Судмедэксперт по особым случаям
- -
- 100%
- +
Ирина поднимается со стула и подходит к красной линии. Ни папки, ни удостоверения в руках — только тонкая синяя резинка, которую она снимает с запястья и собирает ею волосы. Делает это не спеша, глядя на Бурову.
— Мне потребуется оригинал согласия, сведения о программе, журнал контрольных посещений Кротова и список сотрудников, имевших доступ к его данным за последние трое суток. До десяти утра.
— Такой объём невозможно подготовить за несколько часов.
— Тогда подготовите то, что возможно, и письменно перечислите остальное. А сейчас покиньте служебное помещение.
Лунёв наконец вмешивается. Он отводит меня к шкафу — всего на два шага, словно в секционной бывают разговоры, которые можно сделать приватными расстоянием в метр.
— Паша, у них договор с областью, — шепчет он. — Центр ведёт федеральную программу. Если следователь оставляет тело, пусть она и оформляет запрет. Ты зачем встал грудью на рельсы?
— Потому что поезд приехал за трупом раньше, чем жена успела заявить о пропаже.
— Клиника его искала.
— И сразу нашла у нас. Тебя это не беспокоит?
Он трет переносицу. Лунёв умеет выбить реактивы, помнит дни рождения санитарок и никогда не требует исправлять заключение прямым текстом. Он заранее видит удар и старается убрать людей с траектории. Иногда вместе с мебелью.
— Меня беспокоит, что в три часа ночи исполнительный директор частного центра стоит в моей секционной, а мой лучший эксперт, судя по лицу, умер ещё вчера, но не оформился. Ты вообще слышишь себя?
— Пока да.
— Чёрт с тобой. — Он поворачивается к Ирине. — Я фиксирую, что тело остаётся по вашему распоряжению. Письменное постановление будет?
— Через двадцать минут.
— Пришлите мне копию. И охрану предупредите, чтобы больше никого не водили сюда без звонка.
Бурова не спорит. Она забирает у юриста один лист, кладёт его на край стола за красной линией и прижимает визитной карточкой. На серебристой бумаге только имя, должность и номер без добавочного. Всё рассчитано на то, что звонить будут ей, а не в приёмную.
— Это копия согласия на экстренную передачу, — говорит она. — В нём есть телефон круглосуточного координатора. Если температура в камере поднимется хотя бы на два градуса, вы обязаны нас известить.
— Мы вам ничего не обязаны, — отвечает Ирина.
— Тогда считайте просьбой. — Бурова переводит взгляд на меня. — Павел Алексеевич, некоторые посмертные изменения выглядят опаснее, чем являются. Не пытайтесь воздействовать на них самостоятельно.
В секционной становится тихо. Даже компрессор за стеной выбирает этот момент, чтобы закончить цикл.
— На какие именно изменения? — спрашиваю я.
Она уже отвернулась к двери. На полушаге задерживается, словно решает, стоит ли исправлять ошибку, и не исправляет.
— На любые, которых нет в стандартном руководстве.
Левицкий берёт её под локоть не для поддержки, а чтобы она всё-таки пошла. Лунёв выходит следом, обещая Ирине прислать ночного охранника. Дверь закрывается. Макс ждёт, пока шаги уйдут за поворот лестницы, затем подбирает визитку двумя пальцами и читает номер.
— Она видела ухо, — говорит он.
— Красное пятно могло быть заметно.
— Под волосами? От двери?
Ирина убирает копию согласия в прозрачный пакет. На первой странице восемь подписей Дениса, внизу — сегодняшняя дата, напечатанная мелким шрифтом рядом с графой о прекращении участия. Данилова фотографирует лист с обеих сторон, отдельно — штрихкод и подпись представителя центра.
— В следующий раз, когда начнёшь защищать корпоративных гостей, делай это убедительнее, — говорит она мне. — Сейчас я съезжу в управление, оформлю постановление и проверю, кто сообщил им о теле. Вы заканчиваете, закрываете Дениса в камере и оба ждёте здесь. Один никуда не ходит. Второй не падает в обморок.
— В каком порядке? — спрашивает Макс.
— Выберете сами. И, Павел, копию твоей записи я заберу, когда вернусь. Не потеряй её по дороге от стола до сейфа.
Она уходит почти сразу. У лестницы говорит с охранником, потом наружная дверь хлопает, и в коридор затягивает тёплый воздух с улицы. Пахнет пылью, бензином и влажной листвой. После секционной запах кажется почти домашним, хотя дома я сегодня уже не окажусь.
***К четырём мы заканчиваем всё, что можно без лаборатории. Макс отвозит кассеты с тканями в закрытый бокс, я проверяю бирки, швы и журнал. На отдельном листе ставлю 03:51 и не называю вскрытие завершённым. Причина смерти остаётся пустой строкой; начальство от таких нервничает, зато мёртвым они вредят реже уверенных формулировок.
Дениса перекладываем на каталку и везём в холодильную. Я иду у головы. Возле правого уха никаких нитей больше не вижу, только подсохшее пятно и прядь волос, которую вода из душевой головки уложила поперёк виска. На пороге меня снова тянет свернуть налево, к выходу, хотя камера справа. Чужая память знает здание, в котором никогда не была, и ошибается в нём так уверенно, что я на секунду поворачиваю каталку не туда. Макс молча ставит колесо прямо. Видимо, решает не спрашивать.
Камера встречает нас белым светом и ровным гулом. На панели плюс два и семь. Мы ставим каталку на нижние направляющие второго шкафа; верхняя полка занята женщиной после пожара, третья пустует. Я проверяю номер ячейки, Макс — фиксатор. Обычная последовательность действий успокаивает лучше таблеток, потому что не требует верить ни телу, ни собственной голове.
— Чай, — говорит Макс, когда дверь шкафа закрыта. — Крепкий, сладкий и без твоих возражений. Если Данилова вернётся, скажем, что это лечебное мероприятие.
— Сначала камеры наблюдения. Бурова знала о доставке раньше жены. Посмотрим, кто заходил.
— Охрана даст доступ только Лунёву.
— Тогда разбудим Лунёва.
Мы доходим до секционной, когда гаснет индикатор над дверью холодильного блока. Сам свет не выключается. Лампы продолжают бить по кафелю, компьютер щёлкает реле, вентиляция тянет воздух, а низкий гул за стеной обрывается разом, словно кто-то перерезал натянутую струну. Макс застывает у мойки, смотрит вверх, потом на меня.
— Это не электричество.
На телефоне у него открыто приложение внутреннего мониторинга. Четыре зелёных квадрата температурных датчиков становятся серыми. Следом пропадают две камеры первого этажа: коридор и вход в холодильную. Секционная остаётся в сети. В журнале появляется сухая строка «плановое обслуживание», время начала 04:06, ответственный обозначен буквами СА.
— У нас нет планового обслуживания, — говорит Макс. — И сотрудника с такими инициалами тоже нет. Я в июне табель забивал.
Он уже набирает охрану. Телефон отвечает длинными гудками. Потом трубку поднимают, но вместо голоса слышно шуршание и далёкий стук. Макс зовёт ночного охранника по имени. Стук повторяется три раза, связь обрывается.
Я беру со стола переносную смотровую лампу. Она тяжёлая, с аккумулятором под основанием, и катится плохо, зато даёт холодный направленный свет. Макс достаёт из шкафа разводной ключ. Не самое умное оружие против неизвестного посмертного изменения, однако спорить не хочется: со стороны моя лампа выглядит ещё глупее.
В коридоре жарче, чем минуту назад. Из холодильной тянет не холодом, а сырым железом. Дверь блока приоткрыта на ладонь, хотя я помню, как Макс дёрнул ручку после закрытия. На магнитном замке нет питания. Рядом со служебной лестницей темно; аварийная лампа моргает так медленно, будто раздумывает, стоит ли продолжать.
— Щитовая внизу, — шепчет Макс.
— Сначала охранник.
— Пост у входа, нам налево.
Мне делается холодно не от воздуха. Налево действительно ближе — шесть метров до лестницы, потом через архив, мимо грузового лифта. Я вижу маршрут целиком, вместе с дверью, которую надо толкнуть плечом, потому что нижняя петля просела. Никогда не ходил к посту этим путём. Архив по ночам заперт, ключ у Лунёва.
— Нет, — говорю я. — Через главный коридор.
Макс смотрит вопросительно, но идёт за мной. Мы успеваем сделать четыре шага. В холодильной что-то ударяет изнутри по металлу — не сильно, без отчаянья. Так сдвигается каталка, когда незакреплённое колесо упирается в дверцу.
Возвращаемся. Макс остаётся сбоку от входа, ключ держит вдоль предплечья. Я включаю лампу и толкаю дверь ногой. Белый луч выхватывает панель с погасшими цифрами, пустой проход и второй шкаф. Его наружная дверца закрыта. Внизу, у самого пола, из-под резинового уплотнителя тянется чёрная линия. Тонкая, неровная, она не отбрасывает тени и движется против слабого сквозняка — медленно ползёт к носку Максовой кроссовки.
— Назад, — говорю я.
— Что?
Я направляю лампу на линию. Та вздрагивает, собирается в короткий узел и уходит под шкаф. Макс отступает, едва не роняет ключ.
— Ты опять это видишь?
Ответить не успеваю. Дверца шкафа выгибается изнутри, фиксатор лязгает, но выдерживает. На белом металле проступает тёмное пятно размером с ладонь. Оно расползается вверх, повторяя не форму тела, а движение человека, который ищет опору в темноте. У меня закладывает левое ухо. Поверх дверцы появляется текст, слишком резкий для зрения, которому весь вечер не хватает резкости.
ОБЪЕКТ: ДЕНИС КРОТОВ.
ПОВРЕЖДЕНИЕ ЭХА: 91%.
ЦЕЛОСТНОСТЬ ИМЕНИ: КРИТИЧЕСКАЯ.
— Павел, — зовёт Макс. Он стоит рядом, но голос доходит словно из коридора. — Что там?
— Повреждение эха. Отойди к свету.
— К какому ещё свету? Ты сам лампой машешь.
Чёрная линия выстреливает из-под шкафа. Я замечаю её поздно, успеваю только толкнуть Макса плечом. Он ударяется о стену, ругается, разводной ключ летит под пустую каталку. Нить проходит там, где была его щиколотка, взбирается по колесу и на уровне колена распадается на несколько тонких волокон. Луч лампы задевает их сбоку. Волокна сжимаются, но не исчезают.
Макс видит не нить. Он смотрит поверх меня, прямо на закрытый шкаф, и лицо у него становится отсутствующим, почти вежливым. Так люди прислушиваются к объявлению на незнакомом вокзале.
— Карта под шкафом, — говорит он. — Забери и через технический. На первом повороте камера, ниже не видит.
Это не его слова. Голос остаётся Максовым, только фраза выходит слишком быстро, без обычной привычки проглотить окончание и добавить шуточку, когда страшно. Он отталкивает меня и тянется к шкафу голой рукой.
Я перехватываю запястье. Макс сильнее, чем кажется в халате; он выворачивается, ногтем царапает мне ладонь и продолжает смотреть туда, где за металлом лежит Денис. Тёмное пятно на дверце поднимается до уровня головы, вытягивается наружу плоским профилем. Лица нет. Там, где должен быть рот, поверхность прогибается, будто изнутри пытаются произнести слово и не знают, какое.
ФОРМА ОСТАТКА: НЕДОЖИВШИЙ.
ПОИСК НОСИТЕЛЯ: НАЧАТ.
Слово я понимаю раньше смысла. То, что лезет к Максу, уже не Денис. От него остались маршрут, боль в коленях, необходимость вынести карту; всё это продолжает бежать и теперь примеряет чужие мышцы.
— Денис Андреевич Кротов, — говорю я, удерживая Макса. — Тридцать пять лет. Тебя привезли из «Мнемоса». Ты умер.
Профиль на дверце поворачивается ко мне. Давление в ухе усиливается, перед глазами темнеет по краям. Макс перестаёт вырываться, но лишь на вдох. Потом бьёт меня локтем в грудь и тянется к полу, к несуществующей карте.
— Она там, — хрипит он. — Мне надо отдать.
— Тебе не надо. Ты Максим Штыков. Ты живой. Денис умер.
Я выворачиваю смотровую лампу так, чтобы луч бил Максу в грудь и резал пятно на шкафу. Аккумулятор пищит от наклона. Волокна сползают с колеса и снова собираются у его ботинка; между ними проступают обрывки чужого движения — рука с накопителем, плечо у закрытой двери, больное колено. Холодильники молчат, температура не видна, из коридора никто не идёт. Я держу Макса за запястье, упираюсь в направляющую и повторяю имя, возраст, место смерти — всё, что можно доказать. Пятно вдавливается в металл, снова выпирает к нам: факты мешают ему выбраться, но лечь не заставляют. Когда Макс произносит моё имя голосом человека с фотографии, становится ясно: до Даниловой мы не дотянем. Я продолжаю говорить, а лампа греется в руке и защёлка второго шкафа медленно поднимается сама.
Глава 3. Незаконное вскрытие
Защёлка поднимается ещё на палец, и дверца отталкивает меня в колено. Я наваливаюсь сильнее, хотя понимаю: если изнутри действительно давит каталка с телом, моих восьмидесяти семи килограммов хватит ненадолго. Если давит не каталка, расчёт массы вообще теряет смысл. Макс дёргается у меня под рукой, пытается нырнуть вниз, к чёрным волокнам, и чужим голосом торопит: карта там, карта остынет, надо успеть. Слова звучат буднично, почти раздражённо. Так живой человек говорит напарнику, который задерживает его у служебного выхода, а не мёртвый — лаборанту, чьё имя узнал минуту назад.
— Максим Штыков, двадцать семь лет, — повторяю я ему в ухо. — Работаешь в областном бюро второй год. Носишь две пары перчаток, потому что в первую неделю порвал одну на ногте покойника и до сих пор думаешь, что я не помню. Сегодня в июньском табеле нашёл несуществующего сотрудника СА. Ты стоишь в холодильной. Ты живой.
Макс перестаёт рваться на одно короткое мгновение. Его лицо остаётся повёрнуто к шкафу, но взгляд соскальзывает на мою руку, сжатую вокруг его запястья. Потом зрачки снова уходят вверх, под веки, и он хрипло произносит:
— До технической двери семьдесят три метра.
Я знаю, что не семьдесят три. От шкафа — семьдесят один с половиной, если идти через архив и не огибать тележку у лифта. Знаю совершенно уверенно, вместе с высотой порога и количеством ступеней на лестнице, хотя ни разу их не считал. Чужая память подтверждает чужой голос, и от этого становится страшнее, чем от пятна на металле. Галлюцинацию можно переждать, сосудистый приступ — лечить. Для совпадения двух разных бредов медицина предлагает меньше удобных слов.
Смотровая лампа пищит снова. Заряда осталось мало. Луч проседает, белый круг на дверце желтеет по краям, и плоский профиль Дениса начинает выступать сильнее. Под резиновым уплотнителем шевелятся волокна. Одно касается подошвы Макса, другое ползёт к моей ноге. Холода я не чувствую — во мне его и без того достаточно, — зато Макс выгибается и с неожиданной силой тянет нас обоих к шкафу.
Справа от двери висит углекислотный огнетушитель. Я видел его тысячи раз и никогда не считал медицинским оборудованием, но ночь вообще неблагоприятно влияет на специализацию предметов: разводной ключ уже успел побывать оружием, теперь пожарная безопасность будет заниматься посмертными осложнениями.
— Макс, видишь красный баллон?
— Под столом, — отвечает он чужим голосом. — Накопитель под столом.
— Это шкаф. Стол в секционной. Посмотри направо.
Он мотает головой. Пятно на дверце повторяет движение с небольшой задержкой, будто учится пользоваться шеей. Я прижимаю Макса к боку, просовываю носок под поперечину пустой каталки и дёргаю на себя. Колесо визжит, рама ударяет по шкафу. Защёлка падает, но не входит в паз: между язычком и скобой остаётся несколько миллиметров.
— В июне ты перепутал контейнеры, — говорю я. — Не образцы, только пустые контейнеры, но полчаса делал вид, что так и задумано. Я велел тебе подписывать крышки до забора. Ты обиделся и всё равно стал подписывать. Это твоё. Не его.
— Я не путал, — выдыхает Макс своим голосом — злым, слабым, нормальным.
— Конечно. Они сами обменялись местами. Возьми огнетушитель.
— Вы меня душите.
— Считай это лечебным мероприятием.
Он моргает, наконец замечает, где находится, и смотрит на свою голую правую руку, вытянутую к нижнему краю шкафа. На среднем пальце проступила тёмная полоска, как след от графита. Макс отшатывается. Я отпускаю запястье ровно настолько, чтобы он мог дотянуться до баллона, и тут дверца бьёт снова. Каталка изнутри с лязгом проходит по направляющим. Язычок защёлки выскакивает окончательно.
Макс срывает пломбу, выдёргивает чеку и подаёт мне раструб. О том, что в закрытом помещении углекислота умеет убивать не хуже многих веществ из нашего токсикологического каталога, я помню. О том, что струя при выходе охлаждается почти до минус семидесяти, — тоже. Я направляю раструб не в комнату, а вдоль щели и коротко нажимаю рычаг.
Белое облако бьёт по металлу. Резина хрустит, покрываясь инеем, дверца сжимается с негромким щелчком. Чёрные волокна вздрагивают все разом. В луче лампы они на секунду становятся толстыми, блестящими, похожими на волосы, которые вытащили из слива и разложили на кафеле. Макс ругается и пятится к двери. Я даю вторую короткую струю, кашляю от холодной взвеси и прижимаю защёлку основанием лампы. На этот раз язычок входит в паз.
— Денис Андреевич Кротов, тридцать пять лет, — говорю я, не повышая голоса. Горло саднит, слова выходят неровно. — Доставлен из клиники «Мнемос». Смерть констатирована в восемнадцать сорок две. Тело находится в областном бюро судебно-медицинской экспертизы. Максим Штыков к твоей смерти отношения не имеет. Он не понесёт твою карту.
Последняя фраза не установлена никаким документом, но срабатывает лучше остальных. Плоский профиль на дверце проваливается внутрь. Волокна у ботинок натягиваются, собираются в одну линию и уходят под уплотнитель. Макс резко оседает на корточки. Я успеваю схватить его за плечо, однако сам держусь на ногах исключительно благодаря каталке, которую пять минут назад считал помехой.
На металле поверх инея проступают строки.
СТАБИЛИЗАЦИЯ ОСТАТКА: ВРЕМЕННАЯ.
УСЛОВИЯ: ХОЛОД. СВЕТ. ПОДТВЕРЖДЁННОЕ ИМЯ.
Фразы висят недолго. Иней под ними начинает таять, буквы расплываются вместе с водой и исчезают. Я жду продолжения: срока, инструкции, фамилии ответственного. Протокол, если это действительно он, относится к нам с уважением государственного учреждения — сообщает необходимый минимум после того, как ты уже сделал всё сам.
— Вы тоже это видели? — спрашивает Макс.
Он сидит на полу, прижимая ладонь к груди. Очки съехали на кончик носа. На правой скуле краснеет пятно от удара о стену, нижняя губа разбита изнутри. Вид у него достаточно обычный для человека, который ночью пытался залезть в холодильный шкаф к покойнику и теперь надеется, что коллега предложит разумное объяснение.
— Иней, — отвечаю я.
— Не иней. Буквы.
Я опускаюсь рядом и щупаю пульс на его шее. Частый, ритмичный. Кожа тёплая, дыхание шумное, зрачки равные. На вопрос о дате он отвечает правильно, на вопрос о месте — после паузы, во время которой смотрит на закрытый шкаф. Просит не светить ему в глаза и не задавать, кто сейчас президент: если я дошёл до этого теста, лучше сразу вызывать санитаров для нас обоих.
— Что помнишь? — спрашиваю я.
Макс облизывает кровь на губе, морщится и несколько раз сгибает пальцы, словно проверяет, не осталось ли в них чужого движения.
— Как вы меня толкнули. Потом… коридор. Только не наш. Внизу синяя полоса на стене, дверь с табличкой без надписи. В руке что-то маленькое, ребристое. Я знаю, куда бежать, а ноги не мои. Потом вы орёте мне в ухо про контейнеры. Я их не путал.
— Это важно.
— Очень. Для протокола обязательно запишите.
Он пытается встать, но колени не разгибаются с первого раза. Я помогаю, и мы несколько секунд стоим, держась друг за друга с тем неловким усердием, которое принято называть взаимовыручкой, пока никто не принёс фотоаппарат. Макс подбирает разводной ключ. На коже его среднего пальца тёмной полоски больше нет. Под ногтем осталась только грязь с колеса.
Мы выкатываем к шкафу две пустые каталки и заклиниваем дверцу рамами. Это не решение, зато металл не понимает мистики и умеет честно сопротивляться давлению. Я ставлю лампу на зарядку прямо напротив второго шкафа, включаю верхний свет и открываю наружную дверь холодильной, чтобы после огнетушителя сменился воздух. В коридоре тишина. Ни шагов, ни голоса охранника, ни обещанного Лунёвым подкрепления.
— Сначала пост, — говорит Макс. Сейчас в его голосе нет ничего чужого. Только стыд, который он маскирует деловым тоном. — Потом вы мне расскажете, почему покойник знает вашу фамилию и что такое эхо.
— Я не знаю.
— Какой из двух ответов?
— Оба.
Он смотрит на меня, ожидая привычной колкости, но я не нахожу. Это убеждает его сильнее признания. Макс надевает вторую перчатку поверх первой, затягивает манжету и берёт ключ уже не как оружие, а как тяжёлый предмет, которым при необходимости всё равно придётся бить. Я отключаю баллон, оставляю его у порога и первым выхожу в коридор. За спиной компрессоры молчат. Впереди, со стороны лестницы, что-то коротко царапает линолеум, а затем раздаётся мужской стон.
***Охранник лежит за стойкой на боку, подтянув колени к животу. Галстук у него затянут под самое горло, будто нападавший после удара решил привести форму в порядок. На затылке под короткими седыми волосами набухает шишка, дыхание пахнет кислым, пульс медленный, но ровный. Рядом валяется трубка стационарного телефона. Она и стучала о пол, пока Макс звал его из секционной.
Парадная дверь закрыта. Электронный замок не работает, механический повёрнут изнутри. На стойке стоит бумажный стакан с чаем, ещё тёплый. В него можно было подсыпать что угодно, однако при ударе по затылку даже самой хорошей токсикологии становится обидно за потраченное время.
Макс вызывает скорую и дежурную часть. Я надеваю чистые перчатки, осматриваю охранника и нахожу на шее справа маленькую точку с бледным ободком. Не комариный укус: слишком ровная, в месте, куда комары обычно не оформляют внутривенный доступ. От кофеиновой уверенности в одиночной версии я давно отучился, поэтому фотографирую и прошу Макса сказать диспетчеру про возможное введение препарата.
— Значит, их было двое? — спрашивает он, прикрывая микрофон ладонью. — Один чай наливал, второй бил?
— Или один сначала ошибся с дозой.
— Очень успокаивает.
За запертой дверью уже слышна сирена. Макс идёт открывать механический замок, но замирает у панели пропусков. На чёрном стекле горит единственная строка: сервисный вход открыт в 04:03, карта администратора. Закрыт в 04:05. Имя владельца не отображается.
— Камеры отрубили в четыре ноль шесть, — говорит он. — Они уже были внутри.
— Или один остался.
Макс медленно поворачивает голову к тёмному коридору. Я тоже смотрю туда, хотя гораздо сильнее хочется проверить дверь архива слева. Чужой маршрут складывается в голове сам: стойку можно обойти через комнату приёма, оттуда служебной лестницей вниз, потом за грузовой шахтой есть узкий проход к холодильному блоку. При нормальной работе замков он закрыт решёткой. Сейчас нормальной работой не пахнет нигде.
Первой приезжает скорая, через две минуты — патруль. Пока фельдшер задаёт охраннику вопросы, на которые тот не отвечает, молодой сержант внимательно слушает наш рассказ про отключение системы. Историю о том, как Денис пытался продолжить карьеру после смерти, мы с Максом пропускаем по молчаливому соглашению. Получается нападение на охранника и неисправность оборудования. Даже в таком виде сержант выглядит несчастным: в четыре утра человек обычно надеется найти пьяную драку, а не учреждение с шестью входами, мёртвыми камерами и холодильником, подпёртым каталками.
Я звоню Ирине. Она берёт после первого гудка.
— Говори.
— Охранника нашли без сознания. Предположительно удар и инъекция в шею. Камеры и холодильники отключены через сервисный доступ. Кто-то был внутри до отключения.
— Вы где?
— У поста. Скорая и патруль уже здесь.
— Тело?
Я смотрю на Макса. Он держит телефон с открытым мониторингом обеими руками, будто тот может снова показать зелёные квадраты, если попросить вежливо. На скуле проступает синяк.
— В камере. Дверь заблокирована.
— Почему заблокирована?
— Сломался фиксатор.
Ирина молчит. Откуда-то с её стороны доносится хлопок автомобильной двери.
— Павел, — произносит она без нажима, — я сейчас задам один вопрос. От ответа зависит, еду я к вам одна или с врачом психиатрической бригады. Тело пытались забрать?
— Не в привычном смысле.
— Поняла. Еду с врачом.
— Возьми постановление.
— Оно у меня. Ничего не трогайте. Вообще ничего, включая сломанный фиксатор и твоё чувство профессионального долга.
Я обещать не успеваю: она отключается. Следом звонит Лунёв. Видимо, патрульный дежурный знает служебную иерархию лучше, чем мне хотелось бы. Виктор Петрович не здоровается, зато интересуется, почему областное бюро фигурирует в радиопереговорах как «морг, нападение, возможно вооружённые».
— Вооружённых мы не видели.
— Слава богу, Паша. Остальное, значит, правда?
Я рассказываю про охранника, сервисный вход и отключение. Лунёв слушает до конца. По голосу слышно, как он ходит: быстрые шаги, пауза, скрип двери, снова шаги. Потом он просит передать трубку сержанту, уточняет состав патруля и требует вызвать криминалистов. Когда телефон возвращается ко мне, начальник уже не канцелярит. Это плохой признак. Простые слова у него заканчиваются быстрее терпения.