- -
- 100%
- +
нечто крамольное, не соответствующее необходимым параметрам и целям, где между строк, описывающих персонажи и сюжетные линии, читалось, что любая война – это битва человечества с собственным разумом. Снова испытывать судьбу было и впрямь неразумно.
Эрна ещё несколько лет назад неоднократно делала осторожные намёки на то, что есть смысл переехать жить в Париж. Просто сбежать туда вдвоём, пока есть возможность. Пока наглухо не закрыты границы и старушку Европу в очередной раз не окутал погребальный саван войны. Там тоже жизнь не сахар, впрочем, как и везде, но всё же иначе. Во многом иначе, чем в стране, народ которой поразила раковая опухоль извращённого самосознания и самовыражения. Теперь имелось достаточно веских оснований жалеть о недосказанности, о страхе открыть правду, всего лишь, об одном решительном шаге, что мог бы изменить всё. И как знать, может, именно там они были бы счастливы, постепенно обретая ту самую «лодку для двоих». Быть может, там у него откроется новое творческое дыхание, появятся какие‑то возможности, связи и наконец‑то – забытое и желанное ощущение востребованности. Она делала намёки без особой надежды, ведь то, к чему Эрна стремилась и чего пыталась достичь, было её осознанным выбором, её жизнью, но не его. И, тем не менее, крохотная надежда всё же теплилась в душе, как щепка, за которую она хваталась в потоке безысходности. Впрочем, это было тогда, но не сейчас. В любом случае, время для откровений и последующих действий было упущено. Двадцать пятого августа официально объявили об освобождении Парижа от немецкой оккупации. У неё имелась крыша над головой, работа, её «новая жизнь», но воспользоваться этим самой и разделить с любимым теперь было невозможно.
Когда началась война, немецкие эмигранты и все те, кто являлся обладателем немецкого паспорта, находившиеся на территории Франции, автоматически становились объектом преследования, как граждане враждебного государства. Тогда хватали всех подряд – и тех, кто бежал от нацистского режима, и тех, кто был к нему благосклонен. В любом случае, реальный шанс оказаться в тюрьме лишь по национальной принадлежности был как никогда весомый. В сороковом году, с началом оккупации, ситуация значительно ухудшилась, когда к поискам данного контингента, помимо жандармерии, подключилось гестапо. Кто мог бежать, бежали из Франции в Америку, в Канаду, в Мексику. Остальных депортировали на родину или отправляли в лагерь, в зависимости от субъективной оценки тех, кто оценивал. В своё время Эрне удалось во французском посольстве в Вене заполучить визу. Это случилось в последний год перед войной. Уже тогда начались проблемы с получением разрешения на выезд за пределы Тысячелетнего рейха. В очередной
приезд имелся большой риск остаться на родине в принудительном порядке, а вдобавок – оказаться под пристальным вниманием гестапо. С началом войны у неё была возможность вернуться в Германию. Для этого достаточно было явиться в префектуру и сделать письменное заявление. Хотела ли она этого? Пожалуй, меньше всего на свете, как ни уговаривала себя, какие бы веские аргументы не призывала к своей совести и чувствам. Судьба благоволила. Благоволила в том смысле, что до сих пор никто на неё не настрочил донос. И даже тот факт, что Эрна являлась собственницей квартиры, для репрессивного бюрокра-тического аппарата остался почему‑то в тени.
Стремление быть вместе с любимым мужчиной перехлёстывало порой всё. Но что‑то внутреннее и сокровенное настойчиво подска-зывало – лишь стоит вновь оказаться в Кёнигсберге, начнётся мучительная ломка, которую испытывают зависимые люди при отсутствии морфия или кокаина. Ежедневно, капля за каплей, эта ломка будет вы-сасывать желаемое мироощущение, мечту и травить душу не только ей, но и Рихарду. Капли постепенно превратятся в ручеёк, в стремнину, в водопад… Это станет во сто крат большим испытанием, чем разлука и расстояние. Как бы парадоксально это не выглядело, но инстинкт самосохранения предлагал до поры до времени «быть и любить» на расстоянии, оберегая их связующие нити от приумножения ошибок и взаимных противоречий.
Рихард не мог не чувствовать это нежелание, как и понимал, что попытки удержать и подчинить своей воле не принесут желаемого. Любые разговоры, которые, так или иначе, касались возращения, Эрна мягко переводила в иное русло. Он просто заставлял себя верить обе-щаниям.
Рихарду удалось сделать невозможное – разрубить, пусть и на время, гордиев узел, что позволило и дальше им видеться. Для этого пришлось наступить на горло своим принципам и гордости. Однажды он снял телефонную трубку и позвонил брату. Между братьями давно уже возникла взаимная неприязнь, которая, хоть и не переросла в ненависть, но свела на нет всяческое общение. Писателю‑пацифисту и идейному нацисту, приближённому к высшим кругам СС, разговаривать было особо не о чем, а неуместные, в данном ракурсе, родственные узы, заставляли дистанцироваться друг от друга. По телефону он сообщил брату, что хочет встретиться и поговорить лично. В тот момент Рихард живо представил самодовольную ухмылку на лице Дитмара.
Через два дня Рихард уже был в Берлине. Он приехал в шикарный особняк Дитмара вблизи Потсдама, где тот жил с супругой и семилет-ней белокурой дочерью Урсулой. После сухих приветствий, совмест-
ного завтрака на террасе, ничего незначащих взаимных фраз, вопросов и ответов братья вышли во двор дома, откуда начиналась узкая липо-вая аллея, ведущая к небольшому пруду, в котором между зарослями кувшинок сновали утки со своим выводком. Дитмар даже не пытался скрыть взгляд, каким смотрел на старшего брата. Взгляд «сверху вниз» – человека, к которому явились просить о чём‑то жизненно необходимом, и лишь от его желания и возможностей мог зависеть исход всего дела. Впрочем, именно так это и было на самом деле.
–
Хорошо у тебя здесь, – оглядываясь по сторонам, произнёс Ри
хард.
–
Хорошо.
Полагаю,
ты
приехал
сюда
не
утками
любоваться.
Что‑то случилось, раз ты здесь?
Рихард, лаконично изложил ситуацию и суть проблемы, после чего, озвучил то, в чём именно собирался просить содействия. Дитмар, не перебивая, выслушал всё от начала и до конца. При этом на его лице возникла и застыла гримаса, похожая на брезгливость.
–
Н‑н‑д‑а‑а… В своём постоянстве ты неизменен, как и безнадё-
жен.
–
И
в
чём
же?
–
сдерживая
в
себе
волну,
спросил
Рихард.
–
Да, всё в том же. Ладно, оставим. Это всё та же женщина, кото-рая… с которой ты…
–
Да.
–
Ингрид,
кажется.
–
Эрна.
–
Ну
да,
Эрна.
–
В
самом
деле,
она
для
тебя
так
много
значит?
–
Всё. Она значит для меня
–
всё!
–
произнёс Рихард, в упор глядя брату в глаза.
И снова ухмылка, сдобренная неприкрытым сарказмом, проявилась на лице Дитмара.
–
Женщина, которую возносят до самых облаков, сама искусно устраивает
всё
так,
чтобы
оказаться
в
облаках.
А
по
сути,
просто
дурит кому‑то голову, выискивая выгоду. Так уж они устроены – эти женщины. Все до единой, поверь. Всегда и во всём. Хочешь узнать, как обстоит всё на самом деле, лиши женщину на время того, к чему она привыкла,
и
увидишь,
как
скоро
проявится
вся
её
скользкая
сущность
–ногти станут когтями, а изо рта высунется раздвоенный язык. И тогда придёт понимание, что ты – одураченный слепец.
–
Это
однобокое
суждение.
Не
находишь?
Или
суждение
человека, которому
катастрофически
не
везло
в
жизни
с
чувствами.
Хотя
в
твоих словах тоже есть доля правды, но, слава Богу, всего лишь некоторая
её часть.
–
Ты всегда был идеалистом, Рихард. Это твоя главная беда, которая однажды тебя и погубит. А по сути – слепец, как и во многом другом. И это жутко портит тебе жизнь, но ты и этого стараешься не понимать или не замечать. Подумай хорошенько о том, что же нужно ей
от
тебя
на
самом
деле.
Может
быть,
у
неё
есть
умысел
–
посредством тебя
получить
возможность
беспрепятственно
пересекать
границы? А это не может не настораживать. Тебе не кажется? В любом случае, всякая
нормальная
немецкая
женщина
должна
быть
сейчас
здесь
–
вместе со своим народом и со своим мужчиной, если таковой имеется.
–
Мне уже давно ничего не кажется. Если ты способен отбросить на миг мысли о шпионских играх, о заговорах и потенциальных по-кушениях на жизнь фюрера и устои Третьего рейха, то представь себе обычных
людей,
которые
просто
любят
и
живут
друг
другом.
Пусть и не всё у них гладко на сей момент складывается, как того бы хотелось
обоим.
Это
же
так
просто,
старо
и
вечно.
А
по
поводу
подозрений и злых умыслов… Человек, который принимает и с благодарностью использует данные ему возможности, не может не осознавать и ве-роятный тотальный контроль со стороны тех, кто такие возможности предоставляет. Или я не прав? Я могу гарантировать…
–
Ты‑то,
как
раз
ничего
не
можешь
гарантировать.
Гарант
из
тебя
–
ноль!
Потому
что,
апеллируешь
не
разумом,
а
чувствами,
поэтому,
даже
не
понимаешь,
о
чём
просишь.
Словно
речь
идёт
о
контрамарке
в
театр.
–
Я никогда тебя ни о чём не просил, Дитмар. И вряд ли когда‑нибудь к этому ещё раз прибегну.
–
Знаю. Оттого и жаль, что свои усилия тратишь на всяческую блажь и пустые хлопоты. Когда ты позвонил, у меня, честно признаюсь, промелькнула шальная мысль, мол, а вдруг одумался и решил заскочить
в
последний
вагон,
чтобы
успеть
сделать
хоть
что‑то
для
себя и своего будущего. Но, нет… – развёл руками Дитмар.
–
У
нас,
по
счастью,
разные
суждения
и
понимание
настоящего, а с будущим вообще всё сложно. И, слава Господу, что о будущем не дано знать никому.
–
Не обольщайся. Ближайшее будущее, как раз более чем очевидно. И не нужно быть для этого провидцем. Но тебе и таким, как ты, проще избрать путь жертвы, чем признать слабость и неправоту своих домыслов и принципов перед лицом истины.
–
Дитмар, мы сейчас снова лезем в бесполезную риторику. Я уже предвижу заранее, что каждый из нас, помимо личных воззрений, станет призывать на помощь и в свидетели мудрость великих: Сократа, Сенеку, Платона, Библию наконец… В результате: снова ни к чему не придём.
Априори
бесполезно
дискутировать,
когда
обе
стороны
слепо-глухонемые.
Каждый,
возделывая
своё
поле,
при
нём
же
и
останется.
Нас рассудят не здесь и не сейчас. Я, пришёл искать содействия у брата, а не у идейного противника.
–
Вот как!
–
самодовольная ухмылка тенью обозначилась на лице Дитмара.
–
А разве не идейная сторона вопроса нас разводит по углам боксёрского ринга? Вот что, Рихард… Если мы появились на свет из одного
чрева,
это
ещё
недостаточный
повод,
чтобы
потакать
прихотям очарованного
женщиной
кретина!
К
тому
же
не
ты
ли
в
своё
время
сказал,
что
не
хочешь
иметь
никакого
отношения
и
никаких
дел
с
«жадной до крови волчьей стаей?» Твои же слова?
–
От своих слов не отрекаюсь. И горько сожалею о том факте,
что вынужден был сказать их своему родному брату, чьи жизненные идеалы представителя «высшей» расы заставляют его перешагивать через
горы
страданий,
кровь
и
реки
слёз
ни
в
чём
не
повинных
«непол-ноценных»
людей.
Как
и
сожалею
о
многих
других,
обладающих
умом и
образованностью,
кто
однажды
кинулся
в
этот
мутный
поток
и
теперь распространяет вокруг себя зловонную, смертельную инфекцию!
–
Прибереги
свои
писательские
обороты
и
образы
для
тех,
кто
ещё способен ими впечатляться! – резко парировал Дитмар.
По его виду читалось бескомпромиссно, что братское общение тяготит и уже слишком затянулось. Рихард, пренебрегая тем, что находится в роли просителя, неожиданно для самого себя позволил смелый выпад, который неожиданно и помог.
–
Уж
прости,
но
до
сих
пор
загадка
для
меня…
Терзаюсь
мыслью.
–
Какой?
–
А почему, как это нередко принято в вашей стае, ты до сих пор не скормил меня своим идейным соплеменникам из гестапо? Видимо, всё же из соображений, что мы вышли из одного чрева? Я же у тебя как кость в горле, господин оберфюрер! Живёшь с оглядкой. Тебе же лишь пальцем стоит пошевелить и…
–
Хватит! Хватит, чёрт тебя подери!!! – взорвался Дитмар, – Довольно
нести
эту
чушь,
Рихард!
То,
о
чём
ты
просишь,
может
обойтись мне очень дорого! И не только мне. Это ты понимаешь?!
–
Понимаю.
–
Ни черта ты не понимаешь! Твоя дамочка
–
тот ещё фрукт, чувствуется. И вообще, неизвестно каким воздухом она дышит, выражаясь
фигурально.
В
тебе,
мягко
говоря,
уверенности
тоже
нет.
В
общем, так,
–
отрезал
Дитмар,
подводя
черту
дискуссиям
и
общению
в
целом,
–я тебя понял и просьбу услышал. Сейчас мы возвращаемся в дом, и ты напишешь
все
её
данные.
А
там
посмотрим…
Ничего
не
буду
обещать. Если что, сообщу тебе сам. И ещё …
–
Дитмар резко повернулся к Рихарду лицом и впился в него жгучим взглядом.
–
Даже если всё получится,
в
чём
я
не
уверен,
то
всё
равно
запомни,
как
молитву
перед
сном:
ты и твоя «Джульетта» – всего лишь пылинки на подоконнике, которые просто смахнут тряпкой при малейших подозрениях в чём‑либо. А моё участие в этом будет иметь самый активный характер. Крепко запомни. И давай, пойдём уже обратно, нас ждёт кофе и десерт.
В глаза Рихарда сейчас смотрел не столько его младший брат, сколько оберфюрер СС, что могло и должно было быть воспринято именно так, и никак иначе.
Прошло больше недели, прежде чем в квартире на Харденбергштрассе раздался телефонный звонок, на который Рихард уже особенно и не рассчитывал. Брат в сжатой, деловой форме сообщил, что на указанный в Париже адрес выслано извещение, в котором значится время и адрес, по которому следует Эрне явиться для получения необходимого документа. У Рихарда отлегло от души.
–
Благодарю
тебя,
Дитмар!
Благодарю
от
всего…
–
Не стоит благодарности, – сухо прервал брат, – пересечение не должно случаться чаще, чем три‑четыре раза в год. А главное, нужно помнить, что…
–
Я
помню,
Дитмар.
Всё
помню.
Пыль
на
подоконнике,
тряпка и всё такое…
Через короткую паузу в трубке раздались короткие гудки. Так Эрна стала обладательницей «охранной грамоты».
* * *
Господин Вернер, в отличие, например, от своего брата, был связан крепкими узами с родным городом и его историей. Куда бы он ни уезжал, желание вернуться было неизменным, так как дома он чувствовал себя только здесь, в привычной для него атмосфере и обстановке своей квартиры, доставшейся в наследство от родителей. Как моллюск, который покидает на время свою раковину, он безошибочно находил дорогу назад, в свои родные пенаты, что отнюдь не свидетельствовало о нерешительности, слабости характера или иных комплексах. Нельзя ставить в укор человеку тот факт, что у него от рождения очень большие уши или нос. Так и Рихард не был повинен в том, что не принадлежал к типу «людей‑кочевников» или лёгких на подъем, обожающих крутые жизненные повороты. На осторожные посылы любимой женщины он, не имея понятия об истинных масштабах проблемы, отвечал то, в чём был искренне уверен. В том, что энер-гетическую связь с этим местом невозможно будет подменить чем‑то иным, пусть и более удобным, и приемлемым в настоящий момент. Он чувствовал, что едва ли сможет прижиться на новом, чужом для него, месте. «Даже ради меня?»: с замиранием сердца однажды спросила
Эрна. Рихард задумался. «Ты так спрашиваешь, словно ставишь меня перед выбором. Или действительно ставишь?» Эрна стушевалась и тут же сменила тему разговора. Перед выбором она поставила его уже давно, а он об этом ещё не знал.
Когда языки пламени в камине стали осторожно облизывать поленья, гостиная мгновенно преобразилась. Эрна нарочно оживила камин, чтобы создать уютную атмосферу и не чувствовать себя одной. Она на минуту опустилась в кресло и стала рассеянно смотреть на огонь. Господи, сколько времени они с Рихардом провели здесь вместе, глядя на мерцающие угли, сколько тем и вопросов обсудили, сколько спорили, ссорились, целовались! Какое это было замечательное время! И как теперь нелепо всё… Отчего же так вышло, по каким прихотям судьбы или чего‑то там ещё, что они оказались разделены? Обстоятельства. Да какие к чёрту обстоятельства! Их разделила не война, не горе и не болезнь. Внутренние душевные войны, помноженные на эгоизм, порой сильнее; случается, что их разрушительная сила превосходит все внешние воздействия. Эрна практически была уверена – как только она откроет перед любимым все карты, обнажит свою застарелую ложь, то потеряет его навсегда. Чашка с кофе на блюдце задрожала в руке. Она в стотысячный раз обратилась к себе с прямым вопросом и получила в очередной раз прямой, непримиримо‑жёсткий ответ. Нет, она не сможет быть здесь, не сможет вернуться сюда, даже в эту бесконечно дорогую для её памяти квартиру. Существует действительность, а память… Память – это архив. Даже теперь, в этой неразберихе, Эрна упрямо верила в то, что время изменчиво, а потому всё ещё может и должно поменяться к лучшему. Она снова окажется среди того, что было создано её мыслями, старанием и мечтами. Только без Рихарда это возвращение было бы горьким или практически невозможным.
Эрна отвела в сторону взгляд и влажными глазами посмотрела на бронзовую голову какого‑то римлянина или грека, что была водруже-на на дубовой каминной полке. В моменты задумчивости, поиска решения или ответа она всегда прибегала к этому действию, – словно спрашивала совета или просила помощи у этого великого философа, императора, полководца или негодяя. Кто именно был увековечен посредством нескольких килограммов бронзового сплава, она не знала, а спросить об этом Рихарда всё время забывала. Неужели нет никакого выхода? Бронзовая голова смотрела надменно и безмолвствовала в этот раз особенно красноречиво.
Она испытала подлинное блаженство, когда наконец погрузилась в горячую воду – в этот момент небеса, казалось, опустились на землю. Усталость и дискомфорт от дороги и томительного ожидания на вокзале постепенно покидали её тело, уступая место умиротворяю-
щей, убаюкивающей неге. В её парижской квартире не было ванны, точнее говоря, была одна ванна на весь дом, на четыре семьи, которая находилась в цокольном небольшом помещении прямо напротив окна, где то и дело мелькали ноги прохожих или вдруг появлялась любопытствующая физиономия какого‑нибудь мальчугана. Для поль-зования этим благом цивилизации были отведены определённые дни для каждой квартиры. Эрна, пользуясь тем, что живёт одна, позволяла себе роскошь – по целому часу ощущать себя русалкой. Иногда она принимала ванну поздно вечером во внеурочное время, когда жильцы уже отходили ко сну. Это почему‑то очень раздражало вдову – мадам Буше, что жила с двумя детьми и старухой матерью в квартире по соседству. Однажды Эрна с чалмой из полотенца на голове поднималась к себе на этаж, и та произнесла с любезной язвинкой: «Вы так себя, милочка, до дыр затрёте. Блещете прямо, как бляха на ремне пехотинца у триумфальной арки». Это был прямой недружелюбный посыл в сторону её национальной принадлежности и периодических маршей немецких подразделений на Елисейских полях. К слову сказать, Эрна лишь наполовину была немкой. Их с сестрой отцом был бельгиец –сумрачного вида крупный мужчина по фамилии Борле, которого они больше побаивались, чем любили. Однажды он просто исчез из их жизни. Куда подевался папаша, девочки не отважились допытываться у матери, и та унесла эту тайну с собой в могилу за несколько лет до начала войны. Правда, после развода Эрна взяла назад свою девичью фамилию. К тому же она намеренно распространила информацию, что родилась и выросла в Эльзасе, что вполне объясняло её акцент. Это сильно выручило после того, как началась война и французская жандармерия открыла «охоту» на немецких эмигрантов.
В отношении соседей, в принципе, повезло. С ними сложился некий паритет. Парижане, впрочем, как и французы в целом, отличались снисходительным восприятием чужеземцев и иноверцев на территории своей республики. Правда, это не помешало им активно и зачастую в совершенно непринудительном порядке сдавать оседлых евреев оккупационным властям, что называется «со всеми потрохами». Она понимала, что «своей» никогда не станет и особо к этому не стремилась, согревая себя надеждой – обзавестись со временем кругом знакомств интересных ей людей.
В подруги ей, не слишком назойливо, навязывалась одна молодая женщина по имени Агнис. Она жила в доме напротив и тоже на втором этаже. Их окна смотрели друг на друга. Агнис, являлась представитель-ницей свободной профессии. Точнее, двух свободных профессий. Днём она плела панно из макраме, которые без особого успеха пыталась продавать на блошином рынке по выходным. А с наступлением вече-
ра, частенько отправлялась в окрестность бульвара Клиши, где иной род деятельности приносил куда более весомые доходы. К её попыт-кам как‑то сблизиться Эрна относилась без какого‑либо высокомерия. Скорее, снисходительно. Она видела в Агнис малоприспособленного к жизни человека – простого и обезоруживающе открытого, чья природная доверчивость и простота обходились с ней, порой, довольно жестоко.
Как‑то раз, собираясь утром на работу, Эрна выглянула в окно и увидела Агнис. Та шла по улице, еле передвигаясь, какой‑то пьяной походкой, с безвольно опущенными руками, растрёпанная, в перетяну-том кое‑как на поясе плаще, а на её ногах отсутствовали чулки. Эрна сразу заподозрила что‑то неладное. Когда женщина подошла ближе к подъезду своего дома, то не осталось сомнений, что с ней, точно, не всё в порядке. Эрна распахнула окно и позвала её. Агнис обернулась, и стало видно, что левая сторона её лица – сплошной кровоподтёк. В тот день Эрна попросила сестру выйти за неё на работу и провела весь день со своей непутёвой приятельницей.
–
Представляешь, этот толстый пьяный боров сначала чуть меня не раздавил, а потом едва не уснул на мне. Я ещё подумала, что вот повезло. Будет дрыхнуть до утра. Какое там! – жаловалась Агнис, прижимая к щеке компресс, смоченный в растворе бадяги. – Часа не прошло, очнулся… сволочь! Будто и не пил. Злой как чёрт! Заставил меня голой влезть на стол, надеть на голову трусы и петь «Марселье-зу».
А
я
виновата,
что
у
меня
от
рождения
ни
голоса
нет,
ни
слуха?! В детстве родители мечтали, чтобы я в церковном хоре пела. Скажи, ну не идиоты?! Я ему всё равно отомстила. Знаешь как? Он ключ от номера в замке оставил и перед тем, как выбежать, я метнула со всей силы зонт в зеркало. Теперь ему за зеркало придётся платить, никуда не денется, гад!
–
Господи!
–
всплеснула
руками
Эрна
–
А
кто
заплатит
за
твоё
разбитое
лицо
и
ушибленную
голову,
в
которой
и
так
с
мозгами
всё
швах?!
–
И зачем меня только таким именем назвали,
–
всхлипывала по-терпевшая соседка.
–
А