще всего становились трупами. В красках описать не могу – вспышка фантазии не даёт фейерверка, а на счёт Сьерры… Желчь в горле стоит. Нутро выворачивает. Словно хочу выйти из этого тела и забраться в новое, незапятнанное. Сколько раз она умирала? – Райзен вжался затылком в кресло и взглянул на собственные мозги. – Возрождалась, как феникс, и снова ломалась под моими побоями… Чувствую ненависть и любовь. Чувствую, что не хотел, но был должен. Порой наша собственная воля отключается под весом присяги. Теперь я не трогаю женщин, разве что для Кэролайн сделал исключение, потому что ой как заслужила.

Кэролайн молчала. Юки осторожно посмотрела на Райзена.

– Что ты делал со Сьеррой?

Капитан закрыл глаза, ожидая салюта. Вместо взрыва раздался глухой хлопок. Темнота осталась непроницаема. Он искал всполох чувства, указующую точку света, расширяющуюся до узора. Ничего. Картонные цилиндры, наполненные пустотой. Детские хлопушки, взрывающиеся в темноте полярной ночи. Райзен медитативно выдохнул – долго, словно стравливал воздух из резиновой шины.

– Будь уверена, – на её плечи обрушились все круги ада. Жалости к врагам мы не испытывали. Проглотил выбитые кулаком зубы – считай, пообедал. Ссышься кровью? Готовься пол драить. Реальный масштаб трагедии мне неведом. Пожалуй, оказаться в качестве пуфа для Сьерры было одной из самых безобидных вещей. – Райзен без тени раскаяния встретил цепкий взгляд ронина, в котором таилась единственная эмоция – ожидание. Капитан продолжил:

– Свою жестокость отрицать нет смысла, а всё-таки был ли я собой?.. Нас ведь дрессировали и гнали в бой, как цепных псов: сначала снимали намордник, а затем спускали с поводка; мы были рады рвать ради хозяина просто оттого, что он хозяин, а всё, чего отведывали наши зубы, становилось нашим. Вкус крови до сих пор жив; бешенство драки корнями вошло в подкорку; моменты триумфа выжжены в личности. Меня боялись, меня ненавидели, в меня стреляли и пытались зарубить. А всё же во мне видели намёк на благородство: я никогда не использовал эдикт, никогда не старался выиграть битву заранее. Меня вело желание доказать превосходство в его чистейшем значении. Мне хотелось обладать самыми ценными трофеями, что возможно только если соблюдаешь правила дуэли.

Наложниц у меня был целый гарем – авторитет позволял, хотя жадничать тоже не стоило. Когда несколько месяцев летишь от одного солнца к другому – нужно уметь делиться с товарищами. Дикость, конечно, так ведь земляне тоже это практиковали. «Горе побеждённым», верно? Вспомни Средние Века: там и города сжигали, и несовершеннолетних девочек насиловали; а двадцать второе столетие уверенно наступало Средним Векам на пятки. Мы, наоборот, трогали лишь тех, от кого исходила опасность. Самое приятное – разорять толстосумов из иностранных элит. Отнимаешь у богатых, отдаёшь себе – эдакие современные Робин Гуды. Так что гражданских не обижали, будь спокойна. Образ освободителя портить нельзя.

Политика меня не волновала. На кой хрен она псу? Зачем знать о пропаганде, когнитивных искажениях и прочей мутотени? Служи хозяину, хавай сахарные косточки и не вякай. Но в моей новой жизни стали появляться новые знакомые, каждый с собственным мнением. «Если где-то прибывает, где-то непременно убудет» или «Счастье для одного гораздо хуже, чем счастье для всех». Что-то по-детски простое и правильное, о чём у меня попросту не было возможности подумать. Принципы гуманизма. Спасибо, земляне. Научили доброте, а потом снесли мир к херам собачьим. Что ж, усвоить уроки я успел. Одни заводили тирады про социализм и равноправие, вторые убеждённо проповедовали капитализм, да и фашисты попадались чаще, чем в Аргентине после Второй мировой. Ассортимент мнений на любой вкус, но что выбрать? До́лжно ли отказывать себе в удовольствиях? Должно ли отсыпать низам побольше счастья и свободы? Вдруг большинство окажется бездарностями, которые развеют по ветру те блага, что на них высыпятся? Не лучше ли оставить рабочий класс под каблуком? – Звонкая агитация на секунду прервалась решительным взглядом, брошенным на Юки. – Во вселенной Рапид-Корда правила попроще были: победитель получает фанфары, лавры и почёт, а кто не способен сопротивляться, пускай довольствуется скромной халупой, из которой носа не высовывает. Конкуренция – удел тех, кто готов играть по-крупному, а уж если проиграл – будь добр распрощаться с имуществом, свободой и правом голоса. Из политиканов получаются самые лучшие рабы – уж как они лебезят, чтобы лишний раз не получить по роже. И поверь, будь я побеждён – без раздумий выбрал бы смерть. Стал бы подчиняться? Нет. Под пытками бы корчился, но подчиняться – никогда. Самые крутые согласны на вечную боль. И какое же их ничтожное количество.

– Кто вообще пойдёт в политику, если ему грозит пожизненное рабство?

– Так ведь на второй чаше весов вечное господство. Поверь, право на такую субъектность перевешивает любые риски. И именно в тот момент, когда человек решает творить историю, вместо того, чтобы быть обычной рабочей шестерёнкой, он становится законной целью экспроприации. Если же ты сразу выбрал мирное прозябание, тебя просто оставляют в покое и время от времени стригут. Маленькие люди даже не замечают смены власти, и их, естественно, большинство. Мне отчего-то кажется, что Земля похожа на нас в социальном плане, а тех, кто выбирает стабильность вместо действия, примерно аналогичный процент. Девять десятых от общего количества, думаю. Цифра, впрочем, спекулятивная, так что верь мне на свой страх и риск.

Да ведь история о другом. Нас закинуло на Землю, потому что сработал Скриптрайтер. Скоростной поезд пролетел по космической равнине, воздушной волной увлекая за собой всякую живность. На конечной станции нас, словно безбилетников, пинком под зад выдворили на перрон. Первое впечатление подпортилось чувством опустошения: какое-то адское похмелье после студенческой вечеринки – вот на что это было похоже. А всё-таки, немного придя в себя, мне удалось распробовать Землю на вкус.

Я приводнился в Норвегии, там, где фьорды в ладонях своих ласково баюкают морские заливы, а горные вершины скребут мёрзлую синеву небесного стекла. Команда моя прыжка не пережила, зато «Атакама» цела-целёхонька, к тому же умеет погружаться на глубину, так что спрятал я её в неприметном заливчике и пошёл знакомиться с местными. Не сразу, конечно. Месяц где-то просидел на борту, пытаясь разобраться, что вообще произошло. Много информации изучил про быт и культуру, но, по большей части, новости. Пришёл к выводу, что ваши девушки прекрасны и что мне нужны документы, посему решил поискать людей, вернее, ангела-хранителя, способного уладить бюрократические вопросы.

Планку задрал себе высочайшую – старая привычка из прошлой жизни. Захотел пополнить коллекцию трофеев – всё-таки не одними пленными мы довольствовались – так что стал искать ту самую, недосягаемую и величественную. Есть у земных женщин привычка строить из себя королев, только мне приспичило найти настоящую. Просталкерив сеть, выбрал кандидатку себе под стать: одна очаровательная итальянская альпинистка как раз приехала покорять Галлхепигген. – Райзен произнёс название без запинки. – Гора сама по себе несложная, но добавь в анонс слово «покорять» – значимость взлетает выше Эвереста. Итальяночка та, помимо того, что скалолазка, так ещё модель, мастер йоги и адепт здорового питания, а денег столько, что хоть в электронный камин на растопку пускай. Конечно, с «Атакамой» можно было пиратством заняться, но привлекать внимание в моей ситуации было совершенно излишне. Я всё-таки смертен, к тому же умею расставлять приоритеты. Короче, познакомились. Марисса. Как безумный преследователь поджидал её около отеля, в котором она остановилась. Почти сутки прождал, а когда увидел – подошёл как ни в чём не бывало и завёл разговор. Искательница приключений до мозга костей, и за словом в карман не лезет. Такие первыми предлагают время провести, но я её опередил. Куртка у меня была странноватая, с тройным капюшоном, хотя вполне приличная, а речь – английский с гэльским акцентом, так что от землянина почти не отличить. Мари сначала подумала: «Какой экстравагантный молодой человек». Ей-то почти тридцать исполнилось, а я едва выглядел на восемнадцать. Вначале мы говорили про горы, о том, что в них такого особенного. Мари сказала что-то в духе: «В Норвегии они похожи на бушующие волны необъятного океана – это ведь настоящее искусство, созданное природой». Там метафор на целый сборник наберётся. Или «Горы точно застывший танец влюблённых призраков». – В отражении лобового стекла чиркнула ностальгическая улыбочка. – Теперь-то понятно, что мне это напомнило: республика Тинто, где все приличные женщины используют патетический слог. Да вся Норвегия напоминает Тинто, только дома перпендикулярно земле не висят. В общем, я Мариссе сразу сказал, что свалился с другой планеты и что денег у меня кот наплакал. «Какие проблемы?» – отвечает и с ходу предлагает сходить в горы за её счёт. Я, в свою очередь, отплатил ей предельной галантностью. Подъём был чакропрочищающий – нетронутые пространства, отрыв от цивилизации и девочка, аккумулирующая целеустремлённость – вот уж что действительно заразно. – Беззвучный смешок, обнажённые клыки. – Ещё там музей прямо в леднике вырублен и перевалочная база с автономным чайным домиком. Несколько часов болтали, разглядывая снежные барханы. Мари мне тогда призналась, что выглядел я сбежавшим от родителей старшеклассником, которому захотелось поискать приключений на задницу. После ответных комплиментов она растаяла, повысив меня до студента-первокурсника. Так вот всё завертелось, и вскоре мы сблизились, дойдя за половину зимы к той черте, за которую выплёскивается реальность. На пике чувств я взял с неё слово, что она сохранит в тайне кое-что важное, на что получил твёрдое сиюминутное согласие. Наверное, Мари думала о каком-то признании, типа я сирота или бездомный, а в итоге увидела «Атакаму» и автоматом переключилась на итальянский. Из всего сказанного разобрал только «Mamma mia!» Как мужчина я её удовлетворял, а тут ещё оказывается, что не соврал ни разу. Причина её сомнений предельно ясна: обычный молодой паренёк называет себя инопланетянином, хотя один в один чей-то непутёвый блудный сын. «Атакама» развеяла сомнения. Есть у меня твёрдое убеждение, что мой корабль покруче, чем cтарфайтер из симуляции, который ты описала. Позже мы с Мари прикинули, что у землян подобные корабли появятся только лет через двести. А дальше бесконечность возвелась в бесконечность, и мы общались денно и нощно, отдавались друг другу без остатка и выходили в море на подводные экскурсии. В экстазе я, пожалуй, мог случайно потопить пару подлодок, хотя нашу отвязную парочку это нисколько не волновало. К весне у неё случился бзик на инопланетные инфекции, поэтому Мари на всякий случай решила сдать анализы. Меня затащить в больничку пыталась, от чего я героически отбился. Если земные врачи обнаружат, что у меня росомаховский уровень регенерации – пиши пропало. В общем, разобравшись с анализами, Мари подсуетилась и уже к лету вручила мне свеженький американский паспорт. И знаешь, она действительно обо мне промолчала, про то, что я инопланетянин. Может, думала, всё равно не поверят, а может, правда любила. Разбилась она на серпантине в Турции. Несколько лет звала меня в приключения, да только я был занят совершенно другим.

Первым делом требовалось узнать, где находится та хреновина, способная перемещать объекты между мирами. Я понятия не имел, что она из себя представляла, и всё-таки иные варианты для возвращения домой отсутствовали напрочь. Вдобавок следовало поискать других новоприбывших, которых, как мне тогда казалось, было всего несколько человек. Это уже позже стало ясно, что их где-то под сотню набралось. Спустя годы поисков вышел на одного кадра из Черногории – держал там винокурню. Воду в вино превращал – да вообще умел взаимодействовать с веществами, добавлять ферменты там, забирать тяжёлые металлы… Прикосновением менял химический состав, если коротко. Судилась с ним тогда крупная винодельня из Калифорнии: он, видишь ли, уволок с вечеринки, на которую его даже не звали, бутылку баснословно дорогого Каберне и стал штамповать копии. Себестоимость почти нулевая, а вкус на четырёхзначную сумму. Ну он и дал рекламу, что его «Каберне» ничуть не хуже лучших американских купажей. Крупные игроки не любят выскочек, хотя обошлось без особой шумихи; дело в итоге быстро замяли, потому как вино действительно получилось один в один калифорнийское. Сошлись на том, что он будет использовать другие слоганы. А во время Коллапса, прямо посреди рабочего дня, его уютная энотека благополучно схлопнулась вместе со всем городком. Позже я его откопал: бедолага зарос лишайниками да цветочками, прям как галльский друид. Безобидный малый, только освоился – и тут на тебе… Коллапс вообще мало кто пережил. Про Хоффмана тоже немного слышал: верзила наделал шума в пьяной драке, а потом ушёл работать телохранителем к одной важной шишке. И повязку он в то время носил, чтобы не привлекать внимания, но вживую мы не пересекались. Жаль, что его Оливер завербовал. Мне кажется, умение внушать страх тоже относится к моей системе координат. Посидели бы, пообщались, может, сейчас мудень ещё б дышал. Падал он так себе, конечно: два балла за технику, ещё два за артистичность. В общем, искал я тогда любую информацию. Про всех этих несчастных «переиндексированных», про омниграфический ассемблер и того умника, с которого всё началось. Ночью всплывал у какого-нибудь населённого пункта и шёл заводить полезные знакомства, вернее, статусных любовниц со связями. Хороший секс хорошо вознаграждается, а кому-то достаточно простого ласкового слова. Девчонки мне всё скидывали: данные с телескопов, снимки секретных правительственных документов, внутренние корпоративные сведения… Наше прибытие, что меня несказанно обрадовало, земляне проворонили.

За кем конкретно следить было попросту непонятно, так что я пытался отслеживать самых экстравагантных. Из сайберов ставка была на Томпсона и Оливера Яффе: эти двое показались мне аномально повёрнутыми на работе. Даже встречу им пытался назначить, но их сладкоголосые секретарши меня отшили. Метил я, впрочем, куда нужно: уже после Коллапса выяснилось, что Оливер оказался в числе вынужденных гостей.

– Серьёзно? Никогда бы не подумала, что Оливер – инопланетянин.

– Он умеет подстраиваться под окружение и отыгрывать роли. На первый взгляд обычный учёный, но на деле опаснейший противник. Его опрометчиво недооценивать.

Райзен ненадолго отвлёкся на вибродатчики, затем проверил радиоэфир. Ближайшие шаги зафиксировались в пределах Лос-Анджелеса, а динамики в деках изливали сплошной белый шум: выходит, главный мегаполис «Вертикали» ушёл в оборону.