Рисуй, Громов

Алиса вскинула руки и ответно вцепилась в запястье брюнетки. Вспотевшие пальцы сдавили руку той, в попытке разжать захват. Она дернула Катю на себя, вложив в это все усилия, но задира лишь стиснула зубы.

— Ш-ш-ш... — Алиса зашипела, когда корни волос натянулись до предела.

Она не стала кричать. Не стала молить. Смотрела на Катю исподлобья, задыхаясь от близости едких духов. Она молчала, потому что понимала, что любое слово станет новой порцией корма для стаи лисиц. Алисины пальцы впились в кожу Кати так, что на ней проступили пятна. Но как бы девушка не старалась, оторвать от себя руку не получалось — Катя победно скалилась.

Екатерина пульнула стрелу в губы Алисы, и ее усмешка преобразилось в более гнилую.

— И раз уж ты решила, что можешь прыгать вокруг Марка... Посмотри на себя. Ты хоть понимаешь, каково это — когда такой парень, как он, прикасается к тебе? Ты же бревно. В тебе сексуальности меньше, чем в этой толстухе.

Когда Катя швырнула оскорбление в адрес своей же соратницы, по рядам пробежал неприятный разряд. Девушка, которую она назвала толстухой, на секунду пошатнулась. Её лицо пошло раскраснелось, а кулаки сжались так, что затрещали суставы. Она была готова сорваться, но мерзкое Катино «Стой на месте» — подействовало как удар хлыстом.

Катя и не обернулась. Она соизволила слегка повернуть голову, и в коротком, презрительном взгляде показалось то, что заставило всех замолчать. Девочки переглянулись. В глазах вспыхнуло глухое раздражение — Катя перешла черту, ударив по своим. Тихий ропот недовольства прошелестел по углам, как змеиное шипение. Они не были друзьями, они были компанией, и одна из них стала кусать своих. Кто-то из девчонок демонстративно отступил на полшага, кто-то отвернул голову, обещая себе припомнить Кате выходку.

Но Кате было плевать. Она уже вернулась к своей главной цели.

— Понимаешь, Громов привык к огню, к тем, кто знает, как доставить удовольствие одним взглядом, а не к зашуганным серым мышам, которые краснеют от случайного толчка. Ты даже не знаешь, что с ним делать, если он вдруг повернется к тебе не для того, чтобы отобрать тетрадь.

К горлу Алисы подкатила тошнота. Она ничего не чувствовала к Громову, кроме раздражения, и намеки на близость казались ей верхом абсурда.

— Ты закончила? — тихо спросила она.

— О, нет. Девочки, по-моему, Алиса всё еще слишком много о себе думает.

Катя наклонилась к уху.

— Ты хоть понимаешь, на чью территорию залезла? Громов — мой. Был им полтора года, и, поверь, я знаю каждую трещинку в его характере, каждый изгиб его тела. Именно я одна из всех присутствующих видела его татуировку на боку. Я знаю, какой он, когда сбрасывает свое достоинство. И смотреть на то, как ты — этакая невинная овечка — умудряешься мозолить ему глаза, для меня невыносимо!

Она отпустила волосы Алисы через рывок вниз, что та почти упала на пол.

— Меня бесит не то, что ты особенная, — Катя брезгливо дернула плечом, — а то, что ты, будучи пустым местом, каким-то образом заставляешь его оборачиваться. Громов не должен тратить на тебя даже секунды своего времени. И я готова буду вырезать тебя из его жизни.

Она отвернулась, давая возможность отыграться оставшимся.

В ту же секунду одна из девчонок, стоящая справа, преградила путь к выходу, толкнув Алису. Та ударилась спиной о плитку стены, но тут же отлепилась от нее.

— Ну что? Поговорим о плате за лишние слова?

— Да, конечно, — согласилась Алиса. — Но для начала, Катя, могу ли я подойти к тебе и сказать одну вещь?

Брюнетка, уже направившаяся к выходу с видом победительницы, обернулась. А Ева, вновь вставшая у двери, перестала рассматривать ногти.

Кроссовки Алисы противно чмокали по полу, но она шла уверенно, сокращая дистанцию, которую Катя считала своей безопасной зоной величия. Остановившись в полушаге, посмотрела той прямо в глаза. Катя открыла рот, готовая выплеснуть очередную гадость, но не успела.

Хлесткий, звонкий звук удара разрезал тишину туалета.

Алиса вложила в пощечину все: испорченные рисунки, страх перед Сеней, унижение от видео и ту мерзость, которую Катя только что вылила на нее своими рассказами. Ладонь Алисы обожгло, а голова задиры дернулась в сторону.

Катя застыла, прижав руку к вспыхнувшей щеке. Ее очи округлились, в них плескался первобытный шок. Свита онемела — никто не посмел даже вздохнуть. Ева оттолкнулась от стены.

— Это за мой нечистый рот.

— Ты... ты... Тварь! — зашлась в истерике Катя.

Она бросилась на Алису, потеряв всякий лоск и ту самую сексуальность, о которой твердила минуту назад. Екатерина — разъяренная фурия, что вцепилась в одежду второй. Она пытаясь достать ногтями до лица.

Обе девушки повалились на пол, сбивая по пути компанию. Девочки заверещали, кто-то пытался их разнять, кто-то, наоборот, подталкивал Катю. В помещении поднялся невообразимый хаос из криков и ударов о пол.

Алиса отбивалась неумело. Проступил вкус крови на губе. Но внутри горело торжество: она сорвала с Кати маску.

Дверь туалета открыла.

— Прекратить! Немедленно! — голос директора школы, Бориса Сергеевича, перекрыл даже визг Кати.

Все замерли в тех позах, в которых их застала катастрофа. Алиса лежала на полу, прижатая Катей, одежда обеих в грязных разводах. Директор стоял в дверях, а за его спиной маячила фигура и охранника.

— Соколова, Златоусова, в мой кабинет. Живо! — прорычал он. — Остальные — вон отсюда! Чтобы через секунду я вас здесь не видел! — рявкнул Борис Сергеевич, отступая на шаг, дав дорогу бегству.

Задир не пришлось просить дважды. Девицы, еще мгновение назад азартно подначивавшие драку, теперь испуганными крысами метнулись к выходу, стараясь не смотреть в сторону мужчин. Даже Ева, сохранившая на лице остатки безразличия, проскользнула мимо, задержав взгляд на Алисе. Молча кивнула ей, поджав губы. Только что это значило?

Катя, поняв, что пора выбираться обманом, всхлипывая и размазывая тушь по лицу, наигранно еле поднялась, поправляя растерзанную кофточку. Она не глядя, бросилась вслед за директором, понизив нос.

Алиса осталась на мокром полу. В ушах все стоял звон, а губа пульсировала тупой болью. Она села, и разлитая вода на полу, пропитывала форму. Перевела голубые глаза на то, что осталось от ее жизни. Папка лежала в стороне, смятая и вывернутая.

Поднявшись, схватила месиво в руки. В зеркале промелькнуло отражение: дикое, с горящими глазами и пятном крови на подбородке.

Послушно вышла из туалета. Коридор показался бесконечным туннелем. Впереди, в нескольких метрах, чеканил шаг директор, а за ним, опустив голову, шла Катя, чуть ли не рыдая в рукава. Алиса пристроилась следом, глядя в затылок мучительнице.

Она знала, что в кабинете будет разведена целая сцена с обвинениями. Но пощечина, все еще горевшая на ладони, стоила каждого слова, которое ей предстояло выслушать. Значит и первый поход к директору будет выстоян стойко.

Дубовая дверца кабинета закрылась за ними с окончательным стуком. Охранник, коротко кивнув Борису Сергеевичу, развернулся и зашагал обратно к посту. Оставил девочек один на один с правосудием.

В кабинете повисла молчанка, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Кати. Директор прошел к массивному столу, но не сел. Он встал у окна, заложив руки за спину, и его сгорбленный силуэт на фоне серого неба выглядел пугающе монументальным.

— Садитесь, — коротко бросил он, не оборачиваясь.

Катя тут же рухнула на стул, картинно закрыв лицо руками. Ее плечи мелко задрожали, а из-под ладоней донеслось жалобное: "Она... она сумасшедшая... посмотрите, что она сделала...".

Алиса села на соседний стул, стараясь не соприкасаться с Катей даже краем одежды. Поставила папку себе на колени, позволяя влаге просачивается сквозь юбку. На губе образовалась тугая корка, а скула невыносимо заныла. Алисины глаза устремлены в одну точку на полированной столешнице. Вот, что вчера чувствовал Марк...

Борис Сергеевич наконец обернулся. Его лицо осунулось. Он долго рассматривал их: одну — в растерзанной кофте и с потекшей тушью, другую — с окровавленным лицом и разбитыми в хлам мечтами в руках.

— Поверить не могу, — директор покачал головой, в упор разглядывая Алису. — Соколова, ты же у нас тише воды, ниже травы. Отличница, гордость параллели, за все годы ни одного замечания, ни единого повода вызвать родителей. И тут ты нахально позволяешь себе такое... Рукоприкладство? Прямо в стенах школы?

Он перевел взор на Катю, которая при этих словах согласно и жалобно закивала, потирая раскрасневшуюся руку.

— И ты, Златоусова, — директор поморщился, — тоже хороша. От тебя вестей всегда в избытке, и все не к добру. Но сегодня вы обе перешли черту. Соколова, от тебя я ждал чего угодно: что ты завалишь олимпиаду, что забудешь форму, но не того, что ты превратишься в уличную бойцовскую девчонку. Это нахальство, Алиса. Понимаешь? Чистой воды нахальство — думать, что твои оценки дают тебе право вершить самосуд.

Директор видел в ней только отличницу, лишенную права на зубы.

— Значит так, — Борис Сергеевич выпрямился. — Златоусова, за провокацию и срыв урока получишь выговор в личное дело. А ты, Соколова... Раз уж решила, что ты у нас теперь «активная», будешь отрабатывать. Исключать тебя сейчас — значит поднять шум, который мне не нужен. Но и спустить это с рук я не могу. Две недели после уроков будете драить актовый зал и помогать Денису с реквизитом. Обе.

Катя возмущенно вскинулась, забыв про амплуа жертвы:

— Вместе с ней?! Борис Сергеевич, это несправедливо!

— Справедливость, Катя, закончилась в тот момент, когда вы заперлись в туалете, — отрезал он. — А теперь идите домой. Обе. Чтобы я вас до завтрашней отработки не видел.

Алиса встала первой. Она не смотрела ни на директора, ни на Катю. Развернулась и вышла, пока по щеке ползла капля грязной воды с промокшей челки. Ушла с мыслью о том, что ей не хотелось идти домой в таком виде — мокрой, с разбитой губой и ощущением ненависти на коже. Но правила требовали закрыть учебный день.

Она побрела обратно к стадиону. Когда вышла на крыльцо, прохладный воздух хлестнул по лицу, заставляя саднить рану на губе. На поле ребята передавали друг другу эстафеты, ребячась и смеясь.

Алиса подошла к, что-то отмечающему в журнале, физруку.

— Геннадий Викторович, — негромко позвала она.

Учитель оторвался от записей, мазнул взглядом по её внешнему виду, задержался на пятне крови и нахмурился, но, видимо, уже получив какой-то сигнал от директора, лишь тяжело вздохнул.

— Директор велел отпустить тебя домой. Иди. Тебе оценку я все равно поставил.

Алиса кивнула, собираясь развернуться, как вдруг из строя выбежал Арсений. Он выглядел встревоженным: футболка прилипла к телу от пота, а взгляд метался по лицу, выхватывая следы потасовки.

— Алис! Что случилось? Тебя пол-урока не было. Откуда кровь? Тебя тебя исключили?

Он потянулся было к ее плечу, но та пошатнулась, замотав головой.

— Всё нормально. Ничего не меняется. Катя.

Он повернулся к школе.

— Опять она

— Я справлюсь. Увидимся завтра.

Алиса побрела к выходу со стадиона, удерживая на себе десятки взглядов. Но среди всех этих глаз она искала лишь одни.

Именно в этот момент, со стороны раздевалок, послышался звук. Алиса не успела обернуться, когда мощный толчок в плечо заставил пошатнуться. Она едва не выронила папку, вцепившись в нее до боли в ногтях.

Мимо нее, не оборачиваясь, пролетел Марк.

Алиса остановилась, проводя его взглядом. Ее внимание невольно зацепилось за новый образ парня— сегодня он выглядел гораздо массивнее, опаснее.

На нём была объемная черная куртка-бомбер из плотной, будто слегка затертой ткани, которая делала его плечи неестественно широкими. Из-под расстегнутого воротника куртки выглядывал капюшон серого худи, наброшенный на голову. Ноги скрывали широкие, свободные джинсы темно-серого, графитового цвета. Тяжелая ткань собиралась в складки у щиколоток, а на поясе болтался какой-то массивный брелок, мерно постукивающий при каждом его резком шаге. Весь его вид — этот многослойный черный оверсайз — буквально кричал о том, что Громов окончательно отгородился от школьного мира, превратившись в угрюмую тень, которой нет дела до чужих драм.

Выйдя следом на улицу, потирая ушибленное плечо, она поняла, что осталась незамеченной. В голове всплыла фраза классной руководительницы, брошенная на прошлой неделе: "Громов, если завалишь русский — к экзаменам не допущу".

Она вспомнила, что Марк уже месяц ходит на дополнительные консультации вместо некоторых уроков. Сидит в кабинете литературы, сжимая ручку так, будто это оружие, и потеет над сочинениями, пытаясь вытянуть себя из зоны риска. Вот почему его не было. Пока она тонула в унижениях в туалете, он сражался за право остаться в школе.

Алиса шагала к воротам. Усталость накатила свинцовой волной, но необъяснимый импульс заставил прибавить шаг. Она сконцентрировалась на спине парня, когда он находился уже у самого выхода с территории.

— Марк! — окликнула девушка.

Громов не обернулся. Стоял у ворот, глядя на дорогу.

Алиса видела, как он с остервенением выплюнул слюну на серый асфальт — жест, полный скрытого напряжения. В этот момент к обочине, визгнув тормозами, притерлась крепкая машина с затонированными стеклами.

Алиса открыла рот, чтобы позвать его еще раз, но голос застрял в горле. Марк, не оглядываясь, дернул ручку двери и нырнул в салон автомобиля. Машина сорвалась с места, обдав девушку облаком выхлопного газа...

Алиса держала путь к остановке, стараясь не задевать прохожих. Удивительно, но всего в паре кварталов от их школы жизнь била ключом. Она вышла на одну из самых оживленных улиц района — здесь всегда было шумно, пахло свежемолотым кофе, по главной дороге выстраивались пробки, а витрины магазинов соревновались в яркости неоновых вывесок.

Но она обратила внимание на цветочное безумие посреди улицы. Крошечный цветочный магазинчик буквально утопал в зелени: огромные кадки с пальмами, ведра с ярко-алыми розами и целые каскады петуний выплескивались из дверей прямо на тротуар. Это было самое яркое пятно на всей улице, но Алису привлекло не это.

Магазинчик был соединен с нулевым этажом здания, и прямо под цветочными стеллажами располагался глубокий подвал с низкими коваными решетками. Алиса никогда не замечала это места, но сейчас, остановившись рассмотреть за стеклом причудливые гортензии, она почувствовала странный диссонанс. Наверху — благоухающий рай и яркие лепестки, а внизу, под ногами — мрак и ступени, уходящие куда-то в темноту.

Проспект прорезал гул приближающегося автобуса. Огромная синяя машина уже выруливала к остановке, распугивая голубей.

— Только не это! — выдохнула Алиса, лавируя между нарядными прохожими.

Она бежала, пока ветер бил в лицо. Уже запрыгивая на подножку и едва не застряв в дверях, Алиса инстинктивно обернулась.

Там, у самого входа в яркий цветочный рай, припарковалась та самая машина. Она смотрелась на праздничной улице как черная клякса. Та самая тачка, в которую нырнул Марк.

Алиса вглядывалась в номера, ухватываясь за поручень. Времени не было — автобус с шипением закрыл двери и дернулся с места. Пройдя вглубь салона, прижалась лбом к стеклу. Яркие цветы, черная машина и мрачный вход в подвал быстро превратились в размытое пятно, оставляя в голове один вопрос: "Он где-то здесь?".

۝ Глава 3. Ниже уровня неба

Алиса стояла перед металлической дверью, пройдя за решетку. Это, наверное, странно, но под подошвами кед уловимо вибрировал бетон, как при землятресении. То, куда она прибежала впопыхах, — трудно назвать приличным местом. Подвал не был частью цветочного магазина — он располагался глубоко под ним, как темное, забытое отражение верхнего мира.

Она скромно заглянула внутрь с самого порога, и контраст поразил ее. Если наверху, за витринами, царил аромат свежесрезанных стеблей и влажной землей, то здесь, внизу, воздух был густым и тяжелым, как в бане. Он пах растворителями, старой кожей и каким-то металлом. Свет не падал из окон — его давали голые лампы, свисающие на длинных проводах, и их тусклое, желтоватое сияние выхватывало из темноты хаос, который Алиса назвала бы идеальным для вдохновения написания картин.

Стены покрашены нелепо, но было видно, что они живут. Огромные, агрессивные шрифты переплетались с детальными эскизами, создавая на бетоне наслоения смыслов, которые она пыталась поймать в своих скетчах, сидя над ними часами. Здесь «грязный стиль» не был ошибкой — он был законом.

В глубине помещения, в кругу мягкого света от настольной лампы, заваленной тюбиками и чертежами, Алиса увидела спину Марка. Девушка, казалось, задержала дыхание, глядя в его широкую спину. В полумраке, окутанном туманом от краски и тяжелыми басами, он выглядел не как живой человек, а как центральная фигура ее самого сокровенного холста.

Он идеально вписывался в ту темную, «грязную» атмосферу, которую Алиса так тщательно прятала от преподавателей художки. В школе искусств ее вечно одергивали: "Соколова, штрих мягче! Следуй академическим канонам, иначе зачет не получишь!". Учителя требовали от нее правильных теней и скучных натюрмортов, но Алиса, как только за ней закрывалась дверь школы, бежала на улицу. Она искала надломы на штукатурке, ржавые решетки, заброшенные гаражи и тени, которые падали на асфальт так небрежно, будто их разрезали ножом.

Многие не уважали ее вкус, считая его депрессивным и неправильным для такой хрупкой девочки. Но как бы она ни пыталась побороть себя, рука сама тянулась к угольному карандашу, чтобы запечатлеть что-то живое, честное и грубое. Алиса обожала этот стиль, хотя сама, со своими голубыми глазами и тонкими запястьями, казалась полной его противоположностью. Но именно в этом противоречии она черпала истинное вдохновение.

И глядя на Марка в обтягивающей майке, подпирающего щеку с кучей распечатанных листов с зданиями, Алиса вдруг ясно осознала: она нашла своего идеального натурщика. Его фигура, ломаная линия плеч, обычно низко натянутый капюшон и общее ощущение скрытой угрозы — это было именно то, что она пыталась выразить во всех набросках.

Он — часть подвального рельефа.

Влад, открывший дверь, прервал созерцание Алисы.

— Влад?.. — вырвалось у нее, прежде чем она успела прикусить язык. Ее голос прозвучал тонко в пространстве, наполненном гулом низких басов, но она держалась, чтоб не задрожать.

Тут же из теней, как по сигналу, выныривали и остальные.

— Опа-на, — протянул Влад, и на его губах заиграла школьная ухмылка, которая здесь казалась в разы опаснее. — Смотрите, пацаны, к нам сама святая девочка заглянула. Дорогой не ошиблась?

Навстречу Алисе из густой тени, пропахшей табаком, выступили двое. Тот, что шел первым, заставил девушку невольно сглотнуть — она узнала его. Лысый, жилистый парень с лицом настоящего извращенца, превосходящего Влада в тысячу раз. Дать бы ему кепку, одеть в спортивный костюм и траву в рот запихнуть, — настоящий хулиган, живущий по понятиям. Это был тот самый преследователь с заброшки, которому она в панике заехала по лицу. Теперь он стоял перед ней в одних спортивных шортах, а все его тело — от мощной шеи до самых кончиков рук — покрыто вязью татуировок. Чернильные узоры переплетались в готические изображения черепов, создавая иллюзию второй кожи: только лицо оставалось чистым.

Второй парень был повыше, сутулый, с беспорядочно торчащими каштановыми волосами. Он прятал руки в карманах безразмерного худи, а взгляд из-под густой челки был маслянистым и внимательным. Стоял, да самодовольно постукивал по бедру.

Но Алису больше всего притягивала девушка на верстаке. Она выглядела как персонаж из мрачных комиксов. Кроткие волосы по плечи цвета пепельного блонда были заплетены в тугой хвост, открывая вид на целые россыпи серебра: куча пирсинга украшала хрящи ушей, небольшое кольцо поблескивало в крыле носа, а нижняя губа проколота в двух местах змейками. Кожаная жилетка на голое тело и широкие штаны-карго. Она стряхнула пепел с сигареты, и Алиса заметила, что между ее пальцев виднелись крошечные вытатуированные символы.

— Это еще что за чудо в перьях? — голос девушки прозвучал низко, с хрипотцой. Она окинула Алису взглядом, от которого становилось не по себе. — Влад, ты теперь с Никитой чистых сюда приводите для массовки?

Лысый ступил поближе, и свет тусклой лампы бликом отразился на его татуированном плече.

— О-о-о, — пробасил он, прищуриваясь. — Да это же та самая боксерша. Помнишь меня, малявка? У меня щечка до сих пор ноет.

Он потянулся к Алисе, желая то ли напугать, то ли проверить на прочность, но Влад приостановил, сказав, мол, что еще успеет познакомиться поближе.

— Так, чего пришла-то? — Влад подмигнул ей с насмешливыми искорками в глазах. Он лицезрел, как нелепо Алиса смотрится в их пропитанном бунтом подземелье.

Она поджала губы, вспоминая те слова, что так долго репетировала по пути. Пакет в руках тяжелее тонны. Алиса была здесь не по своей воле. Час назад дедушка, закончив разговор по телефону, подозвал ее к себе.

— Алис, звонил Громов. Голос у парня совсем никудышный, глухой какой-то. Говорит, дел невпроворот, прийти не сможет дня три, а то и больше. А раны-то у него свежие, им уход нужен, загноятся ведь в этих его подвалах...

Пахом не мог оставить Марка без внимания. Для деда он был не проблемным подростком, а кем-то вроде заблудшего внука, которому не хватало элементарной заботы. Он всучил Алисе пакет с перевязочными материалами, мазью от воспалений и парой пузырьков антисептика.

— Сгоняй, внучка, — попросил он так, что отказать было невозможно. — Ты молодая, ноги быстрые. Передай ему, пусть мажет, не ленится..

И вот теперь она стояла здесь, под прицелом глаз парней и пирсингованной девицы.

— Д-дедушка... — голос Алисы дрогнул на первом слоге, утопая в низких вибрациях подвальной музыки.

Марк, сидевший на ободранном диване, расширил глаза. Он был поглощен перебором каких-то бумаг, но тонкий, испуганный звук заставил его вскинуть голову. Когда он увидел Алису, стоящую в кольце компании, его лицо потемнело.

— Ты что здесь забыла? — бросил он, и Никита невольно отступили на шаг, глядя на Влада, что кивал им, якобы дразня.

Марк все откинул. Еще оттуда, из полумрака, он впился взглядом в лицо. Даже при тусклом свете ламп он разглядел то, что пропустили остальные: припухшую, разбитую губу, покрасневшие глаза и то, как она сминала ручки пакета, пытаясь защититься. Его гнев из-за женского визита в один миг смешался с чем-то более язвительным.

— Глянь, какую посылку тебе прислали! — кивнул в сторону Алисы, Влад, пытаясь разрядить обстановку.

Никита, потеряв отчет, выхватил из рук девушки пакет, заглядывая внутрь:

— Тут мази, бинтики... Может, она тебе еще и колыбельную споет?

Марк проигнорировал шутку. Он подошел к однокласснице вплотную. Не говоря ни слова, — перехватил за локоть.

— Марк, все хорошо? — крикнула вслед блондинка с верстака. — Куда ты ее потащил?

Громов не обернулся. Вволок Алису в небольшую, заваленную хламом подсобку в конце коридора. Запихнув ее внутрь, захлопнул дверь, отсекая шум подвала. Щелкнул хилым замком.

Алиса охнула, когда он внезапным, но не грубым движением подтолкнул ее к высокому стеллажу, заставленному банками с краской. Она уперлась спиной в полки, а Марк навис сверху, упираясь руками в стеллаж по обе стороны от ее головы, фактически запирая в ловушку.

В тесном пространстве, где пахло химикатами, его дыхание было обжигающим.

— Видимо, я тогда не успел сказать: то, что ты мне помогла, — не значит, что мы друзья, — прошипел он, и его глаза, оказавшиеся совсем близко, загорелись пугающим огнем. — Ты точно преследуешь меня.

Алиса хотела возразить, напомнить про дедушку и лекарства, но слова застряли в горле. Марк замолчал, и его глаза, до этого метавшие молнии, опустились ниже. Он пристально изучал ее черты в свете единственной лампочки.

— Где лицо так разукрасила?