- -
- 100%
- +
«Да‑а‑а, – протянул мужчина, – нервишки порой щекочет эта ночная симфония, но… Нас, Бог даст, это не коснётся. У «этих» сейчас другие задачи, – незнакомец неопределённо махнул рукой куда‑то в сторону, где, по его мнению, очевидно должен был находиться Берлин. –Слышали новость? Англичане уже в Париже хозяйничают».
Заметно успокоившись, но, тем не менее, ускоренным шагом Эрна добралась до дома. К тому времени прекратился и мерзкий вой сирен. Её основательно знобило от прохладного вечера и внезапных переживаний. Пришлось повторить всё заново: камин, кофе, кальвадос. Две неуёмные, когтистые сущности – тревога и одиночество назойливо продолжали царапать душу. Снова захлестнула досада, хотелось капризничать и топать ногами. Она неосознанно злилась на Рихарда и на его дядю из Кобленца, которому так не вовремя приспичило отойти в мир иной. Вот бы сейчас просто уткнуться лицом в любимое плечо, почувствовать себя маленькой и защищённой от всего и от всех! Ладно, завтра она найдёт, чем занять руки и голову, а сейчас необходимо заставить себя уснуть. Эрна зашла в спальню, включила ночник. Раздевшись, не сразу легла в постель, а досконально, как ищейка, обнюхала подушки и пододеяльник с целью обнаружения всё тех же следов чужого присутствия. Когда таковых обнаружить не удалось, от сердца в очередной раз отлегло. Она нырнула под одеяло, немного поворочалась, прижалась мысленно к любимому мужчине и закрыла глаза.
Было уже за полночь, когда в спальню ворвались уже знакомые завывания сирен воздушной тревоги. Эрна приподнялась на локте и машинально, не открывая глаз, нащупала клавишу выключателя. Затор-моженное, полусонное состояние упорно не торопилось покинуть её. И это состояние тут же нашло лазейку. Она припомнила встречу с парой накануне вечером по пути домой, от которой невольно почерпнула определённую долю самонадеянности. «Так, всё… никакой паники! Всё будет хорошо!» – убедительно заявила она самой себе и, не вы-ключая бра, снова припала к подушке, накрывшись с головой одеялом. Вой сирен не прекращался. Оттого, что это длилось уже нестерпи-
мо долго, по спине волнами бежал холодок. Вскоре от сонливости не осталось и следа, теперь доминировала всё нарастающая тревога. Эти минуты ей приходилось переживать в одиночестве, в пустой квартире, в городе, притаившемся за чёрными шторами. Липкое, навязчивое предчувствие чего‑то страшного и «без трёх минут» свершившегося,
овладевало стремительно, вытаскивая из глубины души и сознания животный страх. Эрна на секунду закрыла глаза и представила, как представляла когда‑то в детстве в минуты неуверенности или страха, что сейчас распахнётся дверь и явится перед ней некто большой и сильный, кто в два счёта всё исправит, всё решит и спасёт.
Грёзы о сильном сказочном рыцаре разлетелись осколками вместе с первым, упавшим на город фугасом. Летающая армада, состоящая почти из двух сотен бомбардировщиков, принялась утюжить восточную часть Кёнигсберга. Вера и надежда во «всё хорошее» улетучилась быстрее, чем Эрна успела об этом подумать. В мгновение ока она слетела со своего уютного ложа, как потревоженная курица с насеста. Никогда ещё не приходилось ей с такой скоростью облачаться в одежду, словно солдат, поднятый по команде «в ружьё!». «Рихард, где же ты, Рихард!?» – всё время повторяла она про себя как мантру.
На разном удалении постоянно слышались глухие разрывы бомб. Стёкла окон дребезжали, им вторила посуда в буфете. Внезапно пога-сло бра, затем, свет появился вновь. Эрна схватила сумочку, в которой были документы и деньги, и быстро сбежала вниз по лестнице, едва не подвернув на ступеньке ногу. Она распахнула входную дверь и оказалась на площадке перед крыльцом. Теперь грохот бомбёжки был слышен отчетливей. Эхо взрывов металось в лабиринте тёмных улиц, билось волнами о стены домов, точно в поисках выхода, а затем стремительно взмывало вверх, где небо озаряли вспышки, а лучи прожекторов сходились и расходились вновь. Неподалёку мелькнули чьи‑то тени, послышался топот ног. В отблеске зарева на короткое время стало видно, как несколько человек с такой же запоздалой реакцией на опасность или опрометчивой надеждой что пронесёт, бежали в панике к убежищу. Эрна непроизвольно рванулась за ними, но не смогла даже сдвинуться с места. Бронзовая львиная лапа дверной ручки намертво впилась, словно когтями, в руку. Женщина с такой силой стиснула её ладонью, как будто боялась сорваться со ступенек во внезапно открывшуюся перед ней бездну. Тело не подчинялось воле разума, а страх оторваться от места, где она психологически ощущала себя в большей безопасности, чем где‑либо, и шагнуть в грохочущую взрывами темноту, оказался сильнее всего на свете. Она застыла в оцепенении, точно на границе, разделяющей две реальности, два мира. Из этого ступора её вывел мощный взрыв, который прозвучал, как показалось, совсем неподалёку. Эрна тут же юркнула назад в квартиру, с силой захлопнула за собой дверь, машинально заперла её на все замки и даже на дверную цепочку. Но, если бы падающие с неба фугасы можно было просто не пустить к себе в дом, как непрошеного ночного визитёра, закрывшись на все замки и засовы!
Эрна нащупала клавишу выключателя и несколько раз безуспешно попыталась включить свет; пошарила в темноте и обнаружила на полке под лестницей, рядом с узкой дверью, ведущей в подвал, карманный фонарик. Луч скользнул вниз по ступенькам. В иной ситуации она ни за что не полезла бы в тёмное подземелье, да ещё одна из‑за опасения увидеть мышь или, не дай Бог, наткнуться на страшного зверя под названием крыса. Но теперь это всё не имело значения. Там, наверху, поблизости сейчас рвались бомбы, рушились здания, гибли люди.
Она впервые оказалась в этом помещении, впрочем, особой необходимости бывать здесь раньше тоже не было. Эрна просто знала, что подвал существует, что из его недр по особым случаям и датам Рихард извлекал покрытые пылью бутылки с коллекционным вином. Эту коллекцию много лет собирал его отец. Сын не стал последователем от-цовского увлечения, видя в коллекционировании книг и редких изданий куда больший смысл. Поэтому использовал благородные напитки по их прямому назначению, но сугубо в исключительных случаях. Эрна не могла знать, что исключительные случаи в последнее время стали происходить чаще, чем того бы хотелось владельцу сокровищ Бахуса. Когда в материальном плане Рихарду становилось совсем туго, а финансовой подпитки ждать было неоткуда, он, с чувством стыдливой неловкости, доставал со стеллажей одну‑две бутылки, клал в портфель и направлялся в «Блютгерихт» 23. После этого несколько дней избегал смотреть на портрет отца, который висел в гостиной рядом с портретом матери, из опасения уловить нотки порицания в отеческом взгляде.
«Блютгерихт» – знаменитый винный погреб, что располагался в самой старой части северного крыла Королевского замка – в том самом месте, где во времена инквизиции была тюрьма с пыточными камерами и всеми сопутствующими атрибутами. Торговаться Рихард не умел, считая это дело для себя постыдным и, как правило, соглашался на ту сумму, которую предлагали, тем паче, что о предмете торга он имел весьма дилетантское представление. Как‑то раз один из совладельцев
«намоленного» погреба, оценивая профессиональным взглядом бутылку «Ле Корню», сказал: «Не берусь утверждать, но мне кажется, что главные ваши козыри ещё находятся в колоде». У Рихарда имелись подозрения, основанные ещё на детских воспоминаниях, что эти козыри под слоем пыли покоятся на отдельно стоящем стеллаже в самом углу подвала, куда отец запрещал всем домочадцам даже приближаться.
И без того неяркий свет карманного фонаря постепенно тускнел; старые батарейки были на последнем издыхании. Эрна забилась в уз-кое пространство между стеллажом и плательным шкафом, впечатала себя в стену, от которой помимо холода шла лёгкая вибрация, как при
23 «Кровавый суд»
землетрясении. Какие к чёрту мыши?! Едва ли нашёлся бы в эти страшные минуты человек, который не почувствовал себя загнанным в угол, перепуганным до смерти! Милая, уютная квартирка в тихом квартале Парижа, с бледно‑розовыми ставнями и цветами на подоконниках, возникла перед глазами внезапно, как нечто волшебное, веющее теплом и спокойствием. Безмерно далёким и нереальным выглядело теперь всё это в каменном мешке подвала! Душевные эмоции и мысли, гудев-шие осиным роем, противостояли друг другу, как мощные, но разные по своей природе стихии. «Зачем? Для чего ты здесь?», – вопрошал здравый смысл. «Ты же заранее знала, что ничего хорошего из этой затеи не получится, что всё, так или иначе, выйдет скверно! Все тебе твердили об этом!» «А как? По‑другому как?! Я должна…», – упрямо стоял на своем порыв.
Фонарик окончательно погас в тот момент, когда снаружи всё стихло. Для тех, кто бомбит и для тех, кого бомбят, ход времени не одинаков. Это разные измерения для одних и тех же человеческих существ. Чуть менее десяти минут хватило на то, чтобы отнять жизнь у тысячи мирных жителей и десятки тысяч оставить без крова и надежды в ближайшем будущем обрести его вновь.
Во внезапно наступившей тишине не было привычных ассоциаций и созвучий, присущих этому состоянию. Зато в избытке смешались тревога, страх и осознание беды, которую глазами ещё не довелось увидеть, но в чём не было ни малейшего повода сомневаться. Воображение безжалостно рисовало клубы едкого дыма, висевшую пыль над рухнувшими зданиями, ужас в глазах, стоны раненых и в довершение – растерянно мечущиеся души тех, кто был жив ещё несколько минут назад.
Эрна не знала, сколько времени она просидела вот так, обхватив руками колени. Кирпичная стена всасывала в себя тепло её тела, отчего стало ныть в пояснице. Враждебные звуки больше не носились над городом, как трубный глас апокалиптических потрясений. Но вдруг куда более мирный звук, а точнее, шорох и характерный писк в непосредственной близости от её ног оказался не менее впечатляющим. Женщину словно подбросило. В кромешной тьме она ринулась в направлении выхода, больно ударилась локтем о какой‑то предмет. Что‑то звякнуло и через мгновение разбилось о бетонный пол.
Магическое свойство камина – одновременно производить свет и тепло постепенно делали своё дело. Тем более что в нынешней ситуации источником света могли быть только тлеющие угли и зажжённые свечи. Пока человеку доступна эта бытовая ипостась, он чувствует себя защищённым, даже несмотря на то, что где‑то в непосредственной близости творится чёрт‑те что. Человеческое существо хватается за эту иллюзию, самообман в надежде, что ему или тем, кто бесконечно ему
дорог, не придётся переступить грань между личным благополучием и общей бедой.
Бокал с кальвадосом дрожал в руке. Так сложилось, что порхаю-щий мотылёк на конце фитиля всегда незримо сопутствовал в этом доме романтике, душевному теплу и тихой радости. Истинная, непо-казная радость, по своей природе тиха, немноголюдна, немногословна и так же тихо входит босиком на кончиках пальцев к тем, кто способен это услышать и распознать. Теперь же сбегающие вниз капли воска и мерцающие отблески в зеркалах будто аккомпанировали реквиему. Что она могла сейчас сделать? Чем помочь себе и остальным?
Видимо, Эрна задремала незаметно для себя, а когда очнулась, то увидела, что из спальни льётся мягкий свет от ночника. Восстановили подачу электричества. Ну, хоть какое‑то радостное событие. Часы показывали почти три часа ночи. Она торопливо поднялась с дивана, откинув в сторону плед. Подошла к резной дубовой консоли в углу комнаты, на которой покоился телефонный аппарат. Из трубки доносился мерный гудок. «Живой» телефонный гудок, такой обыденный и доступный прозвучал как нечто ободряющее в сложившихся условиях. Она какое‑то время вслушивалась в этот монотонный звук, пока её не осенила мысль о том, что с большой вероятностью Рихард мог оставить соседке номер телефона дяди в Кобленце, на всякий случай. Господи! Ну, почему эта простая, логичная мысль не достучалась до неё днём?! Конечно же, так и должно быть!
Она торопливо выдернула из подсвечника оплавленную свечу, спустилась вниз по лестнице, прошла через переднюю, отперла входную дверь и снова очутилась на улице.
«Как же её…? Вот же, дьявол…» – огибая угол дома, пыталась вспомнить Эрна имя пожилой женщины, а оно, как назло, напрочь вылетело из головы. Лёгкое дуновение ветра погасило свечу, как только она приблизилась вплотную к соседской двери. Эрна постучала и, скорее, почувствовала, чем увидела, что дверь слегка приоткрыта. Она осторожно взялась за ручку и слегка толкнула её. «Мадам! – негромко крикнула Эрна в тёмную щель. – Фрау… Фрау Хартманн! Вы дома? Фрау Хартманн! Э‑э‑й‑й!». Спустя пару минут, она повторила попытку докричаться до человека, который ей сейчас был необходим до зарезу.
«Старая сплетница давно уже в убежище и наверняка проторчит там до самого утра. Торопилась так, что даже дверь не закрыла», – с досадой рассудила Эрна, присев на холодную ступеньку, тревожно вслушиваясь в эту трагическую кёнигсбергскую ночь. Перед тем, как уйти, она с досадой захлопнула соседскую дверь. До Хуфена 24 долетал звук сирен пожарных машин и карет «скорой помощи».
24 Центральный район города
Вернувшись, она снова подошла к телефонному аппарату. Взяла справочник и механически стала перелистывать страницы, на которых не было ни пометок, ни записей, сделанных рукой, ни иных подсказок. Записную книжечку с телефонами и адресами Рихард всегда носил с собой. Попытаться вспомнить или найти номера немногих общих знакомых было тоже занятием бесполезным. Во‑первых, до этого ли сейчас кому‑то? А во‑вторых, она настолько преуспела в том, чтобы вытравить из сознания прошлую жизнь, что в памяти существовал только один телефон и единственный адрес, имевший в этом городе значение, и всё это значимое, но совершенно бесполезное, сейчас было при ней.
Эрна открыла потяжелевшие веки. Узкая полоска дневного света, пробиваясь сквозь светомаскировку, возвестила о том, что в этот проти-воречивый мир пришёл новый день. В чём‑то страшный, но неизменно подающий надежду. Он возник как величайшее явление природы, не-подвластное, слава Богу, доселе человеческим амбициям, чтобы многое продолжить или многое начать с нулевой отметки. После всего пережитого раздеться и снова лечь в постель Эрна так и не решилась и облю-бовала в гостиной диванчик в тандеме с плюшевым котом. Собираясь с мыслями, она несколько минут разглядывала потолок, постепенно отходя ото сна, больше похожего не на сон, а на болезненное забытье. Со вчерашнего дня, как изощрённое издевательство над реальностью, в голове звучала весёлая рождественская песенка – совершенно неуместный фрагмент из детских воспоминаний. Какое Рождество? Что за бред?! Такая нелепость вносила понятное раздражение. Но самым досадным оказалось то, что невозможно было с этим ничего поделать. Задорная и умилительно беспечная мелодия засела в мозгу, словно заноза, а может быть, неосознанно она выступила в роли оберега.
Эрна быстро умылась, наспех привела себя в порядок, поставила кофейник на огонь и прямо в домашних туфлях, накинув поверх халата пальто, выскочила на улицу. Если с минувшей ночи в окружающем мире и произошли какие‑то изменения, то они всё равно остались незамеченными. Всё, что сейчас ей было нужно, так это выпытать у соседки вожделенный номер «кобленецкого дяди», если, конечно, у того вообще имелся телефон.
Палец машинально жал на кнопку звонка. Несколько таких попыток не увенчались успехом. Минуту поколебавшись, Эрна надавила на дверную ручку. Как ни странно, но дверь легко поддалась. «Неужели ещё не вернулась?»
–
Фрау Хартманн, вы дома?! Извините, я только хотела вас спро-
сить…
Вдруг из проёма приоткрывшейся двери наружу вылетел белоснежный кот с синим бантом на шее. Он отбежал в сторону на несколько
шагов, на секунду обернулся, метнул в женщину обезумевший взгляд и бросился прямиком через дорогу, куда глаза глядят. Волна холода и неприятного предчувствия прокатилась от горла к низу живота.
–
Фрау Хартманн!
–
ещё раз позвала Эрна, открывая дверь шире, пока та не упёрлась в невидимое препятствие. Как оказалось, препятствием
служила
нога
самой
фрау
Хартманн.
Эрна
сделала
усилие
и
толкнула дверь, чтобы протиснуться и попасть внутрь. Соседка лежала ничком, подмяв под себя обе руки. Рядом с ней на полу находились сумка, плащ и зонт. Ключи от входной двери лежали на полу немного в стороне. Сердце ёкнуло и словно скакнуло с вершины куда‑то вниз. Незваная гостья машинально перекрестилась. Сомнений в происшед-шем не было. Лишённое жизни тело не столь определяется осязаемо, сколько безошибочно ощущается энергетически. Тем не менее, пре-возмогая естественный страх, она наклонилась и потрясла покойницу за плечо. «Даже во время войны человек имеет право умереть своей смертью»,
–
эти
слова
доброго
старого
Клауса
сейчас
пришлись
исключительно к месту. Точнее и не придумать. Вероятнее всего во время авианалёта пожилой, одинокой дамой банально овладела паника, что спровоцировало сердечный приступ, который настиг её возле самого порога. Не случись этого, хозяйка сейчас собственноручно отперла
бы дверь и, ведомая эмоциональной волной, делилась взахлёб своими переживаниями с первым встречным. Вот так всё быстро и просто…
Неожиданный и резкий телефонный звонок разорвал гнетущую тишину в квартире умершей хозяйки в тот момент, когда Эрна пыталась сообразить, что ей сейчас следует предпринять. Она вздрогнула всем телом, но всё же направилась к массивной тумбе, на которой стоял аппарат. Может быть, это родственники или знакомые фрау Хартманн пытаются узнать, не пострадала ли она. Тем более, что новость о ночном налёте на Кёнигсберг, несомненно, попала в радиосводки и в утренние газеты по всей Германии. Кто бы это ни был, звонивший наверняка знал, кому сейчас звонит.
–
Аллё! Аллё!!! – раздался в трубке взволнованный мужской голос.
–
Фрау
Хартманн,
это
Рихард
Вернер.
Что
там
у
нас?
Вы
сами в порядке? Что с домом? Что там вообще?
В который раз за сегодняшнее утро сердечная мышца образно совершила неописуемый кульбит от горла к низу живота и обратно.
–
Рихард!!!
Рихард!
Это
я…
Секундная, но неимоверно долгая пауза затерялась в сотни километрах проводов. Слёзные каналы, или как там это в официальной медицине принято называть, внезапно разверзлись ниагарским водопадом со всей своей непредсказуемой мощью.
–
Любимый…
это
я!
Она…она
мертва…
Рихард…
–
Эрна… Эрна, это ты?! Господи!!! Как это?! О, Боже!!! С тобой всё хорошо?! Эрна…
И снова ничтожный по времени, но вековой по ощущениям промежуток повис в пространстве между двух городов.
–
Мне страшно, – Эрна шмыгнула носом, как обиженный ребёнок. – Когда ты вернёшься?
В её голосе был не столько вопрос, сколько угадывалась мольба.
–
Сначала
скажи,
с
тобой
всё
в
порядке?!
Ты
не
пострадала?
–
Пока
только
морально.
–
Господи, любимая! Я завтра до конца улажу дела здесь и сразу назад.
Прямо
сейчас,
слышишь?
Немедленно
бегу
на
вокзал
за
билетом. Оставайся
дома
и
ничего
не
бойся.
Я
думаю,
я
уверен,
бомбить
больше не станут. Я скоро приеду. Всё будет хорошо, слышишь?!
Голос Рихарда звучал уверенно, убедительно, но в тоже время, словно между строк, в нём читалась растерянность.
–
Скажи
мне
свой
номер
телефона,
мне
так
спокойнее
будет.
–
Я с телеграфа звоню. Здесь очередь огромная и соединяют долго. У дяди нет телефона и его самого тоже больше нет. У меня сейчас время закончится. Эрна всё будет хорошо! Самое главное…
Будто, в надежде узнать, что же «самое главное», она ещё какое‑то время держала возле уха «пикающую» трубку. Несмотря ни на что, краткое общение с любимым, сама возможность услышать его голос, ослабило внутреннее напряжение. Наверное, это и было сейчас самым главным. Эрна положила трубку на рычаг и быстро покинула квартиру, переступив возле двери через ноги фрау Хартманн.
Дозвониться до полиции оказалось делом безнадёжным, хотя и предсказуемым в нынешней ситуации. Телефоны отделений были постоянно заняты, либо на другом конце линии никто не брал трубку. Оставался лишь единственный способ сообщить о кончине соседки –лично отправиться в ближайший полицейский участок.
Эрна ополоснула холодной водой лицо, глянула на себя в зеркало и тут же недовольно отвернулась, обнаружив припухлость вокруг глаз, как следствие недавних слёз.
Полицейский участок находился всего в двух кварталах от Харденбергштрассе 25. Возле входа и внутри небольшого душного помещения толпились примерно два десятка человек. Дежурный обречённо «висел на телефоне», а его помощник, не поднимая головы, отрывистыми движениями делал записи на листах бумаги, периодически выкрикивая:
«Следующий!» Эрна невольно всматривалась в тревожные, потерянные лица людей, которые явились сюда каждый со своей бедой или проблемой. Впрочем, в это августовское утро, в той или иной степени,
25 Ул. Пугачёва
беда пришлась одна на всех. Одному тучному господину стало плохо. Его усадили на стул и принесли воды. На руках у молодой женщины истошно завопил ребёнок, и её пропустили к столу без очереди.
–
Слушаю
вас,
–
пробормотал
полицейский,
не
отрываясь
от
бумаг.
–
У меня соседка по дому умерла сегодня ночью, – торопливо произнесла Эрна – Она вроде бы одинокая. Есть ли у неё родственники, я…
–
Фамилия.
–
Хартманн.
Имени
я
не
знаю.
–
Адрес.
Эрна назвала адрес и так же торопливо, словно её сейчас оттеснят в сторону, спросила:
–
Скажите,
а
когда
за
ней
приедут?
Дело
в
том,
что…
–
Когда
будет
возможность,
–
оборвал
полицейский.
–
Но
это
будет
сегодня,
я
надеюсь?
Помощник дежурного поднял на женщину красные, воспалённые глаза. В его тяжёлом взгляде уже не осталось места для участия или сожаления, только зверская усталость и раздражение.
–
Даже если она очень торопится, ей всё равно придётся подождать. Вы что, с Луны свалились? Не видите, что творится кругом?!
Следующий!
О том, что творится кругом, Эрна, к счастью, могла лишь догадываться. Её ночные страхи так и остались всего лишь страхами, в отличие от тех, для кого минувшая ночь стала самым жутким кошмаром в жизни или её заключительным эпизодом. Присутствовало странное чувство вины, словно она случайно, на короткое время перенеслась сюда из безоблачного, благоухающего цветами и спокойствием мира и вот‑вот должна снова отбыть назад, а всем остальным придётся остаться.
Ноги сами вели туда, откуда предположительно раздавался ночью грохот бомбовых разрывов. Чувство сопричастности, а не отрешён-ное любопытство зеваки, охочего до зрелищ, влекло вперёд, заставляя смотреть по сторонам; смотреть на людей и неизбежно впитывать об-нажёнными нервами изменившуюся в одночасье энергетику.
Недалеко от Генерал–Лицманштрассе 26 начиналось оцепление, за которое полицейские не пропускали посторонних. Посторонними считались и те, кто с отчаянием и надеждой сейчас находились поблизости, в стремлении хоть что‑то узнать о судьбе пропавших родных, друзьях и близких. Но что они могли узнать в результате своего беспо-лезного стояния там? Один полицейский объяснял какой‑то напористой фрау, что оцепление снимут только тогда, когда полностью потушат очаги возгорания и обследуют территорию на наличие неразорвавших-
26 Советский проспект
ся бомб и никак не раньше. В некоторых местах на стенах домов уже появились импровизированные «доски объявлений» с записками о том, кто и кого ищет.
За то недолгое время, что Эрна находилась там, через оцепление в сторону Росгартена, Обертайха и Марауненхофа 27 проехали два борто-вых грузовика с военнопленными. Вероятно, они являлись дополнением или сменой тем, кто трудился ещё с поздней ночи, разбирая завалы. В обратном направлении проследовала одна машина, тоже грузовая. То, что находилось в ней, укрывал брезент, как поленницу дров. Задний борт оставался незакрытым, видимо, из‑за того, что боковины кузова распёр-ло от давящего на них груза. Холодная, омерзительная дрожь пробежала по спине у всех, кто находился рядом. Да, в подобных случаях обходятся без эстетики. С торцевой стороны кузова, как раз там, где брезентовое полотно заканчивалось, виднелись фрагменты одежды и человеческих тел. Каждый, кто явился сюда с надеждой узнать о судьбе близких, с не меньшей надеждой и содроганием старался отмести мысль, что в этом