Судмедэксперт по особым случаям

— Тело не открывать, — говорит он. — Холодильную опечатать. До приезда Даниловой и группы никаких исследований, фотографий из любопытства и твоих любимых самостоятельных решений. Ты меня услышал?

— Холодильники не работают.

— Электрик будет через двадцать минут.

— Двадцать минут могут иметь значение.

— Для чего? Причина смерти за это время не изменится.

Я смотрю на точку инъекции на шее охранника. На красный след за ухом Дениса мы тоже смотрели и решили, что он ничего не объясняет. Иногда причина не меняется. Меняется количество людей, которые успевают её убрать.

— Услышал, — отвечаю я.

Лунёв требует повторить распоряжение. Я повторяю дословно, потому что он заслуживает хотя бы честного нарушения. Скорая увозит охранника. Патрульные расходятся по этажу: сержант идёт проверять технический вход, его напарник остаётся у стойки и записывает данные Макса. Я жду, пока оба отвернутся, и направляюсь в секционную.

Макс догоняет возле мойки и загораживает собой проход — неуверенно, потому что после холодильной его ведёт в сторону, но отступать не собирается.

— Он сказал ничего не трогать.

— Я слышал.

— Вы даже повторили.

— Очень полезная процедура. Исключает недоразумения.

— А что мы сейчас делаем?

— Создаём хорошо документированное нарушение.

Макс снимает очки, протирает их краем халата и долго рассматривает меня без стекла. После того, что произошло в холодильной, у него есть полное право уйти к полицейскому и больше не приближаться ни к Денису, ни ко мне. Вместо этого он надевает очки, включает на телефоне запись и говорит:

— Время четыре тридцать две. Повторное исследование тела Кротова проводится по инициативе эксперта Громова в связи с вновь выявленными обстоятельствами. Распоряжение начальника бюро о приостановке получено в четыре двадцать восемь. Я возражал.

— Очень убедительно.

— Я ещё в журнале напишу.

— Напиши. И подготовь малую костную пилу, набор для височной кости, поляризационный фильтр, три чистых пробирки. Не из открытой пачки.

Он убирает телефон, берёт со стола маркер и стукает колпачком по пустому штативу.

— Что ищем?

— То, о чём Бурова попросила не беспокоиться.

Мы возвращаемся в холодильную вместе с патрульным. Ему я показываю деформированную защёлку, иней от огнетушителя и говорю, что из-за отказа холода необходимо срочно переместить тело. Всё это правда. На каталках, подпирающих шкаф, остались чёрные потёртости, но при обычном свете они выглядят как машинное масло. Полицейский фотографирует дверцу, помогает откатить одну раму и отступает, когда я предупреждаю про углекислоту.

Защёлка открывается тяжело. Тело лежит на каталке в том же положении, в каком мы его оставили. Шов на груди цел, бирка на ноге на месте, руки вдоль туловища. На первый взгляд ничего не изменилось. Только за правым ухом красное пятно стало темнее и влажнее, хотя кожа вокруг сухая. Из-под волос тянется чёрная линия длиной не больше сантиметра. Макс её видит: подносит лампу, щурится и тихо сообщает, что увольняться будет после рассвета, потому что ночью отдел кадров всё равно не работает.

Мы переносим Дениса в секционную и закрываем дверь. Патрульный остаётся снаружи — оформлять вход в холодильную и охранять коридор. Я снимаю старые швы, но грудную и брюшную полости не открываю. Там мы уже были. Меня интересует правое заушное пространство, то самое безобидное пятно, которое при первичном осмотре заслужило фотографию и одну строчку.

Волосы сбриваю узкой дорожкой. При боковом свете становится видна точка в центре покраснения, меньше игольного прокола и без подсохшей крови. Я промываю кожу стерильным раствором. Макс ставит масштаб, снимает общий план и крупный, затем меняет насадку. Его руки дрожат, но кадры получаются резкими.

— На первичных фото точки нет, — говорит он, сравнивая экран. — Только пятно.

— Есть. Увеличь в четыре раза.

Он увеличивает. В центре старого снимка блестит одна светлая чешуйка. Её можно принять за перхоть, блик, пыль на объективе — за что угодно, если заранее хочется закончить работу к семи.

Я делаю дугообразный разрез за ушной раковиной и послойно развожу ткани. Кровоизлияния почти нет. Канал проходит не как обычный укол: он направлен к сосцевидному отростку, упирается в кость и продолжается внутри неё узким, идеально круглым ходом. Ни скола, ни трещины, ни следа сверла. По краям ткань сероватая, словно её на мгновение нагрели изнутри, но белок не свернулся и кожа осталась цела.

— Так не бывает, — говорит Макс.

— Этой ночью формулировка перегружена. Давай конкретнее.

— Канал в кости есть. Входного повреждения почти нет. Если это сверлили, должна быть костная крошка. Если прожигали, должен быть ожог. Ничего нет.

— Уже лучше.

Я снимаю тонкую пластинку кости вокруг канала. Под увеличением в глубине видна прозрачная нить. Не чёрная — обычная стеклянная, настолько тонкая, что пропадает, когда меняется угол света. Пинцет соскальзывает. Я беру микрощипцы, поддеваю край и вытаскиваю фрагмент длиной около шести миллиметров. Один конец ровный и полый, второй расплылся внутри кости каплей, как кончик оплавленного световода.

Макс ставит пробирку. Фрагмент падает на дно без звука.

— Стекло? — спрашивает он.

— Похоже. Капилляр или микроигла. Наружная часть разрушилась либо растворилась в тканях, внутренняя оплавилась.

— От чего она могла оплавиться в черепе и не обжечь кожу?

— Наконец правильный вопрос.

Я исследую канал глубже. В нём остаются прозрачные полусферы, спёкшиеся с костными балками. Под поляризационным фильтром они вспыхивают синим и жёлтым. Вокруг — серый налёт, которого не было в образцах из других участков. Берём соскоб, контрольную кость, мягкие ткани по ходу канала. Каждую пробирку Макс фотографирует до и после закрытия, номера вслух повторяет на запись. Нарушать распоряжение можно по-разному. Я предпочитаю тот, после которого хотя бы не приходится объяснять пропавший материал.

— Это могло остановить сердце? — спрашивает Макс.

— Механически — нет. Канал не доходит до мозговых оболочек, крупных сосудов и нервов. Для летального исхода здесь слишком мало повреждения.

— А немеханически?

Я смотрю на чёрную нить, которая показалась у края разреза. В поляризованном свете она идёт не внутри ткани, а как будто поверх изображения, не подчиняясь глубине резкости. Макс тоже её замечает и отводит лампу. Нить тянется к пробирке со стеклом, останавливается в нескольких миллиметрах от пластика.

— Немеханически, — говорю я, — у нас пока нет метода исследования.

— Огнетушитель есть.

— В заключение его не внесёшь.

— Жаль. У нас впервые прибор с понятной инструкцией.

Я усмехаюсь и тут же замечаю, как Макс следит за моей реакцией. Ему нужно убедиться, что я всё ещё тот человек, который в начале смены издевался над его версиями, а не следующий свободный шкаф для Дениса. Мне, если честно, требуется то же самое. Я диктую размеры канала, состояние тканей и предварительное определение предмета. Голос получается ровным. Только на словах «инородное тело» приходится сделать паузу: чёрная нить у разреза дёргается, и на одно мгновение в ладони появляется ощущение узкой пластиковой карты.

Дверь открывается ключом. Ирина входит быстро, захлопывает за собой и сначала видит открытый набор, затем разрез за ухом, потом пробирку. В её руке папка с постановлением, на плече сумка; волосы собраны небрежнее, чем час назад. Она не спрашивает, ослышалась ли по телефону. Кладёт документы на сухой стол и надевает перчатки.

— Кто разрешил?

— Эксперт Громов, — отвечает Макс. — Я возражал. Есть запись.

— Молодец, Штыков. Научился выбирать свидетелей.

Она подходит к столу. Я показываю первичные фотографии, новый прокол, костный канал и фрагмент в пробирке. Ирина слушает, не перебивая. На словах об оплавлении наклоняется ближе, но стекло руками не берёт.

— Когда нашли?

— В четыре пятьдесят одну. Непрерывная видеозапись исследования есть. Патрульный видел тело до перемещения, номера упаковки на камеру.

— Распоряжение Лунёва?

— Получено в четыре двадцать восемь.

— То есть после него.

— Время обладает этой неприятной последовательностью.

Ирина поднимает на меня глаза. Обычно в её взгляде есть раздражение, сейчас — холодная оценка ущерба.

— Если защита добьётся исключения находки из доказательств, я приведу тебя в суд и дам самому объяснить про последовательность времени. Медленно, чтобы присяжные насладились.

— Постановление у тебя?

Она достаёт его из папки и кладёт рядом с моим журналом.

— Подписано в четыре сорок семь. Я вошла сюда в четыре пятьдесят четыре. Ты начал за пятнадцать минут до постановления, а находку извлёк за три минуты до моего приезда.

— Не знал, что именно три.

— Поэтому нормальные люди звонят.

— Нормальные люди сегодня сюда не приехали.

Макс кашляет, то ли от остатков углекислоты, то ли пытается напомнить, что в комнате есть ещё один ненормальный. Ирина замечает синяк на его лице, берёт за подбородок и поворачивает к свету. Макс терпит две секунды, потом мягко отводит её руку.

— Со стеной познакомился.

— Стена была внутри шкафа?

— Это долгая версия.

— У нас пожарная машина ещё не приехала, время есть.

Он смотрит на меня. Я отрицательно качаю головой не потому, что хочу скрыть случившееся от Ирины; я пока не могу пересказать его так, чтобы не соврать хотя бы в половине слов. Она замечает обмен взглядами, но не давит. Открывает вторую папку и вынимает распечатку с фотографией Дениса на пропуске. На снимке он моложе, волосы длиннее, глаза прищурены от вспышки.

— Кротов работал в «Мнемосе» курьером внутренней службы, — говорит Ирина. — Не санитаром и не пациентом. Возил документы, биоматериал и оборудование между корпусами. Три месяца назад официально уволился по собственному желанию. Клиника дала справку, что после увольнения доступа не имел.

— А на самом деле? — спрашивает Макс.

— А на самом деле его временный пропуск открывал турникет почти каждый день. Последний вход вчера в семнадцать пятьдесят восемь, выход не зарегистрирован. Сведения сохранились не у службы безопасности, а у подрядчика, который обслуживает парковку. Там пока не успели узнать, какую версию следует помнить.

Я смотрю на фотографию. Мозоль на правой ладони объясняется сумкой с жёсткой ручкой, светлая полоса на запястье — снятыми часами. Знание технических маршрутов тоже перестаёт быть загадкой. Мёртвый мужчина обретает профессию, и сразу несколько немых деталей начинают говорить нормальным языком.

— Он не просто убегал из лаборатории, — произношу я. — Он знал, где камера не видит. Пользовался этим маршрутом раньше.

Ирина поворачивается ко мне так резко, что край распечатки хрустит под её пальцами.

— В какой лаборатории?

Я сказал лишнее. Макс перестаёт нумеровать пробирки. Чёрная нить возле уха Дениса медленно сокращается, будто ей тоже интересно, что я отвечу.

— В помещении напротив технической двери, — говорю я. — Это рабочая версия по характеру доступа.

— Нет. Рабочая версия звучала бы «мог знать». Ты сказал «убегал» и «камера не видит». Как будто находился рядом.

— Ир, — начинает Макс.

— Не помогай ему. Он потом решит, что живых можно не информировать, если умершие не жалуются.

Она снимает перчатки, выворачивая их внутрь, и аккуратно кладёт в контейнер. Ждёт. Я мог бы рассказать про девяносто секунд, мужчину с меняющейся походкой, свою фотографию на стене и Макса, который двадцать минут назад говорил голосом Дениса. Для правдивого рассказа не хватает единственной мелочи — уверенности, что всё это происходит не только внутри моей головы. Буквы видел Макс. Чёрную нить тоже. Значит, удобное объяснение с микроприступом больше не выдерживает двоих свидетелей, но от этого не становится легче.

— Я знаю больше, чем могу подтвердить, — говорю я.

— Это я поняла ещё по имени. Откуда?

В коридоре срабатывает пожарная сигнализация. Первый короткий удар звонка режет фразу пополам, второй включается раньше, чем мы успеваем повернуться. Вентиляция захлёбывается и останавливается. Под дверью тянется тонкая полоска дыма.

Макс смотрит на потолок, будто надеется увидеть там подпись ответственного за новое плановое мероприятие.

— Это плановая проверка?

— Теперь можешь увольняться, — отвечаю я. — Отдел кадров проснулся.

Дым пахнет не проводкой. В нём есть спирт, горелый пластик и сладковатая химическая нота, от которой мгновенно садится горло. Ирина приоткрывает дверь на два пальца, оценивает коридор и сразу захлопывает. Сигнализация продолжает бить по ушам. За стеной кто-то кричит, чтобы перекрыли кислород на лабораторном участке. Затем раздаётся глухой хлопок, свет мигает и гаснет.

Аварийные лампы загораются через секунду. Их мутного зелёного света хватает, чтобы увидеть, как чёрная нить у головы Дениса резко толстеет.

— Окно есть? — спрашивает Ирина.

— В секционной нет. Два выхода: главный и через холодильный блок.

— Главный отрезан. Звони пожарным.

Макс уже звонит. Сеть показывает одно деление, диспетчер отвечает, но из-за сигнализации приходится кричать. Я закрываю пробирки в транспортный контейнер, пломбирую крышку и ставлю время. Это не героизм. Когда двадцать лет работаешь с вещественными доказательствами, руки продолжают протокол даже в тот момент, когда лёгкие предлагают заняться чем-нибудь полезнее.

Ирина снимает с плеча сумку, достаёт пистолет и убирает папки в металлический шкаф. Движения у неё быстрые, без показной решительности. Макс заканчивает вызов, берёт контейнер и только тогда спрашивает:

— А тело?

— Оставляем, — говорит Ирина. — Люди важнее.

— За ним уже приходили.

— Поэтому я останусь последней. Громов, веди через холодильную.

За дверью раздаётся удар. Не со стороны коридора — из комнаты подготовки, соединённой с секционной второй дверью, которой ночью почти не пользуются. Ручка опускается. Ирина отступает к стене и поднимает оружие.

— Полиция! Стой! Руки так, чтобы я видела!

Дверь открывается ровно на ширину плеча. В проёме появляется мужчина в тёмной рабочей куртке и респираторе. На груди нашивка городской электросети, новая и пришитая криво. Руки он показывает: в левой огнетушитель, в правой короткий монтажный лом. Затем швыряет баллон под стол.

Ирина успевает ударить его ногой в колено. Мужчина складывается, но не падает; ловит её за голень, дёргает на себя и одновременно бьёт ломом снизу вверх. Она уходит корпусом, металл цепляет край стола. Лоток с инструментами взлетает, скальпели и зажимы звенят по плитке. Макс толкает контейнер мне и хватает стойку с лампой. В проходе за первым возникает второй — выше, в сером комбинезоне, тоже в респираторе. Он не помогает напарнику. Смотрит прямо на Дениса.

— Голову, — говорит первый, удерживая Ирину. — Только голову.

Второй выдёргивает из-под куртки аккумуляторную пилу. Не хирургическую, строительную, с коротким полотном. От одного звука включившегося мотора у меня сводит зубы.

Я бросаю контейнер Максу и толкаю каталку поперёк комнаты. Колесо налетает на упавший зажим, рама разворачивается. Мужчина с пилой отскакивает, лезвие пропарывает простыню у плеча Дениса и врезается в металлический край. Искры летят в аварийном свете. Он выключает мотор, выдёргивает полотно и идёт на меня, не торопясь. Респиратор скрывает лицо, но глаза светлые, спокойные, совершенно трезвые.

— Отойдите, Павел Алексеевич, — говорит он. — Вам вредно дышать дымом.

Меня узнают уже третий раз за ночь люди, которым я не представлялся. Начинает надоедать.

— А вам вредно путать морг с магазином запчастей.

Я беру с пола костную пилу. Она меньше его инструмента и питается от розетки, которая сейчас мертва. В руке остаётся бесполезной тяжёлой рукоятью. Мужчина переводит взгляд на неё и усмехается глазами.

За его спиной Макс тянется к кнопке настенной вытяжки. Первый нападавший замечает движение, отпускает Ирину и бросает лом. Он попадает Максу в плечо. Макс ударяется о шкаф, роняет транспортный контейнер, но крышка выдерживает. Ирина оказывается на свободе и бьёт нападавшего рукоятью пистолета в висок. Тот наконец падает на колено. Второй запускает пилу снова.

Пила взвывает второй раз. Потом я не смогу вспомнить, кто из нас первым двинулся, зато в память намертво врежутся стёртый край его правого ботинка, капля пота у виска и ровная линия короткого лезвия. Страх вообще ведёт учёт по-своему. Я понимаю, что мужчина ударит не меня: сделает шаг влево, толкнёт каталку бедром и срежет голову за несколько секунд, пока напарник держит Ирину. Понимаю раньше, чем он переносит вес. Не угадываю — вспоминаю движение, которое ещё не случилось.

Так двигался человек в последних девяноста секундах Дениса.

Я бью рукоятью по его кисти. Мужчина меняет движение без заминки, словно выбрасывает один навык и достаёт другой. Локоть летит мне в лицо, я успеваю отвернуться. Удар приходится в скулу, белый свет вспыхивает даже в темноте. Он хватает меня за ворот, притягивает и тихо говорит:

— Вы всё равно откроете дверь.

Мужчина разворачивает меня спиной к Ирине. Ствол уже смотрит ему в грудь, но теперь между ними моя голова; Данилова в последний момент уводит руку вверх и стреляет. Пуля разбивает плафон над нами, стекло сыплется мужчине за воротник. Он рефлекторно отпускает меня, закрывает лицо, и Ирина снова ловит его в прицел.

— Следующая ниже, — говорит она.

Первый нападавший поднимается с пола и швыряет что-то в открытый проём. Раздаётся сухой треск. Дым сразу густеет, под потолком пробегает оранжевое пламя. Горит не случайная проводка — горючую жидкость налили заранее вдоль комнаты подготовки и коридора, чтобы огонь пошёл именно к секционной.

Мужчина с пилой отступает. Ирина стреляет. Пуля рвёт рукав у его плеча и ударяет в дверь; он дёргается, но не падает. Напарник хватает его за куртку. Оба исчезают в дыму так же быстро, как появились. Ирина бросается следом до порога, останавливается, делает два шага назад и захлопывает противопожарную дверь. По металлу тут же ударяют снаружи.

— Они отрезали главный выход, — говорит она. Голос стал ещё спокойнее. — И знают план здания.

— Не только они, — отвечаю я.

Дым уже опустился до уровня лица. Макс сидит у стены, держится за правое плечо. Пальцы шевелятся, явной деформации нет, но поднять руку он не может. Я натягиваю ему на рот влажное полотенце, второе отдаю Ирине. Она пытается вызвать патрульного по телефону, связи нет. За дверью слышны удары и треск; где-то дальше лопается стекло.

— Через холодильную до лестницы, — говорю я. — Потом вниз, за архивом есть технический коридор к погрузочной рампе.

— Ты говорил, что два выхода, — напоминает Ирина.

— Официальных два.

— Откуда знаешь про третий?

— Сейчас не лучшее время для этой части показаний.

Она смотрит на меня сквозь дым. Секунда уходит на решение, которого я не слышу.

— Ведёшь Макса. Я забираю тело в холодильную и блокирую внутреннюю дверь. Они пришли за головой — значит, огонь переждать не рассчитывают. Потом за вами.

— Ты одна.

— А вас двое, и один сейчас упадёт. Не спорь с арифметикой.

Макс пытается подняться и действительно едва не падает. Я закидываю его левую руку себе на плечо. Правую он прижимает к боку. Транспортный контейнер с микроиглой заталкиваю ему под халат и застёгиваю верхнюю пуговицу.

— Если потеряешь, — говорю я, — вернёмся.

— Очень мотивирует.

Ирина катит Дениса к холодильной. Чёрная нить у правого уха тянется за каталкой, но огонь её не освещает и тени она не даёт. У порога я оборачиваюсь. Данилова одной рукой толкает тело, в другой держит пистолет. На её щеке кровь от мелкого пореза, волосы выбились из узла. Она замечает, что я смотрю, и кивает на дверь.

— Громов, живых выводи. Мёртвого я оформлю.

Мы с Максом уходим в холодильный блок. Здесь дым пока тоньше, зато аварийная лампа погасла совсем. Луч телефона выхватывает стальные дверцы, белый пар от растаявшего инея и чёрные следы на полу. За спиной лязгает рама: Ирина заталкивает каталку в свободный шкаф, затем перегораживает вход. Через несколько секунд она кашляет уже далеко, со стороны секционной.

Технический проход должен быть за холодильниками. Я не думаю, откуда это знаю. Веду Макса к дальней стене, отодвигаю пластиковый стеллаж с упаковками. За ним гладкий кафель и узкий зазор у труб. Ни двери, ни ручки.

— Павел Алексеевич, — говорит Макс в полотенце, — если это ваш тайный выход, он очень тайный.

В голове появляется не картинка — последовательность движений. Нажать коленом на нижний лист, пальцами найти выступ под трубой, сдвинуть панель вверх, не тянуть на себя. Денис делал это десятки раз, торопясь и ругаясь на мастера, который поставил защёлку слишком высоко.

Я касаюсь кафеля. Холод проходит по руке к плечу, затем проваливается в грудь. На этот раз я не сопротивляюсь. Чужое знание не толкается с моим и не пытается назвать меня Денисом. Оно лежит готовым маршрутом, который мёртвому больше не нужен, а живым нужен сейчас.

ДОСТУПЕН ОТПЕЧАТОК: ПРОСТРАНСТВЕННАЯ ПАМЯТЬ.

БЕЗОПАСНЫЙ ИНТЕРВАЛ: 00:00:30.

Я принимаю его, не произнося ничего вслух. Левая ладонь сама находит выступ. Колено давит точно в место, где за панелью стоит пружина. Кафельный щит поднимается, открывая тёмный лаз шириной меньше метра. Изнутри тянет пылью и прохладным воздухом.

— Полезли, — говорю я.

— Куда?

— Отсюда.

Макс забирается первым, работая одной рукой. Я подталкиваю его в поясницу, слышу за спиной удар и звон металла. То ли огонь добрался до шкафа с инструментами, то ли мужчины вернулись через другой вход. Чужой отсчёт идёт без цифр: я чувствую, как маршрут быстро выцветает, и знаю, что через несколько секунд перестану понимать, куда ставить ногу.

Лаз выходит в узкий технический коридор между стенами. Под потолком трубы, на полу кабели в коробах. Мы идём согнувшись. На первом повороте Макс цепляется ботинком за ступень, которую не видно в дыму. Я ловлю его, одновременно ставлю свою ногу на поперечную трубу и переношу вес через короб так легко, будто сорок два года тренировался убегать по коммуникациям. Моё тело возражает: в правом боку вспыхивает боль от Максова локтя, колено хрустит, дыхания не хватает. Память знает, что делать. Мышцы не подписывали согласия.

Впереди решётка. Замок висит с нашей стороны, ключа нет. Денис проходил иначе: слева, под кабельным лотком, кирпич вынут из кладки, за ним рычаг аварийного сброса. Я нахожу отверстие, срываю кожу на костяшках и тяну. Решётка отходит на несколько сантиметров. Макс протискивается, шипит, когда металл касается плеча. Я лезу следом, и в этот момент отпечаток обрывается.

Не слабеет постепенно — исчезает. Коридор передо мной остаётся тем же: трубы, дым, зелёный отблеск аварийного знака вдалеке. Только я больше не знаю, какой поворот ведёт к рампе. Справа и слева одинаковые двери без табличек. Из одной тянет речной сыростью, из другой — горячим бетоном.

Макс прислоняется к стене.

— Дальше?

Я закрываю глаза. В памяти пусто ровно там, где секунду назад был план. Зато слышно пожарных: далёкие голоса и удар металла справа. Это не сверхъестественный навык, обычная акустика старого здания. Я выбираю правую дверь.

— На звук.

Она заперта со стороны рампы, но внизу есть вентиляционная решётка. Макс опускается на колени и просовывает левую руку между прутьями. До внутренней ручки не хватает нескольких сантиметров. Я встаю спиной к стене, упираюсь обеими ногами в дверь и давлю. Петли держат. Макс ругается, выворачивает плечо и всё-таки цепляет ручку кончиками пальцев. Замок щёлкает.

Дверь распахивается наружу, и мы вдвоём вываливаемся на бетон погрузочной рампы. Ночной воздух кажется ледяным, хотя августовская жара ещё не ушла. Нас сразу подхватывают пожарные. Кто-то оттаскивает Макса, кто-то срывает с меня полотенце и задаёт вопросы. Я отвечаю про женщину внутри, про секционную и холодильный блок, показываю техническую дверь. Люди в масках уходят туда, откуда мы вышли.

На асфальте у главного входа мигают синие и красные огни. Патрульный, оставшийся в коридоре, выбрался через окно комнаты приёма; его осматривают у машины. Второго сержанта не видно. Нападавших тоже. Над крышей поднимается чёрный дым, в окнах первого этажа пляшет оранжевый свет. Внутри остаются Ирина, Денис и не меньше сорока других тел, каждому из которых опять не повезло оказаться в неудобном для начальства месте.

Я делаю шаг к входу. Пожарный в каске ловит меня поперёк груди.

— Куда?

— Там следователь.

— Там звено. Вы им мешать будете.

— Я знаю план здания.

Слова выходят раньше, чем я успеваю понять, что это неправда. План только что исчез из головы. Я вижу фасад собственного бюро и не могу сказать, где за ним находится секционная. Пространство рассыпалось на отдельные двери, окна, стены. Впервые за двадцать лет здание, где я мог пройти ночью без света, становится чужим.