Исекай

Навстречу им уже шла небольшая делегация: двое в белых плащах с золотыми нашивками церкви и один в красном — вероятно, местный надзиратель за гостями. Лица у всех были строгие, холодные, будто они уже заранее чем-то недовольны. Впрочем, Хорон и в лучшие дни был не местом, а диагнозом. Рэн потёр онемевшее бедро, когда Бескостный подошёл ближе и жестами показал: я остаюсь здесь. Рэн нахмурился.

— Ты уверен? — спросил он вслух, чуть приглушённым голосом, потому что делегация смотрела так, будто любое лишнее слово — грех.

Бескостный ничего не ответил. Его лицо, как всегда, было спокойным, почти пустым — будто кожа натянута на туман. Он прошёл мимо Рэна, будто тот больше не был частью маршрута, подошёл к птицам, что-то коротко им показал руками. Одна из них наклонила голову, будто поняла. Бескостный подобрал с земли какую-то грязную, серую тряпку — то ли покрывало, то ли кусок старой попоны — накинул её на плечи, свернулся прямо между птицами и улёгся, прислонившись спиной к их тёплым бокам. Он устроился так естественно, словно и родился под крылом пернатой твари. Рэн только пожал плечами.

Рэн ещё не успел понять, чего ему больше хочется — поспать, попить или просто сдохнуть, — но делегация уже приблизилась настолько, что пришлось изображать из себя бодрого и вежливого. Белые плащи церкви сверкали на солнце так, будто их натирали серебром каждое утро. Мужики под ними — сухие, строгие, одинаковые, как будто их всех вырастили в одном инкубаторе для зануд. Красный плащ шёл впереди, и было непонятно, что сильнее тянет его физиономию вниз — высокие полномочия или хронический запор.

— Я так понимаю, вы путники из королевства Валэнтара? — спросил тот в красном.

Интонация была такая, будто Рэн ему лично должен денег.

— Вроде того, — буркнул Рэн, делая вид, что не замечает дрожащую после посадки ногу.

Красный смерил его взглядом, затем почему-то уставился на Бескостного — тот уже провалился в сон, как мешок с костями, свернувшись между птицами, будто всегда только так и спал. Церковникам это не понравилось: брови у них дёрнулись, губы сжались.

— Хорошо, — наконец произнёс красный плащ. — Столица готова принять вас. Следуйте за нами.

Он развернулся, не удостоив их даже намёком на уважение. Церковники повернулись синхронно, как будто у них один позвоночник на троих. Рэн ещё раз глянул на Бескостного — тот даже ухом не повёл. Ну и хрен с ним. Птицы рядом тоже притихли, будто он действовал на них как валерьянка.

— Ладно, идём, — сказал Рэн.

Столица Хорона — Брилстаг — открывалась медленно, будто лениво раздвигала занавес. Они вошли в город неторопливой процессией: человек в красном — архижрец — шёл впереди, неся себя так, словно ему принадлежал каждый камень под ногами. Рэн и Матис держались чуть сзади, а замыкали их два послушника в белом — молчаливые, как статуи, с одинаково пустыми взглядами.

Рэн вертел головой. Столица оказалась не такой, какой он её представлял. Вместо убогих фанатиков и костров — трёхэтажные многоквартирные дома, ровные, аккуратные. На первых этажах — лавки: кузнецы, пахнущие железом; булочные с горячим хлебом, от которого аж живот сводит; мастерские, где на витринах стояли выточенные светильники из кости. И, конечно же, храмы — но не давящие величием, а спокойные, почти домашние.

На дворах стояли водяные колонки — железные, с ручным рычагом. Женщина среднего возраста, крепкая, с пучком волос на затылке, качала воду в медный таз, а рядом пацан вечно хихикал, ловя брызги. В домах была канализация. Рэн пригляделся к статуям вдоль улиц. Это были не те пафосные идолы, что любят лепить короли и епископы, а небольшие скульптуры — облики богов, без позолоты и мраморных вставок. Но в линиях пальцев, в складках одежды, в выражениях лиц было столько тонкости, что становилось ясно: мастера убивали на это недели, а то и месяцы. Каждый бог выглядел будто живой. Районы делились по богам — где-то преобладали оттенки лазури, где-то охры, где-то серо-зелёные тона. Цвета задавали настроение, но не давили, скорее направляли.

Люди ходили свободно: ухоженные, чистые. Разговоры — весёлые. Дети носились между домами. Одежда у горожан была аккуратная, добротная, из плотной ткани. Чуть жарковата, но Рэн видел — местные привыкли. Архижрец заметил, как Рэн жадно разглядывает улицы, и хмыкнул:

— Вы не это думали увидеть, да? — в его голосе была усталая, почти добрая ухмылка. Не издёвка, а скорее «я это слышал раз сто».

— Ну… не… — Рэн почесал щёку. — Я не знаю, что думал увидеть.

— Так все отвечают, — архижрец лишь усмехнулся краем рта и пошёл дальше.

Они шли ещё минуту, когда воздух вдруг переменился — будто кто-то под нос сунул ведро с гнилью. Матис нахмурился, Рэн прикрыл нос. Смрад бил в голову. Улица вывела их на аллею и она была совсем другой. Как будто город показал им другую сторону лица — не добрую, не злую, а честную.

Вдоль аллеи стояли голые люди. Полностью. Каждый — на деревянном подиуме, руки подняты вверх и прибиты к столбам позади. Гвозди были разные: у кого один в ладони, у кого четыре — старые раны окружены засохшей кровью. Люди были в грязи, слипшейся на коже, истощённые до синеватых рёбер. Под ногами — кучи фекалий, которые никто не убирал. Они стояли с разным выражением лиц. У одних — заторможенная обречённость. У других — истеричный страх. Третьи выглядели почти примирившимися. Состояние зависело от того, сколько времени они уже здесь висели. По некоторым было видно — пару часов. По другим — сутки. И были такие, что, похоже, стояли уже второй или третий день. Вдоль аллеи стояли родственники. Мужчина держал за руку женщину, оба бормотали молитву и плакали. Девочка лет восьми тихо всхлипывала, глядя на прибитого к столбу дядю. Другие наоборот — сидели спокойно, читали вслух священные тексты, словно это какой-то ритуал очищения. Архижрец даже не замедлил шаг.

— Аллея искупления, — произнёс архижрец тем же тоном, каким обычно говорят: «вот там — пирожки с мясом». — Здесь оказываются те, кто нарушил кодекс.

Рэн краем глаза заметил, что архижрец сжимает в руке что-то маленькое. Дощечки — около пяти на пять сантиметров, светлое дерево, гладкое, как будто их холили каждый день. Десять штук, продетых в металлическое кольцо. Архижрец перебирал их большим пальцем, и на каждой стороне мелькали чёткие, выведенные ровным каллиграфическим почерком буквы. На одной стороне — имя бога. На другой — короткая молитва. Архижрец проводил пальцем по имени, затем по молитве, и только после этого отпускал дощечку. Она перекатывалась по кольцу, и со звонким щелчком ударялась об остальные. Ритм был размеренный, почти медитативный. Рэн вдруг понял: архижрец всё это время шепчет. Молитвы идут у него сами по себе, будто дыхание.

— У нас нет тюрем и смертных казней, только искупление, — сказал архижрец, не поворачиваясь.

Рэн скривил лицо — даже не скрывая. Архижрец заметил.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — бросил он через плечо. — Люди умирают. Но это искупление. У нас свои правила. Не хуже и не лучше ваших. Просто другие.

Он щёлкнул следующей дощечкой.

— В зависимости от согрешения — количество гвоздей. Один гвоздь — один день. Если человек раскается — его снимают. Если нарушает снова — гвоздей становится больше.

Когда они вышли с аллеи, Рэн поймал себя на том, что смотрит людям на руки. Некоторые проходящие носили перчатки даже в жару. У других на кистях виднелись старые шрамы: пара маленьких круглых отметин… три… четыре. Следы от гвоздей. Кто-то уже прошёл через искупление и вернулся в обычную жизнь. Столица внезапно заиграла новыми оттенками: за ухоженными улицами стояла железная система, строгая и бескомпромиссная. Архижрец остановился так резко, что Матис едва не врезался ему в спину.

— Раз вы авантюристы, у нас есть к вам просьба, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Появилась тварь. Небольшая, но неприятная. Народ нервничает. Вы уже здесь, так что… решите. Быстро.

Рэн приподнял бровь:

— А конкретнее?

Архижрец скривился, как будто ему в рот залетела живая муха.

— Шакал. Пугает людей, пару лавок разнёс.

— Шакал? — Рэн фыркнул. — А стража на что?

— Стража занята делами поважнее, — сухо ответил архижрец. — А этот… ну… он как бельмо. Убить мы его не можем — еды от него не будет, материалов тоже. Злого умысла нет, просто зверь. И выгнать не выходит. Надеюсь, вы с ним разберётесь. Желательно — гуманно.

Рэн оглянулся на Матиса. Тот пожал плечами — классическое «делать нечего, давай уж».

— Ладно, — сказал Рэн. — Займусь. Только сперва отдышусь и хоть немного приведу себя в порядок. Я не из камня.

Архижрец лишь щёлкнул очередной дощечкой и кивнул, будто разрешая. Рэн вырубился в снятой для них комнате так, будто его оглушили. Спал мёртвым сном, без сновидений, без мысли, просто провалился в тёмную яму и выбрался из неё только к вечеру. Когда поднялся, чувствовал себя человеком. Ноги почти отошли, спина перестала ныть, и даже настроение было — если не хорошее, то хотя бы терпимое. Он спустился вниз, где Матис уже ждал его, нахмуренный, но без прежнего снобизма.

— Готов? — спросил рыцарь.

— Если после такого сна не готов, значит, я никогда не буду готов, — буркнул Рэн, подтягивая ремни.

Матис кивнул коротко, сосредоточенно. Вид у него был такой, будто он и во сне стоял по стойке «смирно». Рэн уселся за стол на улице рядом с Матисом. Воздух становился гуще — тёплый, с примесью жареного теста и влажной пыли. Через пару минут принесли еду: простую, но горячую — тушёное мясо, лепёшку, густой горьковатый чай. Он ел, но скоро заметил движение на улице, и ложка зависла в руке.

Женщины. Всё больше. Они выходили из соседних домов и дворов, будто город сам выдыхал их на площадь. Двигались плавно, мягко, как вода в сосуде. Их сорочки были лёгкими, почти прозрачными, но не вульгарными — скорее ритуальными. На свету факелов сквозь ткань проступали силуэты тел: изгибы бёдер, линии рук, тени лопаток. Они кружились в медленном танце, синхронном, будто у всех был один ритм сердца. Рэн смотрел и забыл про еду. Казалось, что движения девушек притягивают взгляд сами по себе — как огонь, на который нельзя не смотреть. Матис толкнул его локтем.

— Танец богини Найке, — сказал он. — Для плодородия. Что-то вроде вечерней молитвы.

— Понял, — выдохнул Рэн, не отрывая взгляда.

— Хорошо, — хмыкнул Матис. — А то тебя примут за извращенца и прибьют к столбу — ради профилактики.

Рэн покосился на него, но промолчал.

— Ты доел?

— Да.

Матис встал.

— Тогда идём. Шакала снова видели. Пока ты отдыхал, он разнёс ещё одну лавку.

Ну прекрасно, подумал Рэн. Не успел проснуться — уже работа. Шакал объявлялся в нижнем квартале — месте, где улицы становились теснее, а дома будто подпирали друг друга плечами. Здесь пахло затхлой водой, жареным мясом и сухими травами. Узкие мостки скрипели под ногами. Они услышали его раньше, чем увидели: хриплое фырканье, резкое, нервное.

— Вот он, тиш… — начал Рэн, но осёкся.

Из-за мусорных ящиков выскользнула тварь: худая, вытянутая, с шерстью, облезшей на боках. Глаза у неё горели жёлтым, как горячий уголь. Двигался зверь дёргано, будто кто-то невидимый рвал его за жилы. Он увидел их — и стрелой сорвался с места. Матис дёрнулся к мечу, но Рэн поднял руку:

— Не мешай.

Он сделал шаг в сторону, будто бы невзначай, присел — и шакал, сбившись с линии бега, метнулся туда, куда Рэн и рассчитывал. Одним рывком он схватил зверя за шкирку и впечатал в землю. Тварь пискнула, клацнула зубами, но Рэн прижал морду ладонью.

— Тихо, псина, — сказал он негромко. — Кто тебя так напугал? Чего ты тут всё громишь?

Шакал всхлипнул, дёрнулся — и… затих. Просто рухнул в полное, безнадёжное смирение, как зверь, которому наконец дали понять, что его не будут бить. Вблизи он казался не злым, а потерянным. Шерсть горячая, как у больного. Глаза — не злобные, а испуганные. Матис присел рядом:

— Что будешь делать?

— Отнесём за город. Пусть сам уходит. Архижрец сказал — гуманно… ну, значит, гуманно.

Так они и сделали. За стенами Брилстага туман лежал низко, будто земля курила. Стоило отпустить — шакал оглянулся, коротко тявкнул, как будто благодарил, и растворился в белой дымке. Утром делегация смотрела уже иначе. Без восторга — от Хорона и не ждёшь восторга — но с уважением, которое они явно сами от себя скрывали. Красный плащ сказал:

— Вы выполнили просьбу. Город благодарен.

— Да-да, — отмахнулся Рэн. — На здоровье.

Архижрец кивнул — коротко, скрипуче, словно шея у него была сделана из старого дерева. Он расстегнул металлическое кольцо с маленькими дощечками, перебирал их пальцами, пока не нашёл нужную.

Он протянул её Рэну.

— Это табличка бога Малика. Он помогает найти путь — тем, кто потерялся. Возьмите.

Рэн посмотрел на дощечку так, будто она могла укусить.

— Спасибо, — сказал он, но получилось скорее «ну ладно». Он взял табличку, почувствовав тёплую, тщательно отполированную поверхность.

Архижрец улыбнулся. Бескостный уже ждал на окраине — всё в той же засаленной тряпке. Сидел, прислонившись к тёплым бокам птиц, будто и не уходил никуда. Одна птица положила голову ему на колени — огромный клюв почти касался земли. Бескостный машинально перебирал перья у неё на шее. Матис вздохнул:

— Пора. Следующая точка — Лес Дарн.

В этот раз Рэн взлетел куда увереннее, чем прежде, но птица всё равно пыталась его сбросить, будто проверяла на прочность. Огромные крылья хлопали с такой силой, что воздух свистел в ушах. Она издавала странные, сухие, дерзкие звуки — Рэн их воспринимал как издевательский смешок, будто эта пернатая тварь была умнее, чем стоило бы. Впрочем, полёт проходил терпимо. Если не считать того, что он так и не привык к долгим перелётам: всё затекало — спина, ноги.

Сначала под ними стелилась бесконечная равнина, но вскоре на горизонте вырос лес — густой, могучий, с вековыми стволами толщиной в дом, переплетёнными кронами и сумраком, который начинался уже на уровне макушек деревьев. Лес выглядел так, будто мог проглотить любого и даже не подавиться. Через пару часов вдали заблестела голубая гладь океана, но Матис коротко свистнул и подал знак к посадке. Посадка между кронами оказалась сущим испытанием. Рэн в какой-то момент просто доверился птице: сжал ногами её бока, зажмурился и решил, что, если судьба — так судьба. Но пернатая справилась. Опустилась мягче, чем можно было ожидать от махины такого размера.

— Мы остаёмся здесь, — сказал Матис, слезая первым. — И будем ждать представителя дриад. Будьте аккуратнее. Не дай бог наступим на какую-то священную травинку — они нас на ветке повесят.

— Поняли, командир, — буркнул Рэн.

Парни расселись. Бескостный мгновенно задремал, как всегда — мог уснуть даже на острие кинжала. Рэн занялся чисткой своих ножей: работа привычная, успокаивающая. Сталь блестела, руки сами знали, что делать. Матис стоял чуть поодаль, настороженный, словно страж у границы чужих земель. И именно это чувство — чуждости и тревоги — усилилось, когда без единого звука, будто выросшая из тени, из-за деревьев появилась девушка. Одежда у неё была цвета молодой листвы, сотканная будто из самих растений. На голове — небольшие рога, похожие на ветви, украшенные тонкими плетёными узорами. Двигалась она плавно, почти не касаясь земли, как будто ступала по вязкой воде. Парни рефлекторно вскочили. Птицы зашевелили крыльями, но не улетели. Она подошла к ним и провела ладонью по их шеям.

— Небесные повелители, — произнесла она с мягким акцентом. — Они прекрасны.

Затем она обернулась к Матису, задержав на нём внимательный взгляд.

— Ты заклинатель птиц? — спросила она, хотя в её голосе уже звучала уверенность. — Если ты останешься у нас, тебе не придётся ни в чём нуждаться. Лес щедр к тем, кто понимает язык его существ.

Матис смутился. Настоящий рыцарь, закалённый боями, но вот дриада — и он теребит затылок, как деревенский парень перед красавицей.

— Эм… извините, не могу, — наконец сказал он. — Может, когда закончится моя служба… посмотрим.

В её глазах мелькнуло что-то вроде лёгкой, древней усталой грусти.

— Жаль, — тихо ответила она. — Следуйте за мной.

Они шли всё глубже в чащу, где воздух становился густым, пахнущим мхом и влажной корой. Шаги утопали в мягкой подстилке из иголок, а редкие лучи дневного света пробивались сквозь сплетённые ветви, как сквозь витражи древнего храма. И вдруг лес расступился — будто сам решил открыть им дорогу — и перед ними возникло поселение. Дома там располагались прямо внутри деревьев, словно те когда-то согласились принять в себя жильцов. Стволы скручивались в естественные арки, ветви служили прочными перекрытиями, а лианы заменяли верёвки и поручни. Всё выглядело так, будто лес выращивал постройки специально под нужды дриад — без единого следа топора или пилы.

Повсюду ходили дриады: кто-то нес корзину из переплетённых корней, кто-то заставлял упругую древесную лестницу расти и переплетаться, превращая её в каркас будущей беседки, кто-то создавал в ладонях светящуюся сферу тепла и аккуратно помещал её в металлическую печку — железо немного не вписывалось в общий облик, но, судя по разговорам, металл они покупали у людей «больше от безысходности, чем от любви к прогрессу». Всё их колдовство было тихим, мягким, текучим — как сама природа. Ни вспышек, ни ритуалов — только лёгкое движение пальцев и лёгкий шелест листвы в ответ. Дриада провела их к широкому навесу из переплетённых ветвей. Он выглядел так, словно дерево решило вырастить крышу просто потому, что ему так захотелось.

— Подождите здесь, — сказала она. — Скоро для вас подготовят дома, и вы сможете начать выполнять нашу договорённость.

Она развернулась и ушла столь же бесшумно, как и пришла. Рэн вопросительно посмотрел на Матиса. Тот вздохнул, словно объясняет что-то уже не в первый раз.

— Они разрешили нам остановиться здесь, — сказал он. — В обмен на то, что мы будем… ну… оплодотворять дриад.

Рэн скривился, будто ему предложили съесть тухлую рыбу, и отвернулся.

Вы думаете, почему я не рад? Казалось бы — лесные нимфы, дриады, романтика, экзотика, «потрахаться под шелест ветра» и всё такое. Попадая на эту планету, у тебя не будет гарема, где тебя встречают красавицы всех типов: и цундере, и «лоли, которой две тысячи лет». Тут всё куда прозаичнее.

С сексом здесь сложности. Это не Земля. Гигиена — условная. Болезней — набор, от которых любой врач сбежал бы, перелезая через стену. Антибиотики не помогут — их тут нет и не будет. Да, не все болеют, но проверять я не собираюсь. Есть зелья защиты — но стоят они как подержанная иномарка. Примерно как подарить свой любимый «ваг» или «Тойоту» только потому, что с кем-то переспал. Девственницы здесь есть, но на них либо жениться, либо становиться покупателем живого товара. Проститутки — женщины, которые в тридцать выглядят на пятьдесят, с обвисшими грудями и язвами, от которых хочется задушить себя подушкой. Эскортницы — это дочери графов, туда я не дорос. Конечно, дриады красивы, здоровы и не болеют, но с ними тоже всё не так просто.

— Рэн, ты меня слушаешь? «Что ты делаешь?» — спросил Матис.

Бескостный успел показать жестами: «Не обращай внимания, он так часто».

— Так вот, — продолжил Матис. — Мы проведём тут два дня. Днём к нам будут приходить по две девушки. Делайте всё, что они скажут. Хоть дрын в жопу засунут — терпите. Дерево потом само вас простит. И запомните: не вздумайте что-то выкидывать. У них маны — как воды в океане, и они могут тянуть её прямо из леса. Здесь они почти как боги.

— Да понял я, — фыркнул Рэн.

Их развели по домам — каждого в свою деревянную комнату. Внутри пахло свежей смолой и влажными листьями; мебель была живая, в нужных формах, как будто лес подстраивался под жильцов. Через пару часов, когда Рэн уже устал разглядывать переплетённые древесные узоры на стенах, дверь открылась. Без стука. Без предупреждения. Просто тихий шелест, будто дерево само раздвинулось. Вошла дриада. Он попытался подняться — автоматически, из вежливости, — но она бросила в него короткую фразу на своём языке. Звучало это как смесь угрозы и раздражения. Ничего он, конечно, не понял, но тон был предельно понятный: «Лежи, не дёргайся». Она продолжила говорить — скорее, выговаривать — и одновременно показывала жестами. Не торопясь, но и не пытаясь быть особенно понятной. В итоге Рэн уловил только общий смысл: лежать на кровати, и снять штаны. Или он так подумал. Второе она обозначила слишком красноречиво, чтобы ошибиться. Он подчинился. На всякий случай.

Дриада подошла ближе, достала из маленького мешочка ягоду — сочную, блестящую, алую. Протянула ему, чуть кивнув: проглоти. Он проглотил. Глупо, конечно, но выбора у него не было. Жар ударил в пах почти сразу. Так быстро, что он едва не застонал — то ли от шока, то ли от того, как резко накрыло возбуждение. Она не раздевалась полностью, лишь приподняла юбку, как поднимают крышку у рабочего инструмента. Села на него размеренно, будто выполняла часть обязательного ритуала. Рэн уже хотел положить ей руки на талию — рефлекс, желание хоть какой-то взаимности, — но дриада мгновенно перехватила его запястья и оттолкнула. Жёстко. Без тени сомнения.

Она двигалась ровно, механично. На лице — ничего. Иногда мелькала брезгливость, как будто сама мысль о человеческом теле была ей неприятна. В её взгляде читалось: «Когда ты уже закончишь? Мне мерзко даже стоять рядом». И, странное дело, в этом тоже было что-то притягательное. Не как возбуждение, а как адреналин — то самое нервное чувство, когда ты понимаешь, что не управляешь ситуацией. Но этого хватало только на то, чтобы держать эрекцию, не больше. Дриада вдруг коротко цыкнула — звук напоминал треск сухой ветки. Она не изменила ритм, не наклонилась, не прошептала ничего на ухо. Просто… что-то сделала. Может, активировала магию. Может, направила ману. Может, дала команду самому лесу. И внезапно Рэн почувствовал, как по телу прошёл разряд чистого, необъяснимого наслаждения. Молнией. Без предупреждения. Он кончил — так резко, что сам удивился, будто это не он сделал, а его тело решило за него.

Так прошли два дня. Одинаковые комнаты, одинаковые дриады, одинаковые ритуалы. Механика вместо страсти. Магия вместо взаимности. Долг вместо желания. Бескостный, судя по довольной роже, вообще перевыполнил план и мог бы остаться здесь жить. А Рэн улетал с Леса Дарн с каким-то мутным, неприятным клубком внутри — смесью удовлетворённости и ощущения, что его просто использовали.

Они летели вдоль гладкой, почти зеркальной поверхности океана. Солёный, влажный воздух тянулся за ними длинным хвостом, обволакивал кожу, лип к губам. Морской бриз был тёплым, даже ласковым — казалось, сам мир ещё не решил, утопить их или поприветствовать. Но где-то на середине пути небо просто взбесилось. Тучи, как тяжёлые чернила, затянули весь свод за считанные минуты. С глухим раскатом ударил гром — первый, тяжёлый, как предупреждение. Молнии полосовали пространство так близко, что казалось, ещё немного — и прожгут воздух между ними. Дождь обрушился стеной. Одежда мгновенно намокла, тяжело прилипла к телу. Вода хлестала в лицо, солёная, жестокая, сбивающая дыхание. Рэн наклонился к птице, держась из последних сил — руки уже ныли.

— Мы друг друга не любим, — прокричал он сквозь ревущий ветер, — это взаимно! Но сейчас я тебе доверяю!

Птица ничего не ответила, только чуть сместила крылья, словно признавая, что у неё нет выбора. Шторм бился о них, как будто специально хотел сбросить. Казалось, воздух сам стал врагом. Но они выжали из себя всё и прорвались: впереди показался остров Мерк — тёмное пятно спасения посреди бушующей серой пучины. Они, едва держась на крыльях, влетели в пещеру. Рэн скатился на каменный пол, и обнял землю.

— Жив… — выдохнул он. — Родная…

Матис дёрнулся, сбрасывая воду.

— Надо разжечь костёр, — сказал он устало. — Иначе к утру околеем.

Они собрали обломки сухих деревяшек, подожгли их кремнем. Пламя сначала едва цеплялось, но вскоре разгорелось. Они разложили мокрые вещи вокруг огня, уселись ближе, плечом к плечу с птицами, которые тоже забились к теплу. Тело постепенно оттаивало, пальцы снова слушались. И там же, в этом тёплом куполе света, они уснули почти сразу — без сил, без мыслей, будто их вырубили. Утро было будто из другого мира: ясное, тихое, тёплое. Небо без единого следа вчерашней ярости. Даже воздух казался новым — чистым, лёгким.