Красные маки

Взгляд Олега скользнул ниже, на грудь.

Из аккуратной раны в области сердца — прямо сквозь прорезанную ткань футболки — торчали три тонких зеленых стебля. Три крошечных диких мака. Легкий утренний сквозняк, гуляющий по двору-колодцу, мазнул по телу, и тонкие красные лепестки нежно, почти поэтично заколыхались на ветру. Они стояли в груди, как в жуткой живой вазе, успев напитаться кровью Гвоздя.

«Извращенно красиво», — невольно подумал Олег.

И только тут оптическую иллюзию идеального убийства разрушило чужое движение.

Кто-то в синих перчатках потянулся к лицу Гвоздя. Олег моргнул, выныривая из транса, и перевел взгляд выше.

Судмедэксперт Варвара Мальцева никогда не суетилась. Она двигалась с той пугающей, выверенной грацией человека, который каждый день по локоть ковыряется в чужой смерти. В строгом темно-синем хирургическом костюме и наброшенной поверх ветровке, она сидела на корточках рядом с трупом. Пепельно-русые волосы были стянуты на затылке в такой тугой узел, что казалось, у нее от этого должна болеть голова. Варя не была красивой в привычном смысле — слишком бледная кожа, слишком резкая линия скул и полное отсутствие косметики. Но в ней чувствовалась порода. Специфическая, стерильная.

Ее глаза — неожиданно красивого, густого коньячного оттенка — на секунду встретились с тяжелым взглядом Олега. Но в этом «коньяке» не было ни капли тепла. Ни сочувствия, ни страха перед его закипающим бешенством. Только оценивающий профессиональный холод. Для Мальцевой существовали лишь температура печени, трупные пятна и факты. А чужие срывы, мрачность и нависающая аура Волчанова разбивались об ее спокойствие, как волны о бетонный волнорез.

Олег невольно сжал кулаки. Он машинально натянул синие бахилы прямо на мокрые ботинки. Он не сказал ни слова, но линия его губ скривилась в откровенном раздражении — ее присутствие здесь, рядом с его маками, бесило до зубовного скрежета.

Следом подошел Сергей. Усталый, помятый. С красными глазами после бессонной ночи. Но, в отличие от Олега, еще способный изображать нормального человека.

— Доброе утро, Варя.

— Доброе, Сергей.

А потом она перевела взгляд обратно на Олега, и в ее глазах снова включился хирургический свет.

— Ваш клиент.

— Что по времени, Варвара? — голос Олега прозвучал глухо, почти интимно из-за близости к телу, но в нем по-прежнему звенела привычная требовательность.

Мальцева не ответила сразу. В это время как раз с жесткой тарой вернулся старый криминалист. Он присел рядом и сначала отснял рану крупным планом, с масштабной линейкой. Только после этого он длинным пинцетом, миллиметр за миллиметром, ювелирно извлек стебли и перенес маки в пластиковый бокс для хрупких вещдоков, бережно зафиксировав их мягкими валиками. Отдельно переснял уже вынутые цветы. Следом, отдельным кадром, отсняли и опустевшую рану. Убрав тару в кофр, он снова отступил в сторону.

Путь для дальнейшего осмотра тела освободился. Варя, не теряя времени, приступила к работе. Она наклонилась ниже, ее пальцы в перчатках мягко, но уверенно легли на угол нижней челюсти Гвоздя. Олег не сводил взгляда с ее рук. Он видел, как она аккуратно попыталась приоткрыть мертвый рот, проверяя сопротивление мышц, затем скользнула ладонью под воротник кожаной куртки, касаясь шеи.

Затем Варя передвинулась чуть в сторону и собралась перевернуть тяжелое тело. Но сделать этого не успела.

Сергей, до этого стоявший неподвижно, сделал короткий шаг вперед. Не дожидаясь просьбы, он лихо натянул перчатки и ухватил мертвеца за противоположное плечо и край куртки, беря основной вес на себя. Устало, но осторожно он помог Варе перевалить тело на бок.

Варя коротко, благодарно кивнула.

Кожаная куртка задралась, влажная футболка натянулась, обнажая поясницу. На бледной, сероватой коже уже проступили отчетливые багрово-фиолетовые разливы — кровь, подчиняясь гравитации, уходила вниз. Варя с силой прижала большой палец к одному из этих пятен.

Олег мысленно считал секунды. Под подушечкой ее пальца кожа мгновенно стала чистой, мертвенно-белой. Варя убрала руку. Прошло секунд тридцать, прежде чем синеватый багрянец лениво, неохотно начал заливать бледный след обратно.

— Окоченение слабое, только в жевательных мышцах. Мышцы шеи еще мягкие, — она опустила труп обратно на спину. — Трупные пятна при надавливании исчезают полностью. Восстанавливаются секунд за сорок. Это чистый гипостаз, Волчанов. С учетом утреннего ливня и влажности... ему помогли умереть приблизительно от четырех до шести часов назад.

— Между тремя и пятью утра, — мрачно закончил Олег.

— Прекрасно. Пока мы спали, этот псих снова вышел гулять, — Сергей выпрямился, сменил перчатки и устало упер руки в бока, критичным взглядом рассматривая труп.

— Ты не спал, — хмыкнул Олег.

— Немного.

— Плюс–минус, — быстро продолжила Варя, перебив их. — Точнее скажу после секции и термометрии. Но в пять утра он уже точно не дышал.

Олег окинул ее холодным взглядом, подмечая каждую деталь ее профессиональной автономии. Она раздражала его своей уверенностью, но ее цифры ложились в его картину дела как влитые.

Их подозреваемая не могла этого сделать. Лана была в участке. Она невиновна. По крайней мере, конкретно в этом убийстве.

Это был удар. Вся их работа, все предположения, рухнули. А Садовник, словно издеваясь, снова ушел в тень, оставив за собой лишь кровавые маки и шлейф вопросов.

— И вот еще что…

В глазах судмедэксперта мелькнуло что-то, заставившее Олега внутренне подобраться.

— Есть одна странность, майор. Смотри на входное отверстие. Сила удара.

Олег наклонился ниже. Сергей рядом тоже, едва не дыша ему в шею.

— Клинком пробито межреберное пространство, как и у прежних жертв Садовника, — Варя указала на багровую окантовку раны, пинцетом отодвинув разрезанную ткань футболки. — Но здесь он вогнал оружие по самую рукоять. Ткани вокруг раны сильно размозжены, есть синяк от гарды клинка. Предыдущих он бил с почти хирургическим хладнокровием, аккуратно дозируя силу. А Гвоздя... Гвоздя он буквально пригвоздил к асфальту.

Ярость?

Это слово ментолом обожгло мозг Олега. Садовник потерял контроль. Безупречный, расчетливый убийца сорвался на эмоцию.

Олег поднялся на ноги. Он перестал слышать гул Литейного за аркой. Фокус внимания снова сузился до размеров этого проклятого двора-колодца.

Олег отступил от трупа на десять шагов назад — туда, к темной подворотне, откуда Гвоздь, скорее всего, заходил во двор. Закрыл глаза. Вдохнул влажный, пахнущий грозой и бензином воздух. Ему нужно было впустить Садовника внутрь себя. Локализовать его бешенство.

Олег открыл глаза. Мир вокруг словно потерял краски, став серо-черным. Теперь он не был майором юстиции. Он был им.

Олег медленно, шаг за шагом, пошел по мокрому асфальту, повторяя предполагаемый маршрут убийцы. Вот он стоит в тени арки, сжимая кинжал. Сердце стучит ровно. Из темноты появляется Гвоздь — покачивающийся, пахнущий дешевым кайфом и чужими слезами. Садовник видит его лицо, и внутри него что-то взрывается. Лед превращается в пламя.

Олег ускорился. Шаг, еще шаг. Он физически ощутил, как по венам разливается эта чужая, праведная злость. Садовник срывается с места. Перехватывает рукоять удобнее. Гвоздь даже обернуться не успевает. Ударить из-за спины. Не просто убить, а уничтожить, вогнать сталь так глубоко в грудь, чтобы хрустнули ребра, чтобы выбить из этого ничтожества всю грязь.

Олег замер рядом с той точкой, где лежал труп. Из его груди вырвался рваный выдох. Пальцы в нитриловых перчатках сжались в кулаки, костяшки заныли от фантомного напряжения. Он поймал эту эмоцию.

А потом — секундная пауза. Отрезвление. Гвоздь мертв. Ярость уходит, оставляя холодную пустоту. И Садовник достает три хрупких, сорванных на лугу мака. И начинает свой ритуал. Наклоняется над телом. Укрощая дрожащие после вспышки гнева пальцы, медленно, по одному, вставляет стебли в теплую кровь.

Олег посмотрел вниз, на отверстие от кинжала. По шее скатилась капля холодного пота. Он заметил, как Сергей и Варвара переглянулись из-за его петляния по двору, но ему было плевать.

Почему Садовник сорвался? Почему повторно вдруг убил спустя всего сутки, тогда как раньше были одна-две жертвы в месяц?

Этот вопрос бился в висках, перекрывая голоса оперативников и криминалистов. Садовник — это механизм. Идеальные, бесшумные швейцарские часы. Что могло сбить его ритм? Что могло заставить этого эстета всадить клинок с такой слепой ненавистью? Гвоздь был мразью, да, но и остальные жертвы был не лучше. Однако раньше Садовник работал как хирург, а здесь — как мясник. Что изменилось?

Щелк–вжик.

Резкий, механический звук спускаемого затвора фотоаппарата резанул по ушам.

Олег резко вскинул голову. За чугунными прутьями ворот, едва не ложась грудью на красно-белую ленту, висел один из журналистов. Он нагло просунул длинный объектив камеры сквозь решетку, пытаясь выхватить фокусом лицо Олега и труп на асфальте.

Пронырливые, беспринципные падальщики.

Олег сузил глаза, а внутри закипало глухое раздражение, и вдруг... Мысль ударила его под дых с такой силой, что он едва не пошатнулся.

Журналисты.

Слив в криминальных хрониках. Кто-то из Главка или Управления слил им информацию. За деньги? По знакомству? Просто не удержал язык за зубами — сейчас это уже не имело значения. Олег вспомнил этот кричащий заголовок на городском портале, который мельком увидел в телефоне Сергея: «Конец цветочного кошмара? Подозреваемый в деле Садовника — женщина!».

В голове с пугающим щелчком сомкнулись контакты.

Садовник убил Гвоздя сегодня, между тремя и пятью утра. Спустя всего несколько часов после того, как новость о задержании Ланы разлетелась по сети.

Теперь картинка обрела кристальную ясность.

Садовник не просто так вышел на охоту этой ночью. Он смотрел новости. Он увидел, что полиция вцепилась в Лану. И это вывело его из себя. Взбесило до такой степени, что он пошел искать жертву, чтобы выплеснуть эту ярость. Он пробил грудную клетку Гвоздя по самую рукоять не потому, что так уж ненавидел барыгу.

Удар предназначался им. Системе. Олегу Волчанову, который посмел притащить Лану в допросную и перевернуть ее дом.

Это было уязвленное эго творца.

Все месяцы Садовник вел свою ювелирную игру. Он поставил на уши весь Санкт-Петербург, заставляя задыхаться от страха Васильевский, Петроградку, теперь вот Литейный. Он создавал миф, вырисовывал каждую деталь своего жуткого перформанса, оставляя эти нежные маки как личную подпись под шедеврами.

А потом этот гений открыл криминальную хронику и узнал, что тупые менты приписали всю его четырехмесячную славу какой-то девчонке.

Для психопата такого уровня это был не просто плевок в лицо. Это было оскорбление его искусства. И систематический, холодный маньяк в одно мгновение превратился в бешеного зверя, у которого украли его величайшее достижение.

Садовник вышел на охоту. Ему нужно было срочно, прямо сейчас, доказать этим слепым идиотам из Главка и Управления, как сильно они ошибаются.

Олег опустился на корточки перед трупом, не замечая, как захрустели от напряжения колени. Он вгляделся в края раны, в этот яростный, глубокий след от гарды.

«Смотрите, суки», — кричал Садовник своим ударом. — «Смотрите внимательно! Разве это почерк хрупкой барышни? Разве это женщина пробила ребра по самую рукоять? Это Я! Я все еще здесь! Это моя картина!».

Олег издал хриплый, похожий на лай смешок. От этого звука Сергей, стоявший в паре метров, невольно вздрогнул, а Варя на секунду замерла, уставившись на майора как на сумасшедшего. У Волчанова от бессонницы и адреналина лихорадочно блестели глаза.

— Тщеславие, — почти шепотом произнес Олег, не отрывая взгляда от трупа. — Мы отняли у него сцену, Серый. Пресса раструбила, что Садовник — это женщина. Представь, что испытывает нарцисс, который четыре месяца строил свой кровавый миф, когда его шедевры приписывают какой-то девчонке. Он взбесился и пошел доказывать свое авторство. Он доказывает его нам.

Но едва эта идеальная, пугающе логичная теория оформилась в словах, как натренированный годами разум следователя ударил по тормозам.

За годы работы Олег твердо усвоил: если дело начинает казаться тебе красивым романом — жди подвоха. Уставший мозг обожает складывать легкие пазлы, чтобы поскорее лечь спать. Как только ты решаешь, что все понял, ты начинаешь подгонять улики под ответ. А Садовник слишком опасен, чтобы давать ему такую поблажку.

Он с силой потер лицо ладонями, словно стирая это наваждение, и резко поднялся на ноги. Лихорадочный блеск озарения сменился въедливым сомнением.

— Красиво звучит, да? — хмыкнул он, глядя на Сергея. — Только в суд я эту поэзию не понесу. Это лишь одна из версий.

Сергей, словно предчувствуя мозговой штурм, достал из внутреннего кармана ветровки небольшой блокнот и ручку. В их дуэте часто все происходило по одному сценарию: Олег мог за минуту набросать десять вариантов, и забыть про половину через час; Сергей — наоборот, он записывал, он помнил. Это была их устоявшаяся динамика. Олег — интуиция и рывок. Сергей — память и система. Вместе они были сильнее, чем по отдельности.

«Эго творца», — записал Сергей, и Олег увидел это краешком глаза.

Он продолжил методично разрушать свою же теорию:

— Подражатель. Кто-то из местной шпаны прочитал новостной слив, пришил Гвоздя из-за долгов за дозу и воткнул цветы, чтобы списать все на маньяка. Отсюда и другая сила удара, и размозженные ткани. Но это мы узнаем после вскрытия, когда уважаемая Мальцева скажет нам об орудии убийства.

Сергей послушно чиркнул пару строк в блокноте.

— Либо, у Ланы есть сообщник, который слепил нам новый труп, чтобы доказать ее алиби и запутать следы.

Олег выпрямился. Его лицо было бледным, но спокойным. В глазах читалась стальная решимость. Странное, почти мистическое притяжение к Лане, которое он чувствовал, теперь превратилось в запутанный клубок вопросов. Если она не Садовник, то почему в ней было нечто, что так отзывалось в нем?

— Сергей, — резко бросил Олег, не глядя на напарника. — Нарезай задачи району. Пусть местный уголовный розыск отрабатывает свой хлеб. Нужен жесткий поквартирный обход всего колодца. Первый и второй этажи — кто не спит, кто курил в форточку с трех до пяти утра. И свяжись с Управлением. Пусть уберут этот дебильный репортаж из сети. Хватит злить зверя, пока он весь город в маках не утопил.

Сергей спрятал блокнот и коротко кивнул, и на его лице отразилось явное облегчение — появился законный повод сбежать от этого искрящегося напряжения. Капитан юстиции развернулся к кучкующимся у патрульной машины местным операм, чтобы выдать им жесткие процессуальные поручения.

Олег подошел к «столу», который криминалисты соорудили на капоте, и открыл папку с протоколом.

— Садовник знал, куда его загнать, — голос Олега стал сухим, рабочим автоматом. Он снова отыскал глазами Сергея, который уже инструктировал оперов. — И пусть растрясут коммунальщиков. Проверь все арки на выход к Литейному и Фонтанке. Ищите камеры над парадными, видеорегистраторы. Любой блик.

Сергей был выжат до предела. Его благородное лицо осунулось, под глазами залегли черные тени. На него свалился весь организационный кошмар.

Журналисты за лентой зверели. Они поймали волну, поняв, что это очередная жертва Садовника, и буквально лезли на шею патрульным, пытаясь перекричать друг друга: «Это Садовник? Разве вы не поймали подозреваемую? Прокомментируйте!»

— Уберите их отсюда к чертовой матери! — сорвав голос, рявкнул Сергей на старшего наряда ППС. — Очистить арку! Выставите оцепление по внешнему радиусу, они мешают работать!

Часы покатились вперед, превращаясь в одну сплошную, серую и удушливую полосу следственной рутины.

Организм Олега уже не просто просил сна — он медленно, но верно отключал второстепенные функции. Шли вторые сутки на ногах. Глаза жгло так, словно в них насыпали песка, в висках монотонно стучала тяжелая, тупая жилка, а во рту остался только мерзкий, вяжущий привкус разжеванных кофейных зерен. Но останавливаться было нельзя.

Варя работала со злостью и пугающей Олега дотошностью. Больше двух часов она не поднималась с колен, надиктовывая каждую трупную деталь. Волчанов едва успевал записывать за ней медицинские термины, и от ее монотонного, резкого голоса начало ломить виски.

Между ними давно сквозило нигде не прописанное в рапортах отчуждение, и сегодня ее привычка растягивать каждый слог бесила Олега сильнее обычного.

Она лично зачехлила кисти рук Гвоздя в крафтовые пакеты и обвязала скотчем — чтобы сохранить возможный эпителий Садовника под ногтями, если барыга пытался отбиваться.

Где-то на периферии зрения Олега Сергей переключился на районных оперов. До него долетал его жесткий голос — Серега со всем авторитетом следака нарезал им задачи, принимая первые рапорты. Из шестидесяти квартир, окна которых выходили во двор, опергруппа успела обойти тридцать. Результат — ноль. Шум за зашторенными окнами жильцы списали на грозу и гром.

Олег двигался как заведенный робот. Мозг, лишенный сна больше двадцати четырех часов, не считая тех жалких двух часов на диване, отказывался воспринимать длинные предложения, поэтому с подчиненными Волчанов общался короткими, рублеными командами.

Он лично, сантиметр за сантиметром, пролез весь пятачок вокруг мусорных баков. Криминалист по его указанию вымыл физраствором затекшие в щели асфальта следы крови, упаковал три окурка, найденные в десяти метрах, — скорее всего, брошенные местными жителями, но проверять придется все, — и залил гипсом смазанный след от протектора шины у выезда. Протоколируя изъятие, Олег мысленно уже считал, сколько коробок с этой грязью ему придется тащить в кабинет.

Затем он заставил начальника местного угрозыска притащить к нему ноутбук с записями системы «Безопасный город». Экран бликовал на солнце, старый софт вис. Олег смотрел в монитор слезящимися глазами. В 03:52 Гвоздь зашел в арку. Больше из нее в течение получаса никто не вышел. У Садовника был другой путь отхода — через крыши, подвалы или проходные системы питерских дворов.

Время перевалило за полдень. Работа заняла почти четыре часа, и к часу дня солнце, пробившееся сквозь разошедшиеся облака, начало нещадно плавить свежий дождевой асфальт.

Наконец-то тяжело подкатил обшарпанный серый фургон трупоперевозки. Двое усталых санитаров в грязных фартуках привычными, циничными движениями переложили тело Гвоздя на носилки.

Олег стоял рядом, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как черная молния пластикового мешка медленно поползла вверх, скрывая бледное лицо наркоторговца.

Хлоп. Тяжелые двери фургона закрылись. Машина, резко пахнущая хлоркой и старой смертью, выехала со двора.

Сергей подошел к Олегу, тяжело оперевшись рукой о крышу патрульной машины. Его плечи были опущены.

— Все, Олег... Район закончил первичку. Все материалы я забрал. Я больше не могу, у меня мозг плывет.

Олег сам напоминал покойника — бледный и со страшным, застывшим взглядом. Азарт охоты временно угас, уступив место сокрушительной физической немощи. Организм сдался.

— В Управление, — слова царапали пересохшее горло. — Закончим бумажную работу и спать. Иначе мы кого-нибудь убьем вместо Садовника.

— Угу… Варя, тебя подвезти?

Услышав вопрос Сергея, Олег мгновенно подобрался, челюсти рефлекторно сжались до глухого скрипа. Напарник с привычной, въевшейся в подкорку обходительностью, кивал проходящей мимо Варваре. Столько времени на ногах, новый труп, а этот идиот на автомате включал обаяние, едва в поле зрения появлялась красивая женщина. И плевать, что ей тридцать пять и она замужем.

К счастью, Мальцева обдала их своим фирменным отстраненно-вежливым взглядом и отказалась.

Олег обошел машину, тяжело рухнул на пассажирское сиденье и с силой захлопнул дверь, отсекая от себя улицу. Он смотрел сквозь пыльное лобовое стекло, как Варвара выверенным хирургическим жестом стягивает синие перчатки. Идеальная, правильная, стерильная. У Олега под ребрами поднималась волна застарелого раздражения.

Дело Савельева год назад. Мразь, на которой клейма ставить было негде. Этот скользкий ублюдок накачал девушку редким, убойным нейролептиком, чтобы не сопротивлялась. Но не рассчитал дозу, и у нее просто остановилось сердце.

Во время обыска в квартире Савельева нашли изящные ампулы с тем самым препаратом. Казалось бы — все, бинго. Но была проблема: за несколько часов до смерти доза в организме жертвы успела частично расщепиться. Обычная лаборатория могла ее просто не засечь или выдать смазанный, пограничный результат. С таким отчетом дорогие адвокаты Савельева легко раскатали бы следствие в пыль, сведя все к «слабому сердцу» и трагической случайности.

Савельев был не просто преступником. Он был из тех тварей, от которых у Олега внутри все сжималось в ледяной ком. Бессмысленная жестокость к тому, кто вообще не мог защититься, резонировала в Олеге слишком больно — бил какой-то старый, не заживший нерв.

Были преступники, которые заслуживали смерти. Были те, кто должен был оказаться в тюрьме. Савельев должен был гнить. Каждый день ломать ногти об бетонные стены камеры, чувствовать, как жизнь уходит сквозь пальцы, и знать, что оттуда нет выхода. Это была не справедливость в книжном смысле — Олег не питал иллюзий насчет своей святости. Это была чистая, концентрированная месть за жертву, которая сама за себя отомстить не могла.

Поэтому, когда представился случай, Олег вызвался сам завезти термобокс с биоматериалами в лабораторию. Пятнадцати минут в машине хватило, чтобы тончайшая инсулиновая игла проколола резиновую пробку вакутайнера. Это был грязный, грубый трюк, и Олег прекрасно понимал, что чистый препарат не даст метаболитов распада. Но он делал ставку на вечно заваленную работой систему: обычный сонный химик-лаборант просто прогонит кровь через базовый скрининг, увидит маркер искомого вещества и выдаст справку. А дежурный судмедэксперт, увидев в справке название яда, со спокойной душой напишет в заключении «отравление», не вникая в фармакокинетику. Савельева прижали бы к стенке, и дело было бы закрыто.

Но на его беду итоговое заключение писала Варя.

Олег читал официальный документ, и его идеальный план с грохотом улетел в стену. В графе выводов Мальцева вывела безупречную, уничтожающую формулировку: «Наличие вещества в биоматериале при полном отсутствии продуктов его распада в тканях свидетельствует о посмертной контаминации образца».

Одно предложение — и улика превратилась в мусор.

Она не стала закрывать глаза на неудобные цифры из лаборатории. Вместо того, чтобы промолчать и позволить упечь чудовище за решетку, Варя педантично зафиксировала этот факт.

Она не сдала его УСБ, спасла ему погоны, но сделала то, чего Олег простить не мог: она «выпустила» Савельева на свободу. Ублюдок сразу укатил подальше, в Новосибирск, и стал недосягаем.

Олег закрыл глаза. В темноте под веками сразу вспыхнул тот вечер. Он помнил, как его трясло от бешенства, как он навис над столом, до побеления вжимая ладони в столешницу.

Варя служила своим стерильным правилам. Олег успокаивал свой зуд. Но хуже всего было другое: он ненавидел ее за то, что оказался у нее в долгу. За то, что она его «пощадила».

Сергей хлопнул водительской дверью, падая на сиденье рядом.

— Газуй, Ромео, — процедил Олег, не открывая глаз и загоняя тяжелые воспоминания обратно на дно. — Пока я не вышел и не сказал ей все, что думаю о ее чертовой профпригодности. И о ее милосердии.

— Твоя проблема в том, Олеж, что ты совершенно не умеешь принимать подарки. Особенно если ради них приходится поступаться своим каменным эго.

Олег распахнул уставшие глаза, потер бороду, но промолчал. Машина медленно тронулась, и он пошарил в кармане. Пусто. В другом кармане. Тоже ничего.

Открыл бардачок. Пусто.

Подстаканник. Пусто.

Даже в нише под магнитолой ничего не оказалось.

Это было странно. За последние годы запасные зерна лежали у Сергея чуть ли не в каждой дырке его машины.

— Сереж.

— А?

— Зерна.

Сергей скосил глаза на друга.

— Блин. Забыл. Я машину мыл, — пояснил он. — Все выгреб. Потому что на днях одна дама решила, что мой салон — отличное место для свидания.

Олег хмыкнул. Серега возил женщин чаще, чем менял дворники.

— Пришлось выгребать все подчистую. Чтоб прилично. Пылесос, мойка, химия. Короче, генеральная уборка.

— Невероятно.

— Что именно?

— Ты добровольно занялся уборкой.

Сергей самодовольно расправил плечи, будто ему вручили медаль.

— Ради красивой девушки человек способен на многое.