Нация. Апокалипсис. Том 4

Глава IV

От разных дум и размышлений Егор не заметил, как погрузился в сон: сердцебиение и дыхание замедлились, мышцы расслабились, температура тела упала, активность мозга снизилась. Казалось бы, переход в фазу быстрого сна неминуем, чтобы чувствовать себя утром отдохнувшим и свежим, но в это время он услышал слабый стук в дверь, затем, как она тихо открылась, и негромкий голос проводницы:

– Мужчина, через полчаса будет Тверь.

– Да, да, спасибо, – тут же послышался сонный голос Александра.

Ничего больше не сказав, проводница вышла из купе, не до конца закрыв дверь. Крошечная щель между дверью и притвором тут же заполнилась тонким лучиком света, исходящего из коридора.

Убрав с лица одеяло, Александр потянулся, не спеша поднялся и спустился вниз. Посидев на краешке дивана пару минут, он вдруг оживился, взял полотенце и, пошатываясь из стороны в сторону, вышел из купе, не доводя ручку двери до полного закрытия. Не прошло и минуты, как вагон дернулся, дверь приоткрылась, и свет из коридора осветил всё купе. Прикрывая лицо одеялом, Егор страсть как не хотел вставать, чтобы прикрыть дверь: чувство сонливости, погружённое в сладкую обнимающую дрему, было куда сильнее всяких неудобств. Но это чувство продолжалось недолго. Понимая, что крепкого сна уже не будет, Егор почувствовал, как его охватили разные мысли, вплоть до какой-то непонятной тревоги, природу которой он никак не мог понять.

«Кажется, я переборщил немного со своими думами и размышлениями, – подумал он, подбирая одеяло. – Надо постараться прервать этот «экскурс» и настроиться на сон, а то к утру я буду весь разбитый».

Но сон не давался. Чтобы не мучить себя, он открыл глаза и, приподняв голову, посмотрел на Ярослава. Увидев, что большая часть одеяла скатилась на пол, он тут же приподнялся, встал и накрыл сына.

После этого он хотел прикрыть дверь, но подошёл Александр.

– Разбудил вас, наверное? – тихо, почти шёпотом спросил он.

– Да ну, что вы… Я встал, чтобы укрыть сына, а так, знаете, всю ночь разные мысли не давали спать, словно что-то злоумышляло…

– Это они могут, – сказал Александр, спокойно укладывая свои вещи в небольшой дорожный чемодан. – Если мысли плохие, то от них нужно избавляться, стряхивать с себя, чтобы они не превратились в действия.

– Интересный подход, – тихо проговорил Сомов, протирая глаза.

– Если от них не избавиться, – сказал Александр, – то они облекутся сначала в форму слов, а затем превратятся в действия, к которым мы не всегда бываем готовы. Помните у Шекспира: «Не давай языка необдуманным мыслям и никакой необдуманной мысли не приводи в исполнение».

– У Шекспира плохих мыслей нет, – первое, что пришло в голову, сказал Сомов.

– Это точно! Читая его, хочется думать, думать и думать…

Слушая Александра, Егор видел в нём больше света, чем темноты. Возможно, потому, что ему нравилась тема разговора и то, как он её развивает.

– Ох, как же хочется спать, а! – перейдя на обыденность, сказал Александр. – А надо выходить.

Сказав эти слова, Александр зевнул и потянулся так, что косточки затрещали.

– Скоро уже на месте будете, – глядя на ночного собеседника, тихо сказал Егор.

На что Александр спросил:

– Были в Москве?

– Нет, на Украине.

– Даже так, – удивлённо сказал Александр. – Ну и как там, в Незалежной?

– Да как вам сказать: сложно, очень сложно. Нищета, безработица, политиканство – вот всё богатство нынешней Украины. Ничего нового.

– Да, этого у них не отнять. Поговорить, облапошить кого-нибудь – на это они большие мастера. Я там был года два назад, в командировке, так, не поверите, мне каждый день хотелось оттуда побыстрее уехать.

– Это почему же?

– Не знаю. Думаю, из-за страха.

– Интересно. И что вас так напугало?

– Трудно сказать. Это тот страх, что присутствует внутри, на уровне подсознания. Помните картину Шишкина «Перед грозой»?

– Это где летний пейзаж с небольшим прудиком, тропинкой и овражком, что ли?

– Вот-вот.

– И что?

– На фоне всего этого милого и замечательного, если вы помните, небо наполнено грозовыми тучами. Пройдёт какое-то время, и всё будет повержено стихией: сплошной стеной ливня, ураганным ветром, всполохами молний и громом…

«Хорошая метафора», – не сводя глаз с Александра, подумал Сомов.

– По логике, – продолжал Александр, – видя такое явление природы, невольно хочется спрятаться, укрыться где-то, чтобы не стать жертвой. На Украине, как мне показалось, сейчас происходит точно такое же «буйство». Только не по вине природы, а по вине горе-политиков. Порой хочется спрятаться, зарыться в маленькую норку и сидеть, не высовывая носа. Я не говорю уже о морально-этических нормах. Всё накалено до предела.

– Что есть, то есть, это вы хорошо почувствовали, – сказал Сомов.

– От этого я не только плохо спал, – продолжил Александр, – но и плохо стал видеть, плохо слышать, не говоря уже про то, что перестал чувствовать запахи. Короче, украинцы достигли того дна, которого хотели. Ну разве это жизнь? У нас, конечно, тоже не лучше, но Украина, скажу честно, поразила меня своей русофобией. Это что-то запредельное, я бы даже сказал, на уровне шизофрении.

– К сожалению, этим украинцы поражают всех, – с грустью в голосе сказал Сомов. – После распада СССР с ними произошло что-то страшное, а что – не знаю. Были ведь нормальными людьми. Никаких национальных движений и близко не было.

– Ну, это вы зря…

– Ну разве что в среде творческой интеллигенции бродил дух русофобии, да в Галиции была ненависть ко всему русскому, но это было у них всегда… На это никто особо не обращал даже внимание, зная, что всё это живёт в них на генном уровне. Никто никогда не думал, что в определённый момент у украинцев возьмёт верх этнический эгоизм, расчёт и инстинкт правящей элиты. Я сам много лет прожил на Украине и никогда бы не подумал, что они ринутся с такой яростью на Россию.

– Рано или поздно это должно было случиться, – спокойно сказал Александр. – Украинцев, с их ненавистью ко всему русскому, прекрасно использовали американцы. Они считают, что этот «кусок» земли – их заслуженное приобретение, добыча в холодной войне, и никто не имеет права его отнимать. А если так, то они имеют полное право делать с Украиной всё что угодно. Украинцев это устраивает. Во всяком случае, украинцы готовы ко всему, чтобы понравиться Европе.

– Не знаю, что им далась эта Европа? – глядя на ночного собеседника, сказал Егор.

– Мечтать не вредно. Во всяком случае, это их дело, – развивая мысль, сказал Александр. – Меня беспокоит другое: их отношение к русскому населению. По этому поводу у них какая-то агония, особенно к русскому языку – это невозможно передать словами.

– Да, есть такое, – тихо, почти шёпотом, сказал Сомов. – Запрет русского языка – их любимая тема. Скажу больше: наряду с государственно образующей нацией – украинцами – на Украине, как вы знаете, существуют и коренные народы, и национальные меньшинства, которые проживали и проживают на этой территории уже сотни лет. Так вот, русских они отнесли в самый конец этого списка. Хотя русских на Украине больше, чем самих украинцев. Чего только стоят восемь областей юго-востока!

– Вот я и говорю: странностей в этом народе значительно больше, чем здравого смысла. И это при том, что мы многие десятилетия были связаны производственными и экономическими интересами. У многих россиян там родственники. Нет ни одной семьи в России, чтобы…

Не успел Александр договорить свои слова, как из коридора, нарушив ночную тишину, послышался громкий женский крик:

– Мужчины, помогите… убивают…

Услышав эти слова, Сомов и Александр переглянулись, не понимая, что происходит.

– Кто-то зовёт на помощь или мне послышалось? – сказал Сомов.

– Мне показалось, что это голос проводницы? – быстро встав с дивана, сказал Александр.

Выйдя из купе, они увидели возле купе проводников двух мужчин: одного – лет пятидесяти, а другого – лет тридцати. Тот, что был помоложе и выше, размахивая ножом, пытался ударить другого. Событие развивалось стремительно. Мужчина, что был постарше, всячески сопротивлялся, но силы были не равны. В какой-то момент молодому парню удалось повалить мужчину на пол и нанести удар ножом.

Не понимая, что происходит, Егор и Александр подбежали к разъярённому мужчине и попытались отнять нож, но, бросив свою жертву, он тут же кинулся с окровавленным ножом на Егора. Не теряя времени, Александр ловким движением схватил мужчину за руку (словно делал это в своей жизни много раз) и, резко завернув её за спину, повалил нападавшего на пол. Взвыв от боли, молодой человек начал кричать и сквернословить. Более того, он всячески пытался вырваться, но сделать это ему не удавалось, как бы он ни старался. Александр был явно сильнее и ловчее его, да и Сомов не стоял просто так… К тому же, к ним на помощь подбежал ещё один мужчина. Обезоружив молодого человека, они связали ему руки и ноги и затащили в служебное помещение проводников, закрыв на ключ.

Не успели Александр и Егор прийти в себя после того, что случилось, как услышали громкие слова женщины, которая оказалась рядом.

– Мужчины, что вы стоите как истуканы? Вызовите быстрей полицию и скорую. Вы что, не видите, что человек истекает кровью?

– Женщина, где вы видите, что мы стоим! – поправляя оторванный воротник рубахи, сказал Александр. – Лучше пройдите по купе и спросите, есть ли среди пассажиров врачи.

Женщина дёрнула плечом и, развернувшись, быстро пошла по коридору, стуча в каждую дверь…

Склонившись над раненым мужчиной, Егор и Александр пытались понять, в каком он состоянии. Их пугало его бледное лицо, озноб, вялость, отсутствие движений и слабый пульс.

– Сейчас, сейчас, потерпите, – сказал Александр, пытаясь определить состояние потерпевшего.

Глядя на Александра испуганными глазами, потерпевший хотел что-то сказать, но у него не получалось – он задыхался.

– Молчите, молчите, – сказал Александр, – вам сейчас лучше не говорить.

Стоя рядом с потерпевшим, Егор обратил внимание на его серую рубаху, сквозь которую всё явственнее проявлялась кровь…

– Нужна срочная перевязка, – сказал Александр, расстёгивая пуговицы рубахи. – Кстати, а где проводница? – глядя по сторонам, спросил он.

– Проводница? – тут же переспросил Егор. – Я сейчас посмотрю…

Отойдя, он быстро заглянул в купе проводников: проводница, забившись в угол, сидела на стуле и, приложив к груди трясущиеся руки, плакала.

– Успокойтесь, успокойтесь, – тут же сказал Егор. – У вас есть аптечка?

– Аптечка, – вытирая слёзы, повторила она. – Да, да… где-то была, я сейчас.

Сказав эти слова, она тут же приподнялась со стула и, открыв дверку навесного шкафа, что висел перед ней, сказала:

– Да, кажется есть…

– Дайте её мне.

Открыв быстрым движением аптечку, Сомов увидел жгут, йод и бинт.

– Да, не густо; сообщите срочно по рации начальнику поезда, что тяжело ранен мужчина.

– Я бы сообщила, – виновато, сказала проводница, – но у меня нет рации.

После этих слов она вновь заплакала, словно чувствуя за собой какую-то вину…

– Прошу вас, успокойтесь, слезами сейчас не поможешь… А как нам его найти?

– Мне надо… я сейчас… я бегом…

Сказав эти слова, она тут же выбежала из купе, пробиваясь сквозь толпу пассажиров.

– Товарищи, – тут же сказал Александр, обращаясь к собравшимся пассажирам, – отойдите, пожалуйста, подальше от пострадавшего, не загораживайте свет. Есть кто-нибудь из медиков?

– Есть, есть, – сказала женщина средних лет, проходя сквозь толпу. – Я врач-терапевт. Что случилось?

– Мужчина ранен…

Женщина тут же подошла к потерпевшему и, опустившись на колени, стала внимательно его осматривать.

– Всё ясно, – нахмурившись, сказала она. – Проникающее ранение. Аптечка есть?

– Вот всё, что есть, – сказал Сомов, показывая содержимое аптечки.

– Этого недостаточно… Я сейчас.

Женщина встала и побежала в конец вагона, к своему купе. Не прошло и минуты, как она принесла бинты, вату и какие-то лекарства… Перебинтовав мужчину и сделав ему укол, она сказала:

– Нужна срочная госпитализация. Где проводница?

– Она убежала за начальником поезда.

– Мужчина, отойдите в сторону, не загораживайте свет, – строго сказала врач, кинув взгляд на стоящего рядом пассажира.

Мужчина тут же отошёл, не сказав ни слова. В это время в вагон вошли проводница и ещё двое мужчин. Один был высокий, худощавый, а другой – ростом поменьше и полнее. Оба они были одеты в форму железнодорожников.

– Я начальник поезда, – строго сказал мужчина, с бейджиком на костюме, где чёрным по белому было написано: Начальник поезда № N Мостовой Иван Никифорович.

– Что здесь произошло?

Все, кто находился рядом, молчали, потупив взгляды.

– Поймите, сейчас не время играть в молчанку. Я повторяю…

– Мы точно не знаем, – начал говорить Сомов. – Мы с попутчиком находились в купе, – он указал рукой на Александра, – когда услышали крик проводницы о помощи. Чтобы узнать, что произошло, мы вышли в коридор и увидели возле первого купе драку между двумя мужчинами. Мы попытались их разнять, но один мужчина, что помоложе, изловчился и нанёс второму мужчине удар ножом.

– Не понял, – глядя на Сомова, сказал начальник поезда, – ещё раз повторите: кто кого ударил?

– Я сказал, что молодой человек ударил ножом мужчину средних лет.

– А где он?

– Кто?

– Ну, этот, как вы говорите, «молодой» человек?

– Мы его связали и заперли в купе проводников. Сказав эти слова, Егор показал рукой на дверь…

– Ясно. А вы почему кричали? – глядя на проводницу, строго спросил начальник поезда.

– Я находилась на рабочем месте, – всё ещё не придя в себя, сказала проводница…

– Успокойтесь, успокойтесь, говорите спокойно, – глядя на проводницу, сказал Мостовой.

– Да, да, конечно… Они стояли в коридоре и разговаривали…

– Кто это они? – спросил Мостовой.

– Молодой парень, что закрыт в купе, и этот… – проводница указала рукой на потерпевшего. – Сначала они разговаривали спокойно, а потом молодой человек начал предъявлять ему какие-то претензии, причём делал он это громко. Я попросила его не кричать, объясняя это тем, что пассажиры спят.

Проводница говорила тяжело и отрывочно, как бы собираясь с мыслями.

– Говорите, говорите…

– Тогда он подошёл ко мне и, взяв за горло, стал меня душить, говоря непристойные слова. Я попыталась вырваться, но молодой человек начал действовать ещё агрессивнее… Я уже задыхалась, когда этот мужчина попытался его остановить… Тогда он кинулся на него. От страха я стала кричать. На помощь пришли двое пассажиров, – она показала рукой на Александра и Егора, – затем подошёл ещё один пассажир. Они отобрали у него нож, а затем связали и заперли в нашем служебном купе. Всё.

Сказав эти слова, уголки глаз проводницы увлажнились настолько, что слёзы бежали по щекам, не переставая.

– Ясно, – недовольно сказал начальник поезда, глядя на проводницу. Возникшая пауза длилась недолго. Окинув взглядом рядом стоящих пассажиров, он сказал:

– Товарищи, прошу всех успокоиться и разойтись по своим купе. В полицию и скорую помощь мы уже сообщили; с минуты на минуту они будут здесь… А вы, извините, кто будете? – глядя на женщину с лекарствами, спросил Мостовой.

– Я врач-терапевт. Меня попросили помочь…

– Понятно. Скажите, в каком состоянии находится пострадавший?

– В очень тяжёлом. Ножевое ранение оказалось проникающим: задеты жизненно важные органы. Я перевязала его и поставила обезболивающее, но…

– Что «но»?

– Идёт быстрое развитие гипоксии; нужна неотложная помощь…

В это время поезд замедлил ход и остановился.

– Виктор Николаевич, – строго сказал Мостовой, обращаясь к своему помощнику, – срочно свяжитесь ещё раз со станцией… Пусть поторопят со скорой…

– Хорошо. А что с пострадавшим будем делать? – глядя на Мостового, спросил Виктор Николаевич.

– А что мы можем с ним сделать? Ничего.

– Ну как же, Иван Никифорович, не лежать же ему здесь на холоде до приезда врачей и полиции… К тому же, сейчас пассажиры пойдут… Как бы хуже не было.

– Хуже уже быть не может. Пусть пассажиры заходят в вагон с обратной стороны.

– Может, нам…

– Никаких «может», – резко ответил Иван Никифорович, – у нас есть инструкция, и нарушать нам её не положено. Зачем мы будем создавать дополнительные проблемы?.. У потерпевшего может быть из-за этого и смещение, и травмирование разных сосудов – да мало ли что может произойти, а нас потом с тобой по судам таскать будут… Как думаешь, нам это надо?

– Нет, конечно… Я хотел как лучше…

– Надо делать не как «лучше», а как положено по инструкции. Куда кого выносить и заносить – это дело полиции и врачей. А наше дело – вести пассажиров. Понятно?

– Я понял, – виновато проговорил Виктор Николаевич.

– Вот и хорошо, что понял, – сказал Мостовой, кинув строгий взгляд на помощника. – Простите, а вас как зовут? – глядя на врача, спросил Иван Никифорович.

– Любовь Владимировна. Шестакова Любовь Владимировна.

– Любовь Владимировна, вы едете до Санкт-Петербурга?

– Да, а что?

– Можно я вас попрошу побыть с потерпевшим до приезда скорой помощи? Они с минуты на минуту должны подъехать… ну, мало ли, сами понимаете.

– Конечно, конечно. Только поймите меня правильно: я не хирург и не реаниматолог; я сделала всё, что могла… В данный момент я могу только контролировать его сознание и пульс, не более. К сожалению, я…

– Я вас хорошо понимаю, доктор, не волнуйтесь. Скорая и полиция будут с минуты на минуту. Об этом я позабочусь лично…

Сказав эти слова, начальник поезда и его помощник развернулись и ушли.

Оставшись один на один с пострадавшим, сидя на корточках, Любовь Владимировна чувствовала, как с каждой минутой замирает сердце мужчины, мучаясь. И от этого ей было больно и слезливо.

Глава V

Дело было уже к утру, когда Александр после задержки поезда и общения с полицией вышел из вагона. Одетый в кожаный полушубок, чуть сгорбившись, в состоянии духа разбитом и подавленном, он сделал несколько шагов по перрону в сторону вокзала и остановился. Что он чувствовал в этот момент, сказать было сложно, но то, что он чувствовал взгляд Егора, было бесспорно. Постояв несколько секунд, он обернулся и, помахав рукой в сторону неосвещённого окна купе, пошёл дальше. Через несколько секунд его силуэт скрылся в морозной пелене, наполненной не только ночным морозным туманом, но и снежной пылью, исходящей от проходящих поездов.

О чём подумали мужчины, глядя друг на друга, сказать было сложно. Известно было только то, что некоторое время назад каждый из них пережил не лучшие минуты в своей жизни. Возможно, это чувство и объединяло их в последние минуты расставания, рождая разные мысли… Во всяком случае, они прекрасно знали простую истину, которая говорила им о том, что судьба не сводит людей просто так: каждый человек несёт человеку своё предназначение и должен сыграть определённую роль в театре человеческой жизни. А вот какая роль кому достанется в этой драме или комедии, – они знать не могли, понимая, что всё зависит от милости Божьей.

Глядя вслед Александру, Егор не заметил, как поезд тронулся с места. Не отводя глаз от окна, он смотрел в сторону вокзала ещё несколько секунд, пытаясь что-то увидеть в морозной пелене, сквозь которую с трудом пробивался ночной свет от тусклых фонарей. С каждой секундой поезд ускорялся, оставляя позади не только мелькающие огни, но и ночную жизнь вокзала.

«Мне и во сне не могло такое присниться, – подумал он, вспоминая отдельные эпизоды ночного происшествия. – Мало того, что я увидел всё своими глазами, так ещё стал участником этого драматического события, ну и ну».

Размышляя, он захотел отказаться от всего того, что с ним произошло, сославшись на сон, поскольку такая нелепость и чудовищность казались ему невозможными. Но, что бы он ни думал, как бы ни хотел всё это назвать, реальность была сильнее. От этих мыслей ему стало даже как-то не по себе, даже страшно! Уж очень неожиданно всё случилось. В какой-то момент его даже затрясло лихорадкой, лицо омрачилось, а выражение глаз стало таким грустным, что вызывало сострадание. Чтобы не провоцировать своими мыслями ещё большее недомогание, он лёг и накрылся одеялом, пытаясь заснуть, но сон не шёл. В таком положении он пролежал несколько минут, ощущая не только безграничный ужас, но и всё то, что с ним связано: дрожь, подавленность и отсутствие активной реакции.

Чтобы не поддаваться разным аффектам, он стал думать о Рите, о работе… Стал анализировать свою поездку на Украину – в Энергодар, где наконец-то совершил сделку по продаже своей квартиры, которую никак не мог продать много лет. Не обошли его мысли и о встрече с сыном Александром, с которым он не виделся уже два года. Он попытался даже вспомнить их разговор, проанализировать его в общих чертах, надеясь разобраться в той сути, что говорил ему сын. А говорил он ему о вещах довольно странных и непонятных; можно сказать, даже страшных. Во всяком случае, воспринять это своим умом он не мог. «Что не нужно сейчас мне делать, – подумал Егор, – так это не накручивать лишнего на своего сына. Перебесится парень, и всё пройдёт. К тому же возраст у него сейчас такой: на «подвиги» тянет! Конечно, все эти воинственные организации, факельные шествия к добру не приведут, но и изменить что-либо я не могу, поскольку он категорично отказался переезжать в Россию. Наезжать на него, заставлять делать через силу – значит, окончательно оттолкнуть сына от себя, а я этого не хочу. Будем надеяться на лучшее», – заключил он.