- -
- 100%
- +
«Добрый вечер, Семён Иванович. Приношу свои искренние извинения по поводу безвременной и трагической утраты вашей супруги. Мне было искренне горестно услышать о её безвременной кончине. Право слово, я этого никак не желал. Моим людям было строго-настрого велено лишь забрать вашу дочь Катерину. Но вышло то, что вышло. Я опечален этим кровавым событием не меньше вашего. В моих планах не было лишать жизни невинную женщину. Однако ваши давние корыстные намерения и измена вывели меня на столь жесткие, крайние меры. Так как вы открыто якшаетесь с моим злейшим врагом, ваша дочь отныне будет находиться под моим личным, бдительным присмотром. И вы теперь никуда от меня не денетесь. Бежать из города и жаловаться своему высокому союзнику — абсолютно бесполезно. Катерининому жениху Илье и его отцу Петру Николаевичу передайте от меня наилучшие пожелания. Для всех остальных в свете пусть ваша дочка пока просто погостит у дальней тетушки в деревне. От меня лично ждите дальнейших, очень скорых поручений!»
Дочитав это страшное, циничное письмо до самого конца, Крагин в одно мгновение побагровел от бешеной, яростной злости. Кровь бросилась ему в лицо. Его старые раны и страх отступили перед лицом чистой мужской ярости.
— Недоносок! Выскочка царский! Да как он только смеет?! — в диком бешенстве закричал Крагин.
Он с силой сжал несчастный листок бумаги в кулаке, с хрустом смял его и разорвал на мелкие клочки, бросив их под ноги сыщикам. Мужчина устремил на незваных гостей Тайной канцелярии взгляд, полный испепеляющей ярости и глубокого презрения.
— Ублюдки! Опричники проклятые! Корыстные крысы! Как вообще можно такое зверство творить с благородными людьми?! Забирать жизни! Похищать девиц!
— Насколько нам доподлинно известно по бумагам канцелярии, вы в своё время точно такими же грязными методами тоже ни разу не брезговали, — ледяным, режущим тоном заметил Мáксим, шагнув вперед и кладя руку на эфес шпаги. — Что, Семён Иванович, теперь, когда прилетела обратка, эти методы вам не очень-то по нраву? Так что перестаньте призывать тут нас к христианской совести. Полно играть на публику в своем доме, мы не в театре. Давайте ближе к делу: что нам на словах передать графу ?
Крагин тяжело задышал, шумно втягивая ноздрями воздух. Он понял, что эти люди знают намного больше, чем он думал. Ловушка захлопнулась.
— Я согласен на тайную встречу, — глухо, сквозь зубы процедил Семён Иванович, опуская голову. — Передайте своему графу… Передайте, что я буду покорно его ожидать. Пусть сам приходит.
— Ну вот и славно. Договорились, — холодно ухмыльнулся Максим. — Можете нас к крыльцу не провожать, люди мы не гордые, дорогу обратно до лошадей сами найдем.
Сыщики круто развернулись, накинули темные плащи и стремительно вышли из кабинета в ночную прохладу, оставив Крагина наедине с разорванным письмом и мертвой женой на верхнем этаже.
Молодые люди вышли из кабинета, ни разу не оглянувшись назад.
— Ну вот, сглазил! Теперь, пока до усадьбы доберемся, уже и утро белое наступит, — всю обратную дорогу уныло ныл Кирилл, мерно покачиваясь в седле. — Ни поспать по-человечески, ни поесть спокойно на этой проклятой службе нельзя! Как же я смертельно устал, кости ломит!
— Да хватит уже, ладно тебе душу мотать? Замолкни, Христа ради! — раздраженно отмахивался Максим от вечного ночного нытья приятеля, сильнее кутаясь в плащ от предрассветного тумана. — У меня от твоего скулежа скоро нервный тик начнется и в ушах зазвенит. Скажи спасибо, что Крагин на нас с саблей не бросился.
Катерина проснулась на жестких досках от тупой, ноющей боли в пояснице.
«Господи милосердный, Царица Небесная, пусть всё это окажется лишь страшным, кошмарным сном! Пусть я сейчас открою глаза и проснусь в своей мягкой постели, под теплым пуховым одеялом, а сегодня же днем увижу любимого Илюшу...» — беззвучно, одними губами молила она, сжимая кулаки.
Но реальность застенков оказалась жестокой и бесчувственной. В сыром каземате по-прежнему царил давящий, зловещий полумрак, а где-то в темном углу, возле грязного ведра, противно и голодно пищали крысы. По спине несчастной девушки пробежал ледяной, могильный холодок.
«Господи боже мой, сколько же времени я буду находиться в этом проклятом каменном склепе? Неужели это конец?» — в полном, беспросветном отчаянии подумала она, уткнулась лицом в колени и горько, безутешно заплакала.
Вдруг в глухой тишине сырого каземата оглушительно лязгнул тяжелый железный засов. Обитая железом дверь со зловещим скрипом приоткрылась. Катерина испуганно вскинула голову, намереваясь до последнего защищаться от бессердечного, грубого чудовища, с которым ей пришлось столкнуться накануне. От одного воспоминания о его вчерашнем визите душу девушки бросало в ярость, а за жестокое, глубокое унижение, которому он её подверг, она возненавидела мучителя всем сердцем. «Хам! Какой же беспардонный грубиян, и как только таких земля носит!» — отчаянно вертелось у неё в голове.
Но, к её великому изумлению и облегчению, на пороге мрачного заточения появился незнакомый юноша.
— Доброе утро, сударыня, — молодой слуга Иван робко, со всем подобающим почтением поприветствовал измученную пленницу, переступая порог с пылающим факелом в руке. — Наш грозный барин, граф, распорядился перевести вас отсюда в другие, верхние апартаменты. Извольте следовать за мной, барышня.
Он торопливо отпер ржавый замок на решетке. Катерина, не веря своему внезапному счастью, стремительной птицей выскочила из постылого, смердящего подземелья, едва не сбив растерявшегося парня с ног. До новой комнаты они шли по длинным, гулким деревянным переходам усадьбы молча, не проронив ни единого слова. Девушка жадно вдыхала живительный чистый воздух, а Иван лишь виновато косился на её растерзанное шелковое платье.
— Вот… Вот ваше новое место жительства, — немного смущаясь и покорно сминая суконную шапку в руках, тихо начал слуга.
Он плавно распахнул дубовую дверь в светлую, просторную комнату на господской половине дома. Здесь было безукоризненно прибрано, в высокое окно ласково светило утреннее солнце, а на широкой кровати белели чистые хрустящие простыни.
Но Катерине было не до внезапного уюта. В её груди, стремительно вытесняя липкий страх, снова закипала гордая, непокорная дворянская кровь.
— Я могу сейчас же увидеть вашего господина? Мне нужно немедленно, сию же минуту с ним побеседовать! — резко обернулась она к парню.
— Он у себя в рабочем кабинете, со службы только воротился… Но, право слово, это не лучшая идея, миледи, — испуганно зашептал Иван, всплеснув руками. — Барин нынче с самого рассвета лютует, грозная буря в нем клокочет, совсем не в духе они-с!
— Для меня теперь уже нет ничего худшего на этом свете! Веди меня к нему! — властно и решительно потребовала Катерина, сверкнув глазами так, что Иван сразу узрел в ней истинную, величественную госпожу.
Слуга не посмел больше перечить законной дворянке и безропотно повиновался. Дойдя по ковровой дорожке до массивных резных дверей кабинета, Иван негромко, робко постучал и аккуратно заглянул внутрь:
— Господин… Никита Николаевич, простите дурака. Вас хочет видеть эта… женщина. Пленница наша.
Не дожидаясь официального приглашения или трусливого разрешения слуги, Катерина решительно, высоко подняв голову, шагнула вглубь кабинета. Обжигающая ярость, неутихающая обида за безвременную смерть матери и ущемленная гордость распалялись в ней с каждым шагом, окрашивая бледные щеки лихорадочным румянцем, а взгляд делая пугающе опасным.
Никита, до этого склонявшийся над ворохом тайных бумаг Преображенского приказа, молча откинулся на высокую спинку глубокого кожаного кресла. Он словно потерял дар речи. Граф завороженно, не мигая, наблюдал за плавной, горделивой и ослепительно прекрасной грацией разъяренной девушки. Даже в испачканном, разорванном платье и с растрепанными иссиня-черными волосами она выглядела как разгневанная королева.
— Иван, свободен, — не сводя гипнотического глаза с Катерины, приглушенным от изумления голосом скомандовал Никита. — Понадобишься — я тебя сам позову.
Слуга с видимым облегчением выскочил за дверь, бесшумно прикрыл её и спешно удалился подальше от назревающего греха.
Катерина сделала еще один уверенный шаг к массивному письменному столу. Она оперлась ладонями о резной дубовый край, наклонилась вперед и твердо, глядя прямо в его холодные, звериные глаза, произнесла:
— Господин, по какому праву вы меня здесь задерживаете?! — голос её звенел от сдерживаемых горьких слез и праведной ярости. — Напишите немедленно моему отцу! Он отдаст вам любые деньги, любые земли, какие только пожелаете! Давайте сообщим моему жениху — я уверена, Илья заплатит вам просто огромный, поистине царский выкуп! Только отпустите меня, умоляю, прекратите этот кошмар!
— Миледи, кажется, вы так до сих пор ничего и не поняли, — нарочито растягивая слова, с ленивой, циничной барской усмешкой начал граф. — Мне не нужны ваши выкупы. И здесь, в этих мрачных стенах, вы находитесь исключительно из-за черных, несмываемых грехов своего дражайшего папеньки.
Никита медленно, с обманчивой грацией сытого хищника поднялся со своего места. Он обошел массивный стол и подошел к ней почти вплотную. На Катерину пахнуло дорогим заморским табаком, выделанной кожей и тем самым пугающим, могильным холодом, от которого кровь стыла в жилах.
— Вчера поздним вечером мне пришла в голову одна изумительная, просто гениальная мысль, — тихо, почти у самого её уха прошептал он, обжигая дыханием. — Чтобы крепко держать вашего трусливого отца в железной узде и при этом не вызывать у светского общества на ассамблеях лишних подозрений по поводу вашего внезапного исчезновения… я на вас женюсь.
Катерина буквально опешила от этого безумного, чудовищного заявления. Её красивые глаза округлились от дикого, парализующего шока. Воздух мгновенно застрял в груди, не позволяя издать ни единого звука. Словно зыбкая земля ушла у неё из-под ног. Венчаться? С этим бездушным чудовищем? С палачом её несчастной матери?
— Уверяю вас, милая сударыня, видеться мы с вами после венца будем крайне редко, — продолжал откровенно издеваться над беззащитной девушкой Никита, и в его вкрадчивом голосе сквозило изощренное барское презрение. — Зато вам больше никогда не придется гнить в сырой темнице в компании жирных, голодных крыс. Вполне выгодная, честная сделка, не находите?
Он пристально, не мигая, смотрел на неё сверху вниз, словно анаконда на завороженную жертву. Граф жадно ловил каждую мимолетную эмоцию на её побледневшем лице. Ему до безумия, до темной дрожи в кулаках хотелось наконец-то растоптать, в порошок стереть с лица Катерины эту вековую дворянскую надменность — то самое холодное, высокомерное презрение, которое так яростно раздражало его в каждом её движении, в каждом гордом повороте головы и во вспыхивающем взгляде.
Катерина на секунду оцепенела от этих чудовищных, кощунственных слов. К горлу подкатила тошнотворная волна омерзения: мысль о близости с этим человеком казалась ей осквернением. Но бурная, непокорная кровь и ущемленная гордость быстро взяли верх над парализующим страхом.
— У меня есть законный жених! Я люблю его, и мы очень скоро собираемся обвенчаться! — горячо, задыхаясь от яростного негодования, воскликнула она. — Мне нет абсолютно никакого дела до ваших грязных тайных счетов с моим отцом! Я хочу выйти замуж за любимого человека, хочу нормальной, тихой семьи и детей!
— Милочка, не всё в этой земной жизни бывает так, как мы того желаем, — хладнокровно, словно палаческий топор, отрезал Никита. — Придется вам с этим покорно и безмолвно смириться.
— Вы… вы подлое, трусливое ничтожество! Гнусный изверг!
В безумном порыве слепой ярости Катерина бросилась на него. Она отчаянно пыталась хоть как-то пробить невидимую, непробиваемую броню его ледяного сердца, избить его грудь кулаками. Но граф легко, одним ленивым движением перехватил её тонкие запястья в воздухе. Он резко, до глухого хруста в суставах, завел их за её спину. Плотно, безжалостно притянув трепещущую от омерзения девушку к своему каменному телу, Никита наклонился к самому её уху:
— Вы восхитительны в своем ничтожном гневе. Уверен, вы станете просто прекрасной матерью моих будущих детей, — тихо, вкрадчиво выдохнул он, намеренно растягивая слова и с садистским наслаждением вонзая это лезвие в её душу.
Отвращение к его запаху, к его ядовитому дыханию ошпарило Катерину изнутри диким, животным ужасом.
— Пустите! Да как вы смеете, палач?!
Собрав всю свою иссякающую силу, она рванулась и вырвалась из его стальных, тиранических объятий. Катерина наотмашь, со всего размаху влепила ему звонкую, хлесткую пощёчину.
— Я не буду, слышите, не буду играть в ваши мерзкие, подлые игры! Это жестоко!
— Жестоко? — Никита медленно прикоснулся тонкими холеными пальцами к горящей от удара щеке.
На его губах медленно, змеиным изгибом расплылась зловещая, хищная ухмылка зверя, почуявшего долгожданное сопротивление.
— Милая моя, ты ещё ровным счетом ничего не знаешь о настоящей, подлинной жестокости, — тихо, с леденящей кровь угрозой произнес Никита. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Чтобы тебе было чем занять свои изнеженные ручонки и дурные, мятежные мысли, отныне ты будешь безропотно исполнять всю самую грязную, тяжелую работу по моему дому. Немедленно переоденешься в грубое крестьянское рубище — и за дело, на кухню, к жаркой печи. Иван! — громко, раскатисто позвал он, совершенно не обращая больше внимания на безмолвный, яростный протест застывшей пленницы.
Катерина вышла из судейского кабинета бледная как привидение, шатаясь от пережитого позора, словно от сильного физического удара. Шагая по длинному, бесконечному деревянному коридору господского дома, она судорожно, в панике пыталась осмыслить этот внезапный кошмар:
«Что этот самонадеянный, самовлюбленный деспот вообще возомнил о себе?! Хотя… — в голове вдруг промелькнула запретная, пугающая, предательская мысль. — Нельзя не признать, что он чертовски хорошо сложен, широк в плечах и порочно, дьявольски хорош собой. В нем есть что-то дикое, первобытное, по-настоящему живое… То, что пугает до одури и одновременно, вопреки здравому смыслу, странно, гипнотически притягивает. Может быть, при совсем других, счастливых обстоятельствах я бы и обратила на него свой взор…»
От этой мысли Катерину передернуло, к горлу подступил ком удушья.
«Но всё это напоминает дурной, лихорадочный сон! Меня нагло похитили среди ночи. Меня грубой силой принуждают к замужеству с тираном, которого я вижу первый раз в жизни! Он ведь сам меня ни капли не любит, зачем тогда весь этот расчетливый, циничный фарс? А мама… Господи праведный, ведь его цепные псы безжалостно убили мою маму! Я ненавижу этого человека, он всю мою жизнь разом испоганил, растоптал в грязи!»
Вспомнив о мрачном, леденящем подземелье с крысами, девушка приняла тяжелое, унизительное, но единственно верное решение. Она будет покорной. Станет искусно, до хрипоты в горле притворяться прилежной, тихой служанкой. Медленно, шаг за шагом она усыпит бдительность этих жестоких тюремщиков, а при первом же удобном случае — сбежит из этого проклятого, душного заточения на свободу.
В коридоре её по-прежнему терпеливо поджидал Иван. Глядя на эту совершенно потерянную, заплаканную благородную барышню, у которой от былого величия осталась лишь гордая осанка, молодой слуга едва сдерживал щемящую, разрывающую сердце жалость.
— Сударыня… — робко начал он, стараясь не смотреть в её заплаканные глаза и судорожно комкая в руках серый суконный фартук. — Мне строго приказано выдать вам простое платье, обеспечить работой по дому и неотлучно присматривать за вами. Извольте пройти за мной на половину прислуги.
— Катерина. Меня зовут Катерина, — как в тяжелом, лихорадочном бреду, едва слышно отрывисто произнесла она, заставляя слугу забыть о её высоком титуле.
Девушка поднялась вслед за ним в свою новую светлую комнату, без сил рухнула на чистую постель и снова горько, безутешно зарыдала, беспомощно спрятав бледное лицо в ладонях. Иван так и остался стоять у самого порога, точно пригвожденный к месту. Он растерянно переминался с ноги на ногу, ломая пальцы, и совершенно не знал, как подступиться, какими словами утешить несчастную знатную узницу. Сердце простодушного парня буквально разрывалось на части от щемящей жалости к этой хрупкой, беззащитной барышне.
«И зачем только нашему суровому, безжалостному хозяину мучить такую ангельскую, чистую душу? Что за страшный грех он берет на себя?» — в сотый раз задавался безответным вопросом преданный слуга.
Наконец Катерина нашла в себе силы взять волю в кулак. Она решительно смахнула обжигающие слезы со щек, сделала глубокий, судорожный вдох и посмотрела на парня опухшими от долгого плача, но вновь обретшими твердость глазами:
— Что ж… Мы найдем, во что мне переодеться? Показывай свое крестьянское тряпье.
Слуга торопливо, испуганно кивнул. Он робко приблизился к громоздкому деревянному шкафу, с тихим скрипом отворил тяжелую дверцу и достал оттуда совершенно новое, скромное крестьянское платье из простого холста. На удивление, оно было пошито безупречно — точь-в-точь по тонкой, изящной фигуре девушки.
Катерина перевела взгляд с наряда на слугу, и её губы тронула леденящая, полная невыразимой горечи усмешка:
— Ваш господин, похоже, часто практикует похищение благородных дам? Раз у него в закромах так предусмотрительно имеются женские платья на любой выбор и размер.
— Что вы, бог с вами, сударыня! Никак нет! — испуганно всплеснул руками слуга, бросаясь горячо заступаться за своего грозного барина. — Он заказал этот наряд специально для вас, еще вчера, у местной портнихи!
— Какая утонченная, поистине дворянская честь… — с неподдельной, ядовитой горечью отозвалась девушка, и по её спине пробежал мороз от осознания того, как тщательно и хладнокровно граф планировал это похищение. — Скажи, Иван, у вас в доме есть горничная или кто-нибудь еще из женской прислуги?
Иван виновато и отрицательно покачал головой:
— Нет, сударыня. За всем огромным поместьем приглядываю я один, да и поваром на господской кухне тоже служу я. Граф Никита Николаевич только недавно отстроил этот дом, гнездо свое родовое… Да и на месте они почти никогда не сидят, всё по делам Преображенского приказа гоняют. Так что видеть вы его будете совсем редко, — попытался он хоть как-то подбодрить измученную девушку.
Катерина лишь тяжело, обреченно вздохнула. Она медленно обвела скромную, чужую обстановку своим некогда царственным, а теперь бесконечно печальным взглядом. Ей предстояло стать пленницей в пустом, холодном доме, где каждый угол подчинялся воле её злейшего врага.
«Что ж, раз это Богом забытое место стало моим заточением, я обязана выжить. Буду покорно приводить всё в порядок и просто ждать своего часа», — мрачно подумала она, усмиряя гордость.
— Помогите мне переодеться. Расшнуруйте, пожалуйста, корсет, — тихо попросила она слугу, послушно поворачиваясь к нему спиной.
Молодой человек мгновенно густо, до лихорадочного пунцового румянца покраснел до самых кончиков ушей и испуганно замахал руками:
— Что вы, барышня, грех какой! Нет, нет! Я… я лучше хозяина позову! Нам, дворовым, к благородному телу прикасаться не велено!
Выскочив в коридор как ошпаренный, Иван стал громко звать господина. Катерина лишь досадливо, горько вздохнула. Ей до дрожи не хотелось, чтобы этот высокомерный циник снова прикасался к ней. А от одной только мысли о том, что по закону брака ей когда-нибудь неизбежно придется разделить с ним постель, девушку пробирал леденящий, тошнотворный озноб, странно мешающийся с глухим, пугающим жаром в груди.
Вскоре в комнату быстрой, уверенной поступью вошел Никита. На ходу он небрежно расстегнул верхние пуговицы своего форменного камзола.
— Сударыня, в чём же вам потребовалась моя помощь? — удивленно приподнял он густую бровь, недоуменно и строго глядя на замершего в коридоре растерянного Ивана.
— Помогите мне с платьем. Я сама не справляюсь со сложной, тугой шнуровкой, — как можно холоднее, звенящим от напускного равнодушия голосом попросила Катерина.
Она послушно повернулась к нему спиной, демонстративно выпрямив и без того безупречную, гордую осанку. Никита сделал шаг вперед и подошел вплотную. Между ними не осталось расстояния. Катерина замерла, отчетливо чувствуя его горячее, ровное дыхание на своей внезапно обнажившейся коже. Его близость одурманивала, пахла порохом, горьким табаком и каким-то диким, чисто мужским магнетизмом.
Граф медленно протянул руку. Его длинные, сильные пальцы коснулись шелковых шнурков, намеренно задевая нежную кожу её спины. Катерина невольно вздрогнула, по её телу пробежала волна колючих мурашек. Сердце девушки предательски забилось где-то у самого горла. Никита тоже на мгновение замер. Его взгляд, обычно холодный и расчетливый, потемнел, скользнув по изящному изгибу шеи пленницы, по её беззащитным хрупким плечам. На секунду в комнате воцарилась удушливая, звенящая тишина, в которой оба слишком отчетливо услышали участившееся дыхание друг друга. Между злейшими врагами проскочила живая, обжигающая искра — запретная и порочная.
Никита резко, словно опомнившись от наваждения, дернул за шнурок, возвращая себе привычную маску циничного превосходства.
Его сильные, мозолистые пальцы боевого офицера на удивление ловко принялись за дело. Шелковый шнурок поддался, податливая ткань зашуршала. Тугой корсет наконец ослаб, и дорогое, но безнадежно испачканное платье тяжелой волной съехало вниз. Оно с тихим, шуршащим звуком опало к ногам пленницы, оставив её в одной лишь тонкой, полупрозрачной сорочке.
На мгновение Никита замешкался, словно заколдованный. Затаив дыхание, он медленно, почти невесомо провел тыльной стороной ладони по обнаженной шее Катерины. Мужчина едва касался бархатистой, теплой кожи, но это мимолетное прикосновение обожгло обоих. Затем его пальцы плавно, с пугающим собственническим жестом скользнули ниже, очерчивая изгиб её тонкой, хрупкой руки. По телу девушки мгновенно пробежала сильная, лихорадочная дрожь, а к горлу подкатил ком удушливого омерзения от того, как предательски сладко отозвалось её собственное тело. Лед и пламень сошлись в этой душной комнате.
— Вы не могли бы… отвернуться? — смущенно пробормотала она, чувствуя себя абсолютно беззащитной, и поспешно прижала к груди выданное простое платье из грубого холста.
— Миледи, давайте обойдемся без лишних ужимок и пустого жеманства, — грубо, с ледяным высокомерием оборвал её Никита. Он не отступил от неё ни на шаг, продолжая возвышаться над ней грозной, подавляющей скалой. — Живо натягивайте это рубище, и покончим с этим. У меня совершенно нет времени на то, чтобы флиртовать с вами.
Катерина резко развернулась к нему лицом, в порыве оскорбленного достоинства напрочь забыв о своей наготе. Её щеки пылали багровым румянцем — то ли от невыносимого, жгучего стыда, то ли от закипающей внутри, праведной дворянской ярости.
— Вы! Вы… неотёсанный, черствый грубиян, не знающий ни капли сочувствия, ни христианской милости! — гневно, едва сдерживая слезы унижения и глядя прямо в холодные глаза своего мучителя, выпалила девушка.
— Одевайтесь быстрее. На ваши прелести я не прельщусь, даже не надейтесь, — с откровенным, ядовитым сарказмом заметил он, кривя губы в усмешке. — Хотя… выглядите вы весьма достойно, — цинично добавил Никита, ничуть не теряя своего каменного самообладания и нагло, не спеша рассматривая изящную фигуру пленницы.
— Вы… чудовище! — запинаясь от кипящего негодования и торопливо, путаясь в непривычном подоле, натягивая грубое крестьянское платье, бубнила девушка.
Ткань больно, безжалостно колола кожу после нежного заграничного шелка, напоминая о её новом, рабском положении. Кое-как накинув серый сарафан, она круто повернулась к нему спиной, едва не задохнувшись от переполнявшей её ненависти.
— Застёгивайте! — властно приказала она, содрогаясь от омерзения при мысли о новых прикосновениях. — Надеюсь, я вас больше никогда в своей жизни не увижу! Горите в аду, чудовище!
— Всего доброго, миледи. Иван, смотри за ней в оба глаза, — сухо бросил граф, даже не повернув головы.