- -
- 100%
- +
Из соседней комнаты иногда доносились негромкие звуки, похожие на шорох. Это муж копался в своих деловых бумагах или занимался тем, на что не хватило у него времени днем. Эрна сейчас пыталась понять, уловить в себе нечто зыбкое, едва только зарождающееся в мыслях и в душе – какое‑то неосознанное предчувствие будущих событий и перемен. Она практически не сомневалась, что такие события грядут, что рано или поздно они предстанут перед ней в качестве выбора, или чего‑то уже свершившегося, а может, откроются подобно горизонту во всей своей непредсказуемости. Оставались вопросы, на которые пока не было осознанных, сформировавшихся ответов, да и не могло их быть. Каких именно перемен бы ей хотелось? Как смело и далеко она готова зайти в этой лотерее? Чем она готова пожертвовать и во имя чего? Страх неизвестности бежал впереди тумана из грёз и фантазий. Следующая встреча состоялась спустя примерно полмесяца. Произошёл непредсказуемый поворот бытия, который в один прекрасный день (если говорить точнее, то ближе к вечеру) ля чего‑то выгнал их из квартир на улицы города, снабдив каждого своими вполне опреде-лёнными целями, зачем‑то усадил в один трамвайный вагон и заставил сойти на одной остановке на Кайзер‑Вильгельм‑плац. Да ладно бы просто сойти… Как раз, во время выхода из трамвая, Рихард нечаянно носком ботинка наступил миниатюрной даме на краешек плаща. Женщина едва не навернулась с подножки. Не подхвати он её за руку и за талию, именно так бы всё и вышло. Неуклюжесть ситуации мгновенно сконфузила обоих. Оторопь, растерянность, крайнее изумление – всё это, несомненно, присутствовало. Вот и долгожданный финал сказочной пьесы! «Принц» всё‑таки нашёл свою «принцессу»! Застал врас-
плох, стреножил и заключил в объятия! В итоге…
–
А вы не просто меня преследуете, – глядя широко открытыми глазами произнесла Эрна, – но ещё и покушаетесь на мою жизнь. Вы маньяк, Рихард Вернер?
Она совершенно не собиралась произносить имя, но оно как‑то само собой сорвалось с языка. Изумлённый нелепостью ситуации или тем, что в таком контексте произнесли его имя, мужчина принялся беспомощно размахивать руками, словно собирался взлететь и не мог, как баклан, перепачкавшийся мазутом.
–
Я‑я, уже сам не знаю, кто я! В ваших глазах определённо выгляжу как… Я очень извиняюсь. Я не намеренно. Правда. Вот со мной всегда так! Я очень неуклюжий от природы. Наверняка испачкал или испортил ваш плащ. Позвольте, я взгляну, что там с ним.
–
Бог с ним, с плащом, – «принцесса» отступила на шаг в сторону. – Вы меня чуть не испортили!
–
Ну
я
же
успел
вас
вовремя
поймать.
В
смысле…
придержать.
Может быть, это меня хоть как‑то реабилитирует?
Эрна изобразила на лице гримасу удивления, мол, с чего бы это вдруг? При других обстоятельствах она, скорее всего, надменно бы фыркнула и удалилась прочь. Но всё это уже произошло тогда, на ярмарке. Зачем нужны неуместные повторения? Иная ситуация навязы-вала иное развитие этой истории. Тем более, она имела неоспоримое преимущество. Если для Рихарда она оставалась сплошь белым пятном на карте познания то, благодаря прочитанной книге, ей кое‑что удалось узнать о внутреннем мире этого человека. Определённые симпатии уже сложились, и отрицать это было бы глупо. Чего греха таить, время от времени она с некоторым сожалением возвращалась к воспоминаниям о той встрече in Ostmesse, как к сюжету без продолжения.
–
Я не нуждаюсь в том, чтобы меня кто‑то «ловил». Просто, к несчастью, рядом иногда оказываются субъекты, распространяющие вокруг себя хаос, – сделала Эрна категоричный вывод.
–
Как
хорошо,
в
самом
деле,
что
это
не
про
меня,
правда?
–
сказал Рихард с широкой, непосредственной улыбкой. – И всё же, позвольте вас немного сопроводить. Или знаете… а давайте лучше…
Эрна жёстко прервала его фразу, словно пальнула из ружья в утку на взлёте.
–
А
зачем?
Чтобы
вы
по
пути
случайно
отдавили
мне
ногу
или
так же нечаянно толкнули под трамвай?
–???
–
Оно вот там,
–
Эрна неопределённо кивнула, указывая на что‑то за спиной Рихарда, – на углу вон той улицы.
–
Кто?
То
есть,
что?
–
Кафе, разумеется. Вы же сейчас судорожно пытаетесь сообразить, куда меня можно завлечь без лишнего пафоса, и чтобы это было поблизости. Существенно облегчаю вам задачу.
Рихард с улыбкой и удивлением покачал головой, не скрывая восхищения такой проницательностью и откровенным сарказмом.
–
Звучит
цинично,
не
находите?
–
адресованный
когда‑то
ему
кол-кий вопрос отлетел бумерангом в обратную сторону.
–
Зато
правдиво,
–
отрезала
Эрна.
Похоже, что словесная дуэль не просто забавляла обоих, но становилась каким‑то очередным шагом.
–
В
конце
концов
это
вы
меня
чуть
не
угробили,
а
значит,
повинны во всех грехах, – продолжила она, – поэтому с вас кофе и интересная, содержательная беседа о чём‑нибудь интересном и содержательном. Если вы на это способны, тогда ведите меня, таинственный и опасный
незнакомец!
Рихард не успел опомниться, как Эрна сама взяла его под руку, и они пошли, не спеша по тротуару к обозначенному месту. Со стороны они смотрелись вполне пристойно – интересная, симпатичная пара не-молодых уже людей. Ещё десять минут назад никто не мог помыслить о таком крутом вираже в их судьбах – петляющем повороте, который начался, скорее, как интрижка, как игра.
Разве кому‑нибудь дано предугадать, до чего можно «доиграться»? За довольно короткий срок Эрна и Рихард совершили множество волшебных открытий, о которых сначала даже и не мечтали. О том новом, что со временем наполнит их устоявшуюся жизнь, переместив в иные чувственные измерения. Эта связь постепенно переросла в тяжёлую форму счастливого помешательства, именуемого любовью, в патало-гическую взаимную необходимость, в то банальное и вечное человеческое, во что, порой, нелегко поверить и принять, а после невозможно от этого отказаться.
Итак, Эрна обожала сюрпризы и неожиданности. Её внезапные появления, после пяти‑шести месяцев отсутствия, неизменно вызывали бурю эмоций. Она с наслаждением наблюдала в глазах любимого счастливый детский восторг и чувственную нежность, а он хватал-ся за эти несколько дней, что она была рядом, как утопающий за соломинку, чтобы потом, после её отъезда, долгое время жить теплом воспоминаний, словно палкой, отгоняя от себя наступающее на пятки одиночество; хранить в себе зыбкую надежду и её, такие же неопределённые, зыбкие обещания – когда‑нибудь вернутся, что называется, насовсем. А в итоге: снова долгое время мучительно собирал себя по частям, злился на неё и на себя, искал и находил ей оправдания, любил и ждал вопреки всему, что кричало здравым смыслом ему в уши, а более
всего – боялся прозрения. Хотя однажды к нему пришла мысль, которая, засела в голове занозой, словно пронзительный ночной звонок от того же здравого смысла: «Эта женщина будет с тобой всегда и везде, но только не рядом».
Её нынешнее появление было чистой воды авантюрой. Эрна с величайшим трудом покинула Париж, буквально за несколько дней до того, как городом окончательно овладели англо‑американские войска. На улицах была слышна стрельба. Появились баррикады и окопы. Отряды французского Сопротивления и немецкие части противостояли друг другу с нарастающим ожесточением. Однако в исходе этого противостояния уже никто не сомневался, так как англичане и американцы находились уже на самых близких подступах к столице. Поэтому она смутно представляла себе, а скорее, не представляла вовсе, как будет возвращаться обратно и сможет ли это сделать вообще или в каком‑то отдалённом будущем. Ведь, как ни крути, она имела национальную принадлежность к оккупантам и вполне могла попасть под, так называемые «чистки», которые без сомнения последуют в скором времени. Но твёрдо знала, что обязательно должна приехать, чтобы повидаться, пусть, даже и в последний раз. Она добралась до Берлина, где почти сутки проторчала на вокзале в ожидании возможности сесть на прямой поезд до Кёнигсберга. Поезда теперь ходили не так, как это было некоторое время назад. Преимущество всецело было отдано военным перевозкам, и расписание корректировалось в зависимости от измен-чивости обстоятельств.
Около полудня двадцать шестого августа Эрна сошла на перрон под стеклянные своды «хауптбанхофа». Сильное и противоречивое волнение всколыхнуло душу, когда после длительного отсутствия она вышла на привокзальную площадь и наполнила лёгкие воздухом родного города. С чемоданом в руке она направилась к остановке трамвая, огибая стороной военный патруль, который проверял документы у щуплого пехотинца, совсем ещё мальчика с худым прыщавым испуганным лицом. Весь путь, от вокзала до Амалиенау, Эрна глазела по сторонам, подмечая свежим взглядом какие‑то новшества и изменения. Но, более всего, она разглядывала людей вокруг – лица тех, с кем ехала в трамвае и те, что были на улице, их одежду и манеры держатся.
«Провинция…», – невольно пронеслось в голове новоявленной фрау из Парижа. Впрочем, это была лишь констатация без клейма ехидства или высокомерия. Но то, что выражение лиц многих кёнигсбержцев стало иным, Эрна подметила в первую очередь – в них отчётливо угадывалась озабоченность и тревога. Озабоченность, разумеется, читалась и на лицах парижан, но… это было как‑то иначе. А здесь… Куда подевалась былая бравада, уверенность, оптимистический задор от оглушительных
успехов и предчувствия ещё более выдающихся побед немецкой армии и нации в целом? Она заметила, что и на неё обращают внимание, особенно мужчины, возможно, из‑за более выразительного макияжа, который не был присущ большинству немецких женщин. Эрне сейчас нравилось чувствовать себя иной, обновлённой и загадочной, и она внутренне светилась. Трамвай пересёк Адольф‑Гитлер плац 13, взвиз-гнул, как старая уключина на повороте и остановился напротив здания Земельного Суда 14. Эрна хитро улыбнулась и подмигнула бронзовым зубрам, которые по‑прежнему на своём постаменте выясняли отношения, сцепившись рогами. Она сошла на остановке «Луизенваль» 15. Часы на кирхе королевы Луизы приветствовали беглянку привычной, умиротворяющей мелодией. Сердце от волнения рвалось наружу, готово было выпрыгнуть и нестись вперёд налегке, без поклажи. Глаза светились счастьем, предвкушением того, что через каких‑то пять минут она надавит на кнопку звонка. Как будет жадно ловить каждый шорох, прислушиваться в ожидании шагов по лестнице, а когда откроется дверь, то, не дав опомниться и вымолвить слово, бросится к любимому и повиснет у него на шее.
–
Эрна!
Дорогая,
это
ты?!
–
внезапно
кто‑то
схватил
её
руку.
Та, вздрогнув от неожиданности, внутренне сконфузилась. В голове промелькнула досадная мысль: «Ну, почему именно сейчас?» Габи, её давнишняя приятельница – неугомонная трещотка, охотливая до житейских сплетен и новостей, натолкнулась на неё в самый неподходящий момент. Хотя и были приложены усилия к тому, чтобы сократить общение, но всё же пришлось минут десять отвечать на шквал вопросов и давать какие‑то пояснения. А минуты тянулись, как часы. Звонок дребезжал долго и настойчиво, но окрылённая чувствами женщина так и не дождалась желанных шагов. Вместо этого открылось окно первого этажа и в проёме показалось знакомое морщинистое лицо. Соседка по дому (столь же любопытная, как Габриэлла, только преклонных лет) сообщила, что господин Вернер вчера на несколько дней уехал в Кобленц к дяде, который совсем плох. А ей поручил вы-
нимать из ящика корреспонденцию.
Вот и сюрприз! Более всего стало обидно за украденные обстоятельствами дни, за то золотое время, которое они должны были провести вместе. Эрна порылась в сумочке и достала свой комплект ключей. Когда‑то Рихард сделал ей подарок с недвусмысленным намёком, от-правив в Париж на адрес её сестры посылку, в которой обнаружился белоснежный домашний халат, а на пояске – ключи «от дома и от сердца».
13 площадь Победы
14 технический университет
15 парк «Центральный»
Она навсегда запомнила ту минуту, когда радость и боль вспыхнули одновременно, как улыбка сквозь слезы.
Она вошла в прихожую, щёлкнула выключателем, огляделась и за неимением рядом любимого, обняла его серый плащ на вешалке. Достала с полки шляпу, нахлобучив себе на голову, состроила смешливую гримасу и показала зеркалу язык. Дом принял её как свою, но чего греха таить, каждый раз по приезду Эрна (как и всякая бы другая женщина на её месте) искала и до смерти боялась найти, почувствовать, хотя бы малейший намёк на чужое женское присутствие. Поразите-лен женский эгоизм! От брошенного, по сути дела, на долгие месяцы мужчины женщина имеет (как ей кажется) законное право требовать всего того, что была бы вправе ожидать, отлучившись из дома на четверть часа в бакалейную лавку или кондитерскую. Вот и теперь она ревниво осматривала квартиру, касаясь руками и взглядом знакомых и дорогих её памяти предметов. Перед глазами оживали и проносились картинки, фрагменты особенно радостных событий и ощущений, которые она узнала здесь – и всё это жило, витало, продолжая незримо и бережно хранить ауру этого места. Воспоминания, словно ласковый живительный поток обдавали душу и в то же время сквозняком заду-вали в сердце холодок.
Эрна знала и чувствовала вину за свой скоропалительный отъезд, за всю нелепость ситуации, когда два свободных, любящих друг друга человека по‑прежнему не вместе и сама вероятность этого союза теперь весьма призрачна. За то, что практически не нашла слов и смелости объясниться с Рихардом перед тем, как покинуть Кёнигсберг, оставив его в неопределённом, томительном ожидании, как привязан-ную собачку возле магазина, за то, что уехать оказалось куда проще, чем вернуться.
Париж и та «другая жизнь» стремительно поглотили её, не встретив сопротивления, так как именно подобного состояния она желала на тот момент более всего. Она всецело отдалась этому чувству, как порыву ветра, что понёс её лодку по неизвестному маршруту. Конечно, это пугало, но и давало силы не бояться, а действовать.
«Я веду себя как собака на сене», – иногда говорила она Рихарду и чаще самой себе. «Ты ничего мне не обещала», – отвечал он, чувствуя в эту минуту, как всё его существо сжимается до размеров атома.
«Ты только знай одно: я очень люблю тебя!», – этой фразой, произно-симой со слезами на глазах, Эрна хотела сказать о многом, но снова выходило нечто размытое и ни о чём конкретно. В разговоре или переписке она всякий раз пыталась найти в себе силы и смелость открыть правду. Когда ей казалось, что уже решилась, что наступил подходящий момент, вдруг внезапно ощущала сильный испуг, обрывала себя
на полуслове и в очередной раз оттягивала неизбежное. Рихард давно чувствовал и понимал, что любимую женщину захлёстывает некая тайная, тяготившая душу недосказанность, которая, как петля, всё сильней и сильней сдавливает неопределённостью их отношения. Сейчас Эрна приехала, чтобы отчасти или полностью разрешить эту затянувшуюся неопределённость, покаяться и предоставить любимому самому решать теперь их дальнейшую судьбу.
Практически сразу по приезду в Париж, в тайне от всех она совершила отчаянный шаг – купила крохотную квартирку в далеко нереспек-табельном районе города, ветхую и обставленную более чем скромно. В общем, на что хватило средств. В тот момент она слабо представляла, что делает, двигаясь в противоречивом русле своих эмоций и порывов. Ей казалось тогда, скорее она была уверена в том, что именно с этого шага должно начаться то самое «хорошее и необратимое», которое волшебным образом притянет к себе, словно магнитом, всё ожидаемое от настоящего и будущего. Пытаясь создать новую себя, найти покой и свой тихий уголок, она постепенно обрела не внешнее, но какое‑то внутреннее затворничество. Тем более странным могло показаться теперь, что этот покой она искала не на плече любимого мужчины и не в его доме. Возможно, тогда у неё не было уверенности ни в ком и ни в чём, а в первую очередь, в себе.
Эрна, спасая себя работой, научилась многому, о чём раньше не имела представления. Выбирать особенно не приходилось. Чтобы как‑то сводить концы с концами, не сидеть на шее у сестры и её мужа, не оставлять свободного времени для тяжких мыслей, она маниакально хваталась за всё, из чего можно было выудить хоть малейший доход, вдобавок приходилось постоянно штудировать французский. Она от-кладывала деньги, ущемляла себя порой в самом необходимом, чтобы через несколько месяцев снова увидеть счастливый блеск в глазах любимого мужчины.
По мере возможности Эрна постепенно обустраивала своё новое жилище, делая всё сама. В первую очередь, она содрала со стен вы-цветшие от времени обои, от которых несло старьём и чем‑то давно отжившим, как от трухлявого пня, выбросила на мусорку колченогий стул с продавленным сиденьем и другой хлам, который не подлежал восстановлению. Обои, что приглянулись ей в магазине, стоили по меркам её кошелька баснословно дорого, но эта печаль неожиданно и легко разрешилась. Буквально в двух кварталах от дома был «блошиный рынок», который существовал здесь чуть ли не со времен Людовика Шестнадцатого, где Эрна сторговалась с одним тучным месье и приобрела по сходной цене три рулона разных обоев, а также мешочек с костным клеем. Она скомпоновала различные по структуре и рисунку
обои таким образом, что комната чудесным образом преобразилась, появились какие‑то радостные, озорные нотки в стиле лёгкого импрес-сионизма Часть стены, для которой не хватило последнего рулона, Эрна задрапировала куском потёртой материи, вырезанной из видавшего виды кресла. Получилось что‑то вроде старинного гобелена. И не беда, что основным сюжетом «гобелена» стала округлая, годами создаваемая чьим‑то фактурным задом потёртость. Она побелила мелом потолки и деревянные перекрытия, отскоблила и покрасила полы, заменила рукомойник, выкрасила оконные рамы в бледно‑розовый цвет, в унисон своему внутреннему настроению, которое пыталась перенести в осязаемые формы. На том же «блошином рынке» Эрна позволяла себе иногда приобретать какие‑то недорогие горшочки, шкатулочки, керамические вазочки, нехитрые бытовые аксессуары и т. д. За окнами в ящиках она высадила цветы и, в сочетании с вечнозелёным плющом, который карабкался вверх по стенам дома, ярко красные и сиреневые соцветия необычайно радовали глаз. Так, понемногу, день за днём у неё формировалось чувство дома, своего угла, непрезентабельной, но по‑своему уютной норки, в которой она чувствовала себя защищённой. Это не было психологическим трюком или самообманом (если не считать психологическим трюком сам факт её отъезда) ибо в то, что следует относить к необдуманным, ошибочным действиям, досадным недоразумениям, впоследствии не вкладывают душу, старание, любовь и фантазию. Это не терпит диссонанса с внутренним ощущением и потому – является истиной.
Даже незначительными приобретениями: какой‑то, на первый взгляд, пустяшной мелочью, безделушкой, оригинальной придумкой, ей всё равно безумно хотелось поделиться с Рихардом, пусть и мысленно. Она представляла, рисовала себе картинки, как они где‑то ходят вместе, что‑то выбирают, примеряют, спорят, ссорятся, соглашаются… Но… проклятое расстояние, умноженное на время и неопределённость, охлаждали сознание, словно ледяной струёй из брандспойта. Может быть, поэтому всё чаще и чаще случалось так, что, когда приходила ночь, вместе с тусклым фонарным светом, с глухими шагами редких прохожих или военного патруля за окнами, в её миниатюрную комнату, где ещё слышны были чужие звуки и запахи, где на стенах вдруг оживали и двигались хаотично размытые тени, как духи некогда живших здесь людей, просачивалось одиночество, а следом – досада и злость на саму себя и на роковые обстоятельства. Эти чувства являлись бесцеремонно и так привычно, с такой завидной пунктуальностью, с которой добросовестный клерк ходит по утрам в контору или старая дева выгуливает перед сном свою мальтийскую болонку. Она уже заранее боялась этих ночных терзаний, и неуютные, тревожные предчувствия
накрывали с головой, как только последний солнечный луч покидал парижские улицы. Воображение и память рисовали любимый образ: глаза, каждую знакомую чёрточку на лице, сдержанную, немного грустную улыбку и, обращаясь к этому образу, снова и снова уткнувшись во влажную подушку, она просила прощения.
Эрна определённо знала, что не вернётся жить в Кёнигсберг. Её сознание и душа отторгали от себя этот город, как нечто атрофировав-шееся, отжившее в ней навсегда. Случается порой, что именно так, решительно и бесповоротно, рвут всяческую связь с некогда близким человеком. Это решение пришло к ней в её первый визит из Парижа, пришло мгновенно, в самый неожиданный, совершенно неподходящий для этого момент – в ту минуту, когда они с Рихардом говорили о будущем, о своих мечтах, совместных планах. Обнявшись, они сидели возле камина, Эрна вдруг отпрянула испуганно и растерянно, как мышь забилась в угол, где зашлась надолго слезами. Испугав не на шутку Рихарда, она так и не смогла объяснить толком того, что с ней произошло. Она слишком хорошо знала, свой стойкий, упрямый характер, понимала, что отыграть назад против воли, переломить себя не получится, и воспротивиться такому решению она не сможет. Она сделала свой выбор. Хотя в голове это решение ещё до конца не угнездилось, но в одну секунду она ощутила весь ужас сложившегося положения. И не только своего… Да, она ничего не обещала Рихарду, но разве от этого становилось проще и легче обоим?
Эрна открыла дверцу буфета, достала из коробки горсть кофейных зёрен и, вращая ручку кофемолки, подошла к письменному столу, на котором покоилась печатная машинка. Стопка вскрытых конвертов и кипа газет были аккуратно разложены в разных концах стола. Один из конвертов был смят, а рядом в таком же состоянии лежало его содержимое. Эрна отставила в сторону кофемолку и развернула скомканную бумагу. Это был отказ какого‑то издательского агентства в напечатании новой книги – вежливо‑лаконичный и сухой, как лист из гербария, со-держащий ссылки на неактуальность темы произведения и отсутствия в настоящее время финансовых и иных возможностей. Эрна грустно улыбнулась. То, что Рихарду удавалось в жизни лучше всего, никому теперь было не нужно и прожить таким ремеслом не представлялось возможным. Немецкий писатель, который не шёл в ногу со временем и чаяниями великого рейха, «не отражал», «не восхвалял» и «не призы-вал», был обречён на забвение, и это самое безобидное, что с ним могло произойти. Давно прошло время, когда его книги стояли на полках не только кёнигсбергских лавок, но и успешно продавались в магазинах Берлина, что говорило о статусе, востребованности и о сносном доходе. Когда, начиная с марта тридцать третьего года, на площадях немецких
городов заполыхали «книжные пожарища», Рихард ощутил великий стыд за помешательство великой нации. Как человек относительно известный, он имел неосторожность публично, хотя и в мягкой, завуалированной форме высказаться о своём отношении к происходящему. Плакала бы по нему тюрьма, если бы не высокие связи его младшего брата Дитмара, который, вопреки всякому пониманию со стороны брата старшего, с головой окунулся в национал‑социалистическое движение и, благодаря природной хватке и напору, делал заметные успехи в восхождении по партийной лестнице. Рихард отделался тем, что ему пришлось проредить свою домашнюю библиотеку. По настойчивому требованию брата, он удалил с полок всю запрещённую литературу. Правда, на свой страх и риск, припрятал в укромное место роман Ре-марка «На западном фронте без перемен» с дарственной надписью автора. Впоследствии Рихарда практически перестали печатать. Он перебивался тем, что писал статьи и заметки в газеты и журналы на тему истории и культуры народностей, населявших в разное время Самбийский полуостров, и давал частные уроки по истории будущим студентам «Альбертины». Позже он делал попытки получить место преподавателя в этом университете, но по обстоятельствам разного рода это так и не удалось. Скорее всего, университетское начальство осторожничало и не хотело брать на себя смелость связываться с лите-ратором, имеющим в прошлом «туманные взгляды». Впрочем, Рихарда всё же пригласили в качестве почётного гостя на празднование четы-рёхсотлетия Альбертины, которое отмечалось 17 августа 1944 года.
Разумеется, теперь, когда в ходе военных событий наметился конкретный перелом, когда русские наступали по всему фронту и вплотную приблизились к границам Европы, официальной прессе нужны были статьи и заметки иного рода, которые бы поднимали дух армии и нации. Над этим трудилось целое полчище направленных в нужное русло корреспондентов и писак. Как‑то раз заместитель редактора еже-недельника – старый приятель Рихарда, сделал ему выгодное предложение – написать серию коротких рассказов о героических буднях простых солдат и о том, как их гордые родители, преданные жёны и невесты ждут и верят в неизбежность победы великой Германии. Если бы он подсел на эту жилу, имелся бы шанс снова оказаться на коне и получить некий гонорар. Несколько дней подряд автор произведений, в которых в основном превалировали сказочные и фантастические сюжеты с часто наивным, детским взглядом на мир (недаром Эрна в шутку называла его «правнуком Гофмана»), стучал по клавишам своего «ундервуда». Он извёл уйму писчей бумаги, наполнил доверху пепельницу окурками, но так и не родил ни одной строчки. Его всё время уносило в сторону от заданного направления. В итоге выходило