- -
- 100%
- +
с
именем‑то
что
не
так?
–
Агнис
означает
святая,
непорочная.
–
Успокойся.
Святая
простота
–
это
как
раз
про
тебя.
Но, Агнис нужно было отдать должное. Был момент, когда она очень помогла. В то время, когда парижская жандармерия особенно тщательно шерстила город в поисках «людей из третьего рейха», Агнис предложила Эрне пожить у неё, пока всё не утихнет. И та, в конце концов, этим воспользовалась.
* * *
Эрна заставила себя вылезти из ванной, когда почувствовала, что ещё немного и попросту уснет в этой чугунной ёмкости. Она слегка покрутилась нагая перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя со всех сторон. Влажные каштановые волосы небрежно рассыпались по плечам. Точёная фигурка с годами практически не претерпела изменений, разве что небольшого размера грудь немного потеряла былую форму и упругость. В целом, Эрна осталась довольна собой. Она с великим удовольствием облачилась в свой «дежурный» махровый халат, что всегда висел на крючке рядом с халатом Рихарда.
Ещё какое‑то время после отъезда и халат, и ванная комната, и вещи, к которым Эрна прикасалась, хранили тонкий, едва уловимый аромат духов; была иллюзия её повсеместного присутствия, словно, она вышла куда‑то и вскоре должна вернуться. Но даже на фоне собственных терзаний она не могла до конца представить, что творилось потом с любимым мужчиной, которому немыслимо тяжело было находиться дома. Особенно мучительна была первая неделя после расставания, когда внезапно попадались на глаза забытые мелочи, скомканный платок или заколка для волос. Ему приходилось бороться с фантомами, если случайный шорох в квартире вдруг создавал обманчивое наваждение, давая повод усомниться в рассудке. А душа его в очередной раз проходила уже знакомый путь – переживала состояние, когда её закрытую, заиндевевшую на короткое время будто бы извлекали из морозильной камеры, заботливо отогревали неподдельной радостью и лаской, мимолётным, призрачным ощущением счастья семейного очага, а затем… вектор обстоятельств снова жестко указывал в сторону морозильной камеры.
«Так, завтра с утра займусь уборкой, – подумала Эрна после того, как провела ладонью по книжной полке, столу и подоконнику. – Хорошо бы ещё окна успеть вымыть, а то скоро и светомаскировка не понадобится». Она ещё какое‑то время бродила по квартире, оценивая взглядом хозяйки предстоящий объём работы, а заодно предвкушая момент, когда любимый вернётся в свой преобразившийся холостяцкий чертог. «Завтра. Все дела завтра», – пробормотала Эрна. Она открыла чемодан, достала туалетные принадлежности, нижнее бельё и литро-вую бутылку кальвадоса. Кальвадос нравился Рихарду, и «сбежавшая невеста» каждый раз старалась привезти с собой пару пузатых бутылок, как и несколько упаковок настоящего кофе. Увы, подавляющему большинству немцев приходилось довольствоваться суррогатом из ци-кория или желудей, так называемому, эрзац‑кофе. Плеснув немного напитка на дно широкого стакана, Эрна «чокнулась» с плюшевым котом
и опрокинула в себя содержимое. Этого дымчатого зверюгу с хитрой ухмылкой и шикарными усищами из конского волоса Рихард подарил ей в первый год их знакомства. Он купил его по случаю на ярмарке в Берлине. Долго выбирал и вглядывался пристально в выражение игрушечной мордашки.
–
Берите
и
не
сомневайтесь,
–
сказала
ему
тогда
молоденькая
продавщица.
–
Шикарный кот. Даю слово, что понравится вашей дочери!
–
Дочери?
–
А
вы
разве
не
дочери
покупаете?
–
Нет, но… тоже очень хорошей девочке,
–
произнёс Рихард, чувствуя, как его наполняет внутри что‑то озорное и теплое.
На тот момент Эрна не могла забрать подарок к себе домой, дабы избежать ненужных вопросов о его происхождении. Так, кот и обрёл своё законное место в углу дивана напротив камина. Было ощущение, что кот, наравне с хозяином квартиры, тоже ждал и радовался её новому появлению.
Ни в силах более сопротивляться усталости, Эрна свернулась кала-чиком на кожаном диванчике, накрылась пледом, положила под голову любимого плюшевого кота и отключилась.
Она проснулась в восьмом часу вечера. Угли в камине давно потухли, но очаг ещё продолжал отдавать тепло. В беспорядочных обрывках её сна мелькали пейзажи за окнами вагона, населённые пункты и станции, чудился монотонный перестук колес. Оттого Эрна не сразу поняла, где находится. В комнате с плотно задёрнутыми гардинами было сумрачно и необыкновенно тихо, только массивный часовой маятник без устали пересчитывал минуты. Эрна по‑кошачьи выгнулась и, сладко зевая, потянулась под пледом. Только теперь она поняла, насколько голодна. Терпеть такое положение вещей было решительно невозможно. Она быстро привела себя в порядок, поправила макияж, вынула из коробки любимую шляпку и вскоре вышла из дома.
На улице было свежо, впрочем, дождя вроде бы не ожидалось. Пожалуй, Эрна была несколько легко одета, но ей хотелось эффектно продефилировать до места назначения. И, раз уж так сегодня по‑дурацки всё сложилось, что некуда спешить, то пусть встречаются на пути знакомые. Так и быть, она готова всем любопытствующим дать питательную среду для новостей, слухов и сплетен о себе, лишь бы каким‑то образом скрасить, ускорить время вынужденного одиночества. Для этой цели маршрут намеренно был выбран витиеватый. Она не спеша прошлась по Хаммервег, свернула на Бузольт‑штрассе16 и в конце концов оказалась на Хагенштрассе 17. Но, как назло, среди немногочисленных прохожих
16 ул. Ермака
17 ул. Карла Маркса
так и не мелькнуло знакомое лицо. И, тем не менее, даже перед самой собой хотелось выглядеть яркой загадочной и слегка надменной. Как ни крути, но несколько лет столичной жизни давали некую женскую привилегию – казаться (именно казаться) уже не той, какой была она прежде. Эрна держала путь в один небольшой уютный кабачок, который они с Рихардом когда‑то давно облюбовали как тихое, не изобилующее публикой место вдали от центра города. Кабачок находился в районе Штегеманн‑штрассе 18 в цокольном помещении трехэтажного дома и назывался «Ковчег». Простая, подчёркнуто непритязательная обстановка с лихвой компенсировалась радушием хозяев и потрясающим навари-стым флэком, чей аромат можно было услышать чуть ли не за целый квартал. Воистину виват тому, кто придумал говяжий и свиной рубец превращать в это незатейливое сытное демократичное, по сути своей, яство! Именно этот, приятно будоражащий воображение аромат вперемешку с запахом пива и табачного дыма, призывно влетел в ноздри, как только Эрна потянула на себя массивную дверь. Очень знакомо, как привет из прошлого, негромко звякнул дверной колокольчик. Внутри было, как всегда, немноголюдно; пожилая пара в самом углу зала, два человека возле стойки и трое солдат, облюбовавших столик возле окна, которые моментально прекратили свою оживлённую беседу и разом уставились, словно стадо коров, на вошедшую «дамочку с шармом». Хозяин – пожилой габаритный человек находился за стойкой и сосредоточенно проти-рал полотенцем пивные бокалы.
–
Добрый вечер, Клаус, – произнесла Эрна, приближаясь к нему. Тот оторвался от своего важного занятия и поверх круглых очков,
которые смотрелись на его широком рыхлом лице подобием стекляшек величиной с пуговицу, глянул на посетительницу.
–
Ба‑а‑а!
Пусть
лопнут
мои
глаза,
если
это
не
вы,
Эрна!
–
Это
я.
И
очень
рада
вас
видеть.
–
А‑а‑а‑а, – широко улыбаясь, протянул хозяин. – Мне‑то как радостно,
что
не
забыли
дорогу
к
старику
Клаусу!
Давненько…
давненько не видно вас было. И господин Вернер теперь редкий гость. Да, что говорить…
всё
теперь
изменилось,
–
в
его
голосе
прозвучали
грустные
нотки.
–
Как
поживаете
Клаус?
Как
Роз‑Мари?
Мужчина неопределённо пожал плечами и посмотрел на Эрну так, словно она спросила о чём‑то таком, что давно было известно всему свету, и покачал головой.
–
Моя голубка покинула меня три месяца назад. Да. Такие дела… Даже во время войны человек имеет право умереть своей смертью. Чёрт бы их всех побрал…
18 ул. Чернышевского
Лицо хозяина моментально осунулось, и он часто заморгал, как удивлённый или испуганный ребёнок.
Эрна невольно прижала ладонь к груди.
–
Господи! Простите. Мне очень жаль Клаус, очень жаль… Про
стите.
Она сразу представила себе жену хозяина – бойкую долговязую женщину, которая редко улыбалась и много работала, вращалась как белка в колесе между кухней и залом. Она сильно сдала за последний год после того, как пришло известие о гибели единственного сына на восточном фронте. Завсегдатаи заведения собрали тогда для этой четы посильную помощь.
–
Что предложить вам, Эрна? Флек
19
сегодня только из свиного рубца, с говядиной сейчас туго. Надеюсь, вы ещё не совсем успели пристраститься к лягушачьим лапкам в белом вине и не забыли вкус настоящей еды?
Старина Клаус был в курсе миграционных фортелей этой милой женщины.
–
Дорогой мой, – искренне улыбнулась Эрна, – я здесь – и этим всё сказано. А лягушек я пойду ловить сачком завтра утром на Цвиллингсзее
20
.
Откровенно говоря, настроение визитёрши немного подпортилось, ведь и этот кабачок, и эти простые, гостеприимные люди являлись частью её воспоминаний о прошедших временах. Впрочем, она явилась сюда не только ностальгировать, но и подкрепиться.
–
Да,
–
задумчиво
произнесла
Эрна,
–
ещё,
пожалуй,
клопсы
21
с вашим чудным соусом и пиво. Как же вы теперь со всем управля-
етесь?
«Паула! – крикнул хозяин в открытую дверь, и вскоре из проёма показалась голова, а затем половина туловища девушки. – Флек и клопсы!»
–
Племянница… Теперь мы вместе управляемся со всем этим хозяйством, – пояснил Клаус. – Без неё мне никак. Хорошая девочка, расторопная,
только
болтает
чересчур
много
с
посетителями,
особенно с
молодыми
офицерами.
Глаз
да
глаз.
На
мне
пригляд
и
вся
ответственность. Из чего соткана эта жизнь, Эрна? Куда всё катится?! И за что мне всё это наказание, можете вы мне объяснить?
19 Кёнигсбергский флек – это восточно‑прусское горячее блюдо, густой суп из говяжьего рубца с картофелем, морковью, маринованными огурцами и зеленью
20 Озеро «Поплавок» или «Хлебное озеро», перекрёсток улиц Каштановая аллея, проспект Мира и улица Энгельса
21 Кёнигсбергские клопсы – это мясное блюдо в виде небольших тефтелек, политых белым соусом с добавлением каперсов
Эрна огляделась по сторонам. Их с Рихардом любимый столик в самом тёмном, наименее просматриваемом закутке зала, был занят пожилой парой, отчего она ревниво бросила туда недовольный взгляд. Хозяин наполнил светлым «остмарком» бокал и поставил перед ней, как только было выбрано место.
–
Приятного
аппетита!
–
Спасибо
Клаус.
А
давно,
вы
говорите,
видели
Рихарда?
Эрна сама не поняла, зачем озвучила этот вопрос. Что‑то необъяснимое словно подтолкнуло её в бок. Хозяин приподнял кустистые брови, напрягая память.
–
Точно не скажу, кажется, недели две назад, может, больше. Он заходил с одной… – владелец кабачка споткнулся на полуслове и тут же крикнул в сторону кухонной двери:
–
Паула, ну, сколько можно возиться?! Неси же флек!
Кровь, насыщенная пузырьками ревности, на мгновение ударила в голову. Лицо Эрны покраснело, что в полумраке заведения всё равно осталось никем незамеченным. Тем не менее, она быстро овладела собой, порывшись в сумочке, вынула из пачки тонкую сигарету, вставила в янтарный мундштук и безуспешно несколько раз прокрутила колесико зажигалки. Неожиданно перед её лицом вспыхнул фитиль. «Прошу», –с любезной улыбкой протянул ей огниво заправившийся пивом ефрейтор. Для полного счастья ей не хватало сейчас только любезно‑озабоченных юнцов! «Благодарю», – процедила Эрна с интонацией, которая ставила в известность, что следующий подход к ней будет сродни расстрелу из спаренного зенитного орудия, и ефрейтор тут же ретировался.
«Сколько в этот раз меня не было… около шести месяцев? И, что же ты хочешь, моя дорогая? – выпуская в потолок облачко дыма, спросила себя беглянка. – Ты возомнила себе, что из‑за твоих амбиций и душевных вывертов нормальный здоровый мужчина должен теперь по утрам сыпать на голову пепел и хоронить себя заживо? «Он заходил с одной… Очень мило! Как он смел приводить именно сюда какую‑то…!? Наверное, ты фатальная идеалистка. Нет, бери выше –законченная эгоистка и полная дура!» – изводила себя Эрна.
В тот момент, когда столь категорическим выпадом Эрна прервала беседу с собой, ей внезапно привиделось, как из дубового шкафа возле барной стойки, где хранилась посуда, вывалился скелет и громыхнул костями о пол, да так громко, что все присутствующие, включая хозяина, вздрогнули и разом обратили на неё любопытствующий взор. У каждого есть или непременно ещё будет в жизни минута, поступок, а может, и целый период, о котором отчаянно не хочется вспоминать. Отрицать подобное утверждение вправе только святые люди, а именно – младенцы и иногда умалишённые.
Эрна тщетно старалась забыть один мимолетный фрагмент своей парижской жизни – ту минутную слабость, наваждение, за которое настойчиво продолжала грызть себя вместе с жалкими попытками найти оправдание в собственных глазах. Как итог: периодически возникал шкаф со скрипучей дверцей, откуда то и дело с блаженной улыбкой
«Весёлого Роджера» показывалась некая психологическая сущность, как напоминание о случившемся, а попытки затолкать это обратно неизменно огорчали несостоятельностью таких устремлений. Безумно хотелось вычеркнуть из памяти канун Рождества, тот промозглый вечер, когда, закончив дела в лавке, она торопливым шагом приближалась к своему дому; как вдруг с противоположной стороны улицы её оклик-нул капитан люфтваффе, который, по всей вероятности, заблудился в узких тёмных переулках. Лицо офицера расплылось в широкой удив-лённой улыбке, когда на свои потуги объясниться на ломаном французском, получил исчерпывающий ответ на родном языке. Разговорились. Беседа завязалась как‑то сама собой легко и непринуждённо, в ходе которой выяснилась даже такая деталь, что в детстве несколько лет подряд его на месяц‑другой родители привозили к бабушке в Лабиау 22 на берег Куршского залива.
Надо сказать, что лётчик буквально с первой минуты произвёл впечатление как внешнее, так и манерой изъясняться с не наигранным любезным достоинством. Высокий брюнет с чертами лица, словно вы-резанными рукой античного мастера, волевой подбородок с небольшой ямочкой, проницательный, слегка насмешливый взгляд и подогнанная идеально к ладной фигуре офицерская форма. Подобный типаж, как правило, не оставляет женщинам шанса на равнодушие. Он, словно фотография из глянцевого журнала, нечаянно выпал на мостовую из рук проходящей мимо модистки, как роковая случайность или намерен-ная провокация со стороны потерянных жизненных ориентиров. Дом –работа, работа – дом, переживания, ночные страхи и отчуждённость. Эрна почувствовала, что хочет воспротивиться привычной тяжести своих мыслей и душевной неразберихе хоть на минуту. Курт (так звали её нового знакомого) рассказал, что их полк срочно перебрасывают на восток и, скорее всего, это его последний вечер в Париже.
–
Никто
не
знает,
что
будет
с
нами
завтра,
–
произнёс
капитан.
–
Не хочется думать о плохом, но… Одним словом, будет чертовски жаль, если больше не представится иной возможности пригласить на ужин красивую женщину.
Эрна на секунду вспыхнула, как свеча, но сделала вид, что не поняла и пропустила мимо ушей недвусмысленный намёк.
22 г. Полесск
–
Было
очень
приятно
с
вами
пообщаться,
Курт.
Всего
вам
доброго и берегите себя. А до Монмартра вам идти примерно минут двадцать‑двадцать пять в ту сторону.
Эрна указала рукой на улицу, которая должна была служить ориентиром. А чтобы подчеркнуть свою строгость, добавила с некоторой язвинкой:
–
До
площади
Пигаль
и
бульвара
Клиши
будет
ещё
ближе,
но
идти нужно чуть левее.
Теперь, определённое смущение появилось на лице капитана.
–
Вы
не
так
поняли
меня.
Я
только…
–
Курт,
я
уже
очень
взрослая
девочка,
к
сожалению.
И
вполне
могу представить естественные желания полноценного мужчины в его последний вечер в Париже, которому завтра предстоит отправиться в самое пекло.
–
И, для которого, это могут быть последние светлые прижизненные
воспоминания
перед
тем,
как
его
горящий
самолет
воткнётся
в
землю
где‑то
в
России.
Я
прошу
вас,
Эрна,
просто
поужинать
со
мной. И никто никому ничем не обязан.
–
Да
вы
прямо
на
жалость
бьёте.
–
Скорее,
на
понимание.
Они на такси добрались до центра, где шикарный ресторан
«Монпарнас» на несколько часов приютил их, окунув в свою изы-сканную атмосферу с не менее изысканной кухней. В подобном заведении за всё время своей столичной жизни Эрна никогда не была по той банальной причине, что не могла себе этого позволить, а чьи‑либо приглашения отвергала сразу, хотя ей и казалось приятным, что такие предложения время от времени поступают. Она никому не хотела давать повода и обнадёживать возможностью продолжить общение.
В какой‑то момент оба почувствовали, как исчезают условно-сти и барьеры. Неожиданно сработал эффект «случайного попутчика в купе», которого никогда, скорее всего, больше не встретишь, но перед кем можно вытряхнуть из души, как из пыльного мешка всё, что порой и близкому человеку не расскажешь. Ненамеренно, но так и произошло – нечто схожее с взаимной исповедью под ненавязчивую музыку, устриц, касуле и чудное «шато». Пару раз они танцевали. Эрна даже не могла припомнить, когда танцевала последний раз.
Холодная рябь Сены дробила отблески тусклых фонарей. Над раскрытыми куполами зонтов хныкал мелкий дождь, больше напоми-навший водяную пыль, а сырой ветер забирался под складки одежды, усиливая неуютную, затянувшуюся паузу; тот момент, когда всё уже сказано, и говорить больше не о чём.
–
Знаешь,
мне
кажется,
что
я
сегодня
заблудился
не
случайно. Я
даже
в
этом
больше,
чем
уверен.
Может
быть,
только
для
того,
чтобы
в
этом
чудесном
городе
встретить
тебя.
И
пусть
вот
так,
спонтанно
и
все
го на один вечер. Зато какой… Наверное, этому суждено было случиться,
как ты думаешь?
В ответ женщина неопределённо повела плечами.
–
Я думаю… мне пора,
–
глядя куда‑то в сторону, сказала Эрна.
–Спасибо тебе большое за всё. Было очень…
В этот момент Курт взял её руку и нежно сжал ладонь.
Утром всё выглядело и ощущалось совсем иначе. Эрна проснулась чуть свет. Стараясь не издать ни малейшего шума, выскользнула из постели; так же тихо оделась, бросила мимолётный взгляд на спящего лётчика и, крадучись, словно воровка, покинула номер отеля. В тот же день, сославшись на недомогание, она не пошла в лавку, закрылась дома, чтобы в одиночестве и тишине попытаться не съесть себя заживо и принять всё как есть.
Наконец подали флек. Паула, выпорхнув из недр кухни, вынесла на подносе приборы, маленькую плетёную корзинку с пресными булоч-ками и дымящийся глиняный горшочек. Пару минут посетительница отрешённо ковыряла в нём ложкой. Взгляд её устремился куда‑то на самое дно посудины, как во чрево океанской впадины. Со стороны это выглядело так, будто бы она пытается извлечь из блюда попавшую туда муху. Чувство голода как‑то само собой отошло на задний план. Неожиданно подкралась мысль о том, что может, зря она приехала сюда со своими сюрпризами, покаяниями и последними надеждами? Может это никому уже и не нужно? Особенно комично и жутко теперь осознание того, что пути назад нет, как в психологическом, так и в физическом смысле. Пусть… Пусть даже так. И, что с того? Да, чёрт с ним со всем! Рихард, видимо, вернётся дня через два‑три; она дождётся его, а там… будь, как будет. Как ещё прожить эти два‑три дня наедине с собой? Но, как говорится, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас. В конце концов у всякой неопределённости должны быть вполне определённые сроки и пределы.
–
Что‑то не так? – неожиданно раздался голос, на который Эрна не сразу среагировала, а когда подняла голову, увидела, что перед ней с обеспокоенным видом стоит хозяин заведения.
–
Нет,
нет,
всё
прекрасно,
Клаус.
Очень
вкусно…
как
всегда.
–
Но,
вы
даже
не
попробовали.
С
вами
всё
в
порядке?
–
Да,
–
с
виноватой
улыбкой
пробормотала
Эрна
–
Просто
немного устала. Наверное, ещё никак не отойду от долгой дороги.
Спустя четверть часа, опустошив горшочек с флеком, допив пиво, Эрна покинула любимый кабачок. Клаус провожал её радушно, но вы-
глядел несколько разочарованным. Может быть, он расстроился, что давнишняя знакомая так и не притронулась к клопсам, а может, ещё больше утвердился в мысли, что всё действительно изменилось в этой жизни и не в лучшую сторону. На прощание хозяин заведения, вручая свёрток из пищевой бумаги с клопсами, поинтересовался, мол, не жалко ли ей было покидать Париж насовсем? В ответ Эрна неопределённо пожала плечами, отводя в сторону глаза, словно отворачиваясь от неуместного, неуютного вопроса, на который сама не могла вразумительно дать ответ.
Домой идти не очень хотелось, тем не менее, она задумчиво и неторопливо брела в сторону Харденбергштрассе. Сумерки сгущались, становилось прохладно. Ей подумалось о том, что в Париже в это время фонари уже освещают улицы и бульвары. Кёнигсберг как город, находящийся на военном положении, постепенно погружался во мрак. Улицы и дома казались серыми и безжизненными. Город становился похожим на муравейник, обитатели которого, после захода солнца старательно закупорили все входы и выходы. И лишь там, где светомаскировка недостаточно плотно прилегала к окнам, пробивались тонкие полоски света как доказательство того, что за этим искусственным затемнением продолжается обычная жизнь.
Внезапный нарастающий протяжный звук в клочья разорвал вечернюю тишину и кажущееся спокойствие. Сирены воздушной тревоги одна за другой завыли в разных частях города, сливаясь многоголосьем в единый жутковатый хор. В ту же минуту на небе появились движу-щиеся световые пятна. Десятки прожекторов ощупывали воздушное пространство над городом. От неожиданности у Эрны на мгновение перехватило дыхание, сердце ёкнуло и учащённо забилось. Она, конечно же, знала, где находится бомбоубежище рядом с домом Рихарда – буквально через дорогу возле остановки «Луизенваль», но бежать до него было далековато, да и оценить вот так сходу, насколько велика и реальна опасность, не представлялось возможным. На минуту ею овладели растерянность и паника, как будто она нежданно‑негаданно оказалась на поляне в ночном лесу, окружённая со всех сторон волчьей стаей. Тем удивительнее было наблюдать, как пара – мужчина и женщина вполне обыденно и спокойно идут в противоположном направлении по другой стороне улицы. Эрна поддалась естественному порыву и кинулась через дорогу. От них она узнала, что воздушную тревогу последнее время объявляют по несколько раз за сутки, особенно в вечерние и ночные часы, многие стали относиться к этому, как гипертрофированному проявлению бдительности. И действительно, самолёты, приближаясь к Кёнигсбергу, всякий раз огибали его стороной и несли свой страшный груз дальше на запад. Парочка оказалась любезной и словоохот-
ливой. Эрну спросили: не нужно ли чем‑нибудь помочь, далеко ли ей добираться до места, а заодно поинтересовались, откуда она приехала.
«Неужели я действительно так изменилась, что за «свою» меня больше не принимают?» – подумала Эрна.