Разная Я и мои депутатки

Оля стёрла и это сообщение. И вот тут внутри открылась дверь. Хорошая девочка вошла без стука, потому что, если человек живёт в вашей голове лет тридцать или сорок, необходимость соблюдать формальности постепенно отпадает. Она не принесла ни папки, ни ноутбука, ни списка претензий и вообще выглядела исключительно доброжелательно. Села рядом, чуть склонила голову к экрану телефона и сказала мягко, почти между прочим:

— Вообще-то Лена тебя много раз выручала.

Оля тяжело вздохнула. Только Хорошей девочки сейчас и не хватало. Она отложила телефон и ответила тем смиренным тоном, каким обычно отвечают человеку, который сообщает неприятную, но совершенно бесспорную правду:

— Я знаю.

Хорошая девочка слегка кивнула, довольная тем, что первый пункт возражений снят без прений, и продолжила всё так же спокойно:

— Помнишь, когда ты в прошлом году застряла в клинике, она забрала твою посылку?

— Помню, — сказала Оля уже чуть суше. Ей не нравился этот разговор, но спорить с фактом было бессмысленно.

Хорошая девочка на секунду задумалась, будто перелистывала внутренний архив, и тут же нашла следующий документ.

— А когда вы уезжали, цветы поливала Лена? — спросила она с той заботливой обстоятельностью, которая особенно раздражает человека, заранее понимающего, к чему всё идёт.

— Один раз, — уточнила Оля и сама услышала, как неубедительно это прозвучало. Хотелось хотя бы немного уменьшить вес доказательства, раз уж отменить его было невозможно.

Хорошая девочка посмотрела на неё с лёгким удивлением, словно Оля внезапно предложила учитывать количество добрых поступков поштучно.

— А количество раз что-то меняет? — спросила она без упрёка, и от этого вопрос оказался ещё неприятнее.

— Ничего не меняет, — быстро ответила Оля, уже начиная оправдываться, хотя её никто пока ни в чём не обвинял. — Я вообще не говорю, что Лена плохая.

Хорошая девочка чуть приподняла брови. В её лице появилось почти искреннее недоумение.

— А я разве говорю, что Лена плохая? — спросила она так невинно, что Оля на секунду растерялась.

Оля посмотрела на неё и поняла, что попалась. Хорошая девочка действительно ничего подобного не говорила. Она только раскладывала перед ней факты, а выводы Оля уже делала сама.

— Нет, — признала она нехотя.

Хорошая девочка удовлетворённо улыбнулась и чуть откинулась назад:

— Ну вот.

Именно это её «ну вот» Оля знала особенно хорошо. Формально разговор как будто закончился, но на самом деле после этих двух слов Оля уже почти согласилась.

В этом, собственно, и заключался талант Хорошей девочки. Она редко обвиняла напрямую и никогда не говорила: «Если ты откажешь, ты эгоистка». Она даже не произносила: «Хорошие люди так не делают». Ей вообще не требовались грубые методы. Она брала несколько совершенно достоверных фактов — Лена подруга, Лена помогала, Лене сейчас нужна помощь, Оля технически может помочь — аккуратно раскладывала их на столе и отходила в сторону. Чувство вины собиралось из них самостоятельно, без дополнительного монтажа.

— Я просто не хочу, — сказала Оля.

Хорошая девочка помолчала. Потом тихо произнесла:

— Ну…

Оля прекрасно знала это «ну». Хорошая девочка умудрялась помещать в две буквы содержание довольно объёмной нравственной лекции. Там одновременно находились «ты же сама понимаешь», «люди тоже для тебя что-то делают», «дружба — это не только когда удобно», «нельзя всё время думать только о себе» и, разумеется, бессмертное «тебе же не сложно».

Последнее было самым неприятным, потому что Оле действительно было не сложно. Она могла завтра встать в девять, принять душ, доехать до Лены, провести несколько часов с детьми и вернуться домой. Ни одно жизненно важное мероприятие не пострадало бы. Оля не лишилась бы работы, здоровья, имущества и, с большой вероятностью, даже интересно провела бы время. Близнецы обычно сначала полчаса выясняли, кто из них сегодня дракон, а потом втягивали взрослого в такую сложную систему правил, что к концу игры любое совещание в клинике начинало казаться отдыхом.

— Вот видишь, — сказала Хорошая девочка.

— Что именно я вижу? — уточнила Оля.

— Ты и сама всё понимаешь, — в свойственной ей манере ответила Хорошая девочка.

И тут к разговору присоединилась Золушка, которая до этого молчала. У Золушки имелось особое чутьё на ситуации, когда одному человеку можно было облегчить жизнь за счёт другого.

— А что там вообще надо делать? — поинтересовалась она.

— Ничего особенного. Просто побыть с детьми пару часов, — пояснила Оля.

Золушка даже оживилась:

— Ну так тем более.

Оля повернулась к ней:

— Почему «тем более»?

— А что тебе, сложно? — с удивлением в голосе и даже некоторой ноткой осуждения уточнила Золушка.

Оля посмотрела на Хорошую девочку. Та очень деликатно отвела глаза. Ситуация складывалась прекрасно: теперь ей даже не требовалось самой произносить главные аргументы. Имелся целый внутренний отдел по работе с населением.

Через три минуты Оля написала Лене:

— Да, конечно. Во сколько приехать?

Лена почти сразу прислала сердечко и написала, что Оля её спасла. Оля ответила таким же сердечком. С внешней стороны всё закончилось превосходно: подруга получила помощь, её дети с удовольствием возьмут в оборот Олю, дружба не пострадала, нравственный порядок мира был восстановлен. Но Оля положила телефон на стол и почти сразу почувствовала раздражение. Причём раздражалась она, что особенно неприятно, на Лену.

Несколько минут назад Лена была прекрасной подругой с чудесными детьми. Теперь выяснилось, что ей непременно понадобилось уезжать именно завтра, именно в Олину свободную субботу и именно тогда, когда Оля впервые за месяц собиралась ничего не делать. Это ощущение было настолько несправедливым, что Оля сама его заметила.

Лена ведь ничего плохого не сделала. Она не давила, не манипулировала и не писала: «Если для тебя, конечно, наша дружба хоть что-нибудь значит». Лена даже не сообщала, что больше обратиться не к кому и не добавляла многозначительного «ну ладно, что-нибудь придумаю». Она вообще заранее не знала, свободна ли Оля.

Лена просто спросила:

— Выручишь?

Всё остальное Оля сделала за неё. Сама провела переговоры от имени общественной морали и всех хороших людей мира. Сама доказала себе, что отказ будет выглядеть некрасиво, сама вынесла решение, и сама же его исполнила.

С Хорошей девочкой вообще случилась одна любопытная вещь: она выросла вместе с нами. Когда-то её обязанности были довольно понятными: поздоровайся, скажи спасибо, не перебивай, поделись, если толкнула другого ребёнка, извинись, не отнимай игрушку. Ещё было завуалированное: не бей мальчика совком по голове только потому, что он без спроса взял твою формочку, даже если с твоей точки зрения обстоятельства полностью оправдывают применение совка.

Ребёнок постепенно обнаруживает довольно неприятную, но необходимую истину: кроме него на свете существуют другие люди. Они тоже чего-то хотят, им бывает больно, обидно и страшно, у них бывают свои планы, и мир совершенно не обязан каждый раз перестраиваться в соответствии с твоими желаниями. С другими приходится разговаривать, договариваться, иногда уступать, иногда ждать и учитывать последствия собственных поступков. И это, конечно, хорошо. Именно здесь появляется способность замечать другого человека, сочувствовать ему, помогать, благодарить, заботиться. Хорошая девочка вообще умеет огромное количество прекрасных вещей, поэтому мне всегда немного жаль её, когда в разговорах о личных границах именно её назначают главным внутренним злодеем. Получается почти карикатура: жила женщина неправильно, всем помогала, обо всех думала, а потом наконец прозрела и решила, что теперь главное — никому ничего не должна. Нет! Проблема несколько сложнее.

Хорошая девочка приходит к нам не с целью испортить жизнь. Наоборот, первоначально у неё очень разумная задача: научить маленького человека жить среди других маленьких, а впоследствии и довольно взрослых людей.

Но однажды ребёнок начинает замечать ещё кое-что. Когда ты удобная, взрослые почему-то чаще довольны. Поделилась — молодец. Помогла — умница. Не спорила — замечательная девочка. Съела то, что дали, хотя не хотелось, — какая воспитанная. Отдала игрушку младшему — вот видишь, какая ты взрослая. Потерпела, уступила, не стала злиться, вошла в положение — похвала приходит быстро и понятно. А когда ребёнок говорит «нет», злится, требует, не хочет делиться, отказывается целовать бабушку, атмосфера иногда меняется.

Редко кто, конечно, сообщает ребёнку напрямую: «Если ты сейчас не отдашь Маше куклу, я буду меньше тебя любить». Взрослые всё-таки обычно действуют тоньше. В их распоряжении имеется богатый набор средств: вздох, выражение лица, пауза, слегка изменившийся тон и несколько проверенных формулировок. Например: «Мы от тебя такого не ожидали». Или: «Ну и пожалуйста». Или настоящая классика семейной дипломатии: «Делай как хочешь!» Формально ребёнку только что вроде бы предоставили полную свободу выбора. Фактически даже пятилетний человек способен понять, что как хочешь лучше не делать.

Так совершенно разумное правило «учитывай интересы других людей» постепенно начинает меняться. Сначала возникает: «Хорошо, когда другие тобой довольны». Потом: «Старайся, чтобы другие тобой были довольны». Ещё немного, и появляется уже знакомое: «Не разочаровывай». А спустя несколько лет правило окончательно усваивается и начинает звучать примерно так: «Если мой выбор кому-то не нравится, возможно, я выбираю неправильно».

А сама девочка тем временем растёт. Ей становится двадцать, потом тридцать пять, сорок два, пятьдесят семь. Она получает образование, зарабатывает деньги, руководит сотрудниками, берёт ипотеку, покупает квартиру, рожает детей, разводится, снова выходит замуж или не выходит, открывает бизнес, сама выбирает врача и может заказать себе в ресторане всё что угодно, не спрашивая разрешения у родителей. Но иногда этой вполне взрослой женщине невероятно трудно написать другой взрослой женщине четыре слова:

— Нет, завтра я не хочу.

Потому что женщина выросла, а правило осталось. Более того, теперь взрослые, которые когда-то помогали этому правилу сформироваться, вообще не нужны. Мама может жить в другом городе, воспитательница детского сада давно на пенсии, а бабушки, которая умела одним взглядом объяснить ребёнку всю степень его неблагодарности, возможно, уже много лет нет рядом. Система тем не менее прекрасно работает автономно. Внутренний цензор давно перешёл на удалёнку.

Вернёмся к Оле. Если убрать всё лишнее и послушать Хорошую девочку внимательно, она ведь не сказала ничего возмутительного. Лена — близкая подруга. Ей действительно нужна помощь. Она не раз выручала Олю раньше, и если Оля согласится, Лене станет заметно легче. Всё это правда, причём такая удобная, аккуратная правда, с которой особенно трудно спорить. Хорошая девочка вообще умела подбирать аргументы так, чтобы они звучали почти безупречно. Она не выдумывала, не преувеличивала и даже не давила. Просто напоминала Оле о вещах, которые та и сама прекрасно знала. Именно поэтому её голос так легко становился убедительным: проблема была не в самих фактах, а в том, что из них очень быстро складывался вывод, которого никто вслух ещё не произнёс. Раз Лена подруга, раз ей трудно, раз она сама когда-то помогала — значит, Оля должна согласиться.

До этого места Хорошая девочка выполняет свою работу безупречно. Она напоминает Оле: кроме тебя существуют другие люди, некоторые из них тебе дороги, у этих людей тоже бывают трудности, и иногда ты действительно можешь сделать их жизнь легче.

Именно за это Хорошую девочку стоит оставить в нашем внутреннем парламенте. Благодаря ей я иногда встаю с дивана и еду помогать подруге. Не потому, что не умею выбирать себя, а потому, что в конкретную минуту сама выбираю дружбу, участие и помощь. Иногда другой человек действительно становится для меня важнее собственного комфорта, и в этом нет ни слабости, ни нарушения границ.

Проблема возникает буквально на полшага позже. Хорошая девочка говорит:

— Лена твоя подруга.

— Да.

— Ей нужна помощь.

— Да.

— Ты можешь помочь.

— Могу.

И вот здесь должен появиться ещё один очень важный вопрос:

— А ты хочешь помочь?

Не обязательно хочется. Ответ вполне может быть: «Нет, я устала». Или: «Да, мне не очень хочется вставать, но Лена для меня сейчас важнее». Или даже: «Не знаю, дай мне пять минут подумать». Однако Хорошая девочка иногда считает этот этап ненужной бюрократией и сразу переходит к следующему пункту:

— Значит, надо.

Вот в эту секунду совет превращается в закон. Слово «надо» вообще чрезвычайно удобное. Оно позволяет пропустить целый кусок размышления. Кто решил, что надо? Почему надо? Что произойдёт, если не сделать? Какие ещё существуют варианты? Ничего этого обсуждать уже не требуется. Надо — и всё.

Если бы внутренние правила формулировались честно и официально, жить с ними было бы значительно проще. Например, Олино правило можно было бы оформить следующим образом:

ЗАКОН № 1

ГРАЖДАНКЕ ОЛЬГЕ ЗАПРЕЩАЕТСЯ РАСПОРЯЖАТЬСЯ СОБСТВЕННОЙ СУББОТОЙ ПО СВОЕМУ УСМОТРЕНИЮ, ЕСЛИ ЕЁ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ МОЖЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНО С БОЛЬШЕЙ ПОЛЬЗОЙ ДРУГИМ ЧЕЛОВЕКОМ.

Вероятно, Оля прочитала бы такой документ и спросила:

— Это ещё с какой стати?

Но внутренние законы устроены хитрее. Они никогда не выглядят как законы. У них нет печати, номера и подписи ответственного должностного лица. Они приходят в совершенно человеческой упаковке:

«Тебе же не сложно».

«Она на тебя рассчитывает».

«Друзья должны помогать друг другу».

«Надо поддерживать близких».

«Нельзя думать только о себе».

Каждая из этих фраз содержит часть правды. Друзья действительно помогают друг другу, близких действительно важно поддерживать, чужие чувства действительно стоит учитывать. Если бы внутренний закон состоял из абсолютной чепухи, мы бы довольно быстро его обнаружили и отменили. Но хороший внутренний закон действует иначе: он берёт разумную мысль и тихо убирает из неё право выбора.

«Мне важны чувства другого человека» превращается в «я не должна его расстраивать».

«Я могу помочь» становится «я обязана помочь».

«Мне дороги эти отношения» — «ради отношений я должна уступить».

«Мне неприятно, что на меня сердятся» — «я должна сделать так, чтобы на меня перестали сердиться».

Разница кажется небольшой. Иногда всего одно слово. Но именно в этом слове и помещается свобода.

Узнать момент, когда внутреннее «надо» уже начало распоряжаться вашей жизнью, иногда можно по довольно простому признаку: вы говорите человеку «да» и почти сразу начинаете на него злиться. Согласились помочь — и теперь раздражает сам факт, что вас попросили. Позвали гостей, хотя вы устали, — и половину вечера вы искренне стараетесь быть хорошей хозяйкой, а вторую половину поглядываете на часы и думаете, почему эти люди вообще не чувствуют, что пора домой. Купили подарок дороже, чем собирались, — и потом невольно замечаете, сколько потратили на вас. Взяли чужую задачу — и злитесь, что никто не оценил самоотверженность. Согласились куда-то поехать — и всю дорогу объясняете себе, сколько всего могли бы сделать вместо этого. Человек, на которого мы сердимся, часто даже не подозревает, какое преступление совершил. Он всего лишь попросил.

Но внутри происходит любопытная бухгалтерия: я не разрешила себе отказать, следовательно, теперь кто-нибудь должен компенсировать мне это согласие. Желательно благодарностью, признанием, ответной услугой или хотя бы правильным количеством восхищения. А если благодарности оказывается недостаточно, появляется знаменитое:

— Ну я же сама согласилась.

Да, сама. Формально Оля совершенно самостоятельно взяла телефон, напечатала «да, конечно» и отправила сообщение. Лена не стояла у неё за спиной с кнутом. Но здесь возникает другой вопрос: если один из возможных ответов заранее объявлен внутри плохим, эгоистичным и морально сомнительным, насколько свободным был выбор между двумя ответами? Если я технически могу сказать «нет», но внутренне считаю, что не имею на это права, существует ли у меня настоящее «нет»? К этому вопросу мы в книге ещё не раз вернёмся.

Теперь представим немного другую субботу. Оля всё-таки собирается с духом и пишет:

— Лен, завтра не смогу.

Она отправляет сообщение и уже чувствует лёгкое напряжение, но держится. Через несколько минут телефон показывает ответ:

— Жаль. Я на тебя рассчитывала.

Всего пять слов. Никаких обвинений и угроз. Лена даже вполне может написать их без всякого скрытого смысла: ей действительно жаль, и она действительно рассчитывала. Но Хорошая девочка уже стоит посреди комнаты с таким видом, словно получила срочное сообщение о чрезвычайном происшествии:

— Я же говорила.

Оля старается не смотреть в её сторону:

— Что ты говорила?

— Она расстроилась, — отвечает Хорошая девочка, делая акцент на чувствах подруги и мысленно выражая ей своё участие.

— Я вижу, — холодно замечает Оля.

— И? — не унимается Хорошая девочка.

— Что «и»? — теперь уже с раздражением спрашивает Оля.

Хорошая девочка даже несколько теряется от необходимости объяснять настолько очевидные вещи:

— Надо что-нибудь сделать.

— Что именно? — интересуется Оля с надеждой, что делать всё-таки ничего не придётся.

— Ну… исправить, — отвечает Хорошая девочка.

— Что исправить? — как будто не понимая, говорит Оля.

Хорошая девочка смотрит на Олю уже почти с испугом:

— Она же расстроилась!

Вот здесь мы подходим к следующей стадии. Пока Хорошая девочка говорит: «Мне неприятно, что близкий человек огорчился из-за моего отказа», — всё в порядке. Это обычная человеческая эмпатия. Можно ещё раз подумать, пересмотреть решение, позвонить, объяснить или ничего не менять. Но иногда внутри звучит уже другое правило: «Если человек недоволен моим решением, я должна сделать так, чтобы он снова был доволен».

И вот это уже не совет. Это право вето. При такой системе любое наше решение можно отменить чужим разочарованием. Я могу отказаться — до тех пор, пока человек не расстроился. Могу назвать свою цену — пока клиент не сказал, что дорого. Могу установить границу — пока другой не сообщил, что раньше со мной было проще. Могу не приехать на семейный праздник — пока мама не вздохнула. Могу выбрать профессию, партнёра, город, платье, способ воспитывать ребёнка и вообще собственную жизнь — но только при условии, что никто из важных людей не выразит неодобрения.

Границы внутреннего закона постепенно расширяются. Сначала нельзя отказать подруге в субботе. Потом оказывается неудобно повышать цену клиенту. Нельзя сказать сотруднику неприятную правду. Неловко попросить мужа взять на себя больше домашних дел. Страшно сообщить родителям о решении, которое им не понравится. А через некоторое время можно обнаружить ещё более странную вещь: собственное желание даже не успевает толком сформироваться. Оно только появляется где-то на горизонте, а Хорошая девочка уже перехватывает его на входе:

— Подожди. А никто не расстроится?

Но во внутреннем парламенте помимо Хорошей девочки есть и другие депутатки. И обычно, когда Хорошая девочка становится очень навязчивой, просыпается Бунтарь. До этого она сидела в первом ряду, слушала разговор с растущим раздражением, а теперь вскакивает и начинает аплодировать:

— Вот! — кричит она. — Именно! Хватит быть удобной! Теперь вообще никому ничего! Пусть сами разбираются!

Пожалуйста, не выдавайте Бунтарю мандат! Мы всё-таки затеяли эту книгу не ради государственного переворота внутри одной головы. Если Хорошая девочка слишком долго управляла государством единолично, это ещё не означает, что надо срочно передать всю власть Плохой девочке. Нам вообще не нужна Плохая девочка. Нам нужна взрослая женщина, у которой Хорошая девочка наконец занимает своё законное место — не президента, не судьи и не верховного главнокомандующего, а советницы.

Пусть она говорит:

— Лена твоя подруга.

— Да.

— Ей нужна помощь.

— Да.

— Ты можешь помочь.

— Могу.

— Она тебе раньше тоже помогала.

— Правда.

— Ну и?

И вот после этого «ну и?» впервые возникает небольшая пауза. Не автоматическое «конечно», не демонстративное «нет, потому что с сегодняшнего дня я выбираю только себя». А несколько секунд, в которых можно спросить: «Чего хочу я и что я выбираю?» Оля может посмотреть на свою свободную субботу и решить: «Да, я ужасно хотела провести этот день дома. Я устала. Мне действительно нужен отдых. Но Лене сейчас очень нужна помощь, она мне близка, и сегодня для меня важнее поддержать её. Я поеду». И это будет Олин выбор.

Она может посмотреть на ту же самую субботу и решить иначе: «Нет. Последний месяц я работала почти без выходных, и мне очень нужен этот день. Лена мне дорога, но сегодня я останусь дома». И это тоже будет её выбор.

Внешне в первом случае ничего не изменится. Оля всё равно встанет утром, поедет к Лене, будет строить с близнецами крепость из диванных подушек и дважды объяснять, почему шоколад не является полноценным обедом. Но внутри изменится одна маленькая вещь. Она знала, что могла отказаться, и всё равно сказала «да». Именно в этом месте, как мне кажется, и начинается внутренняя свобода. Не тогда, когда человек начинает всегда выбирать себя вместо других. Такая формула вообще довольно быстро превращается в новый закон. Свобода появляется тогда, когда среди людей, чьи интересы мы привыкли учитывать, наконец возникает ещё один человек. Я сама.

Поэтому новое правило Хорошей девочки не звучит: «Мне всё равно, что думают окружающие». Оно скорее звучит так: «Мне можно помогать другим, потому что я хочу им помочь. Это мой выбор!» И одновременно: «Мне можно отказаться, даже если мой отказ кого-то разочарует». Хорошая девочка с этим, вероятно, будет спорить. Ничего страшного. У неё всего лишь совещательный голос.

ПРАКТИКА «ПОЙМАЙ СВОЁ “КОНЕЧНО”»

На этой неделе предлагаю обойтись без революции. Не надо увольняться, разводиться, срочно пересматривать все отношения или собирать семью за воскресным обедом, чтобы торжественно сообщить, что отныне вы выбираете себя, поэтому тарелку пусть моет тот, кому больше мешает грязная посуда. Для начала достаточно заметить одно автоматическое «да».

В течение недели обращайте внимание на моменты, когда кто-то спрашивает: «Заедешь?», «Посмотришь?», «Сделаешь?», «Позвонишь?», «Подождёшь?», «Возьмёшь это на себя?», а у вас «конечно» или «да» появляется раньше, чем вы успели понять, хочется ли соглашаться. Попробуйте в этот момент сделать небольшую паузу. Не для того, чтобы непременно отказать. Нам вообще не нужно увеличивать количество «нет» ради статистики. Задача гораздо проще: дать решению несколько секунд, чтобы оно успело стать вашим.

Спросите себя:

Я действительно хочу сказать «да»?

Что неприятного, по моему внутреннему прогнозу, произойдёт, если я скажу «нет»?

Что, как мне кажется, человек подумает обо мне после отказа?

И что выберу я, если заранее разрешу себе оба варианта — и «да», и «нет»?

После этого можно соглашаться. Можно отказывать. Можно сказать: «Мне нужно подумать» или «Я отвечу чуть позже». Это тоже, между прочим, полноценный ответ, хотя внутренний парламент иногда относится к нему с подозрением.

Задача этой недели — замечать ситуации, в которых «да» появилось раньше, чем вы успели понять, чего хотите на самом деле. Особенно обратите внимание на то, что происходило после: не возникало ли раздражения, усталости, обиды, желания отменить договорённость или мысли «зачем я вообще согласилась?». Если вспомнится такая ситуация, не нужно ругать себя за принятое решение.