Город под запретом

Девять зелёных нитей расходились от подземного хода к прямоугольникам домов. У каждого стояло короткое имя: Пекарня, Соль, Красильщики, Швейный двор, Дом лодочников, Старая баня, Лечебный, Южный амбар, Гончарный ряд. Ни фамилий, ни числа жильцов. Только удобные названия для того, кто смотрел сверху и не собирался входить внутрь.

— Перепиши всё дважды, — сказала Дарья младшему писцу. — Один список понесёт Бран в ратушу, второй останется у меня.

— А подлинник?

— Подлинник увидят в каждом доме.

Писец поднял голову. На щеке у него осталась полоса чернил.

— Военные отнимут.

— Поэтому увидят сейчас.

За окнами набережная уже наполнялась людьми. Весть о карте ушла быстрее глашатайской трубы. Рыбачки захлопывали ставни, подмастерья бежали вдоль стены, хозяйки вытаскивали детей во дворы. Кто-то уже плеснул водой на меловую метку у соляного склада. Белый круг расплылся по кирпичу мутным пятном.

Дарья схватила трубу и вышла на крыльцо.

— Метки пока не смывать! — крикнула она.

Ответом стал возмущённый гул.

— Хотите оставить нас привязанными?

— Пусть сначала Крой сам здесь подышит!

— Воду несите!

Дарья подняла трубу обеими руками.

— Если смоем сейчас, завтра нам скажут, что знаков не было. В каждом доме ставим двух свидетелей. Открываем окна и двери. Детей, стариков и тех, кому трудно дышать, выводим во двор. Метку обводим углём, записываем место, и только тогда смываем. Ни один военный мастер не остаётся с ней наедине.

Люди не успокоились, но начали слушать. Это было всё, чего она могла добиться за один крик.

Егор стоял у стены лавки, мокрый после хода, в чужой куртке и с верёвкой через плечо. Его руки ещё дрожали от холода. Он смотрел не на толпу, а на крыши домов.

— Что ищешь? — спросила Дарья.

— Куда выходит воздух.

— Из домов?

— Из подземного хода. Если камень вытесняет воду, она должна куда-то уходить, а на её место приходит воздух. Потом этот воздух исчезает в привязанном помещении. Но ход не может дышать только через камень. Должны быть шахты, щели, старые печные каналы.

Он показал на узкую башенку над баней и на три каменных колпака, торчавших из крыши красильного двора.

— Если найдём естественную тягу, часть работ можно делать без осушения. Хотя бы проветривать карманы перед спуском.

— Идёшь со мной по домам.

— Я пойду по крышам и подвалам.

— Это и есть мои дома сегодня.

Дарья свернула карту, убрала в медный футляр и передала копию Брану. Военный наблюдатель принял дощечку осторожно, словно она могла обвинить и его.

— Доставишь в ратушу при Неждане, — сказала Дарья. — Потом оба вернётесь к Егору.

— У меня приказ не выпускать его из виду.

— Тогда Неждан отнесёт. И назовёт писцу все девять мест вслух.

Неждан побледнел, но взял дощечку.

— Если меня не пустят?

— Кричи под окнами. Для этого не нужна должность глашатая.

Первой была соляная лавка. Метку обнаружили не снаружи, а в комнате над складом, за сундуком вдовы Раты. Белый круг перечёркивала зелёная нить, вмазанная в щель между кирпичами. Рата жила там с двумя дочерьми, зятем, тремя внуками и слепым братом. На ночь они запирали ставни из-за стрел с другого берега.

Дарья записала восемь имён.

— Зачем им имена? — спросила младшая дочь Раты. — На карте написано «Соль».

— Затем, что воздух исчезнет не у соли.

Егор отодвинул сундук и провёл ладонью вдоль пола. Потом попросил свечу. Пламя у стены наклонилось к щели.

— Тянет вниз, — сказал он. — Здесь старый канал.

Рата перекрестила грудь двумя пальцами.

— Под лавкой погреб, а не ход.

— Погреб может соединяться с ним трещиной. Где вход?

Люк нашли под мешками. Внизу пахло солью, мышами и сырой кладкой. Егор обвязался верёвкой, но спускаться велел Брану: лестница была сухой и крепкой, а военный всё утро требовал полезной работы. Сам он остался наверху, держал конец и спрашивал через каждые несколько ступеней, что тот видит.

— Свод. Бочки. Камень выпал из стены.

— Поднеси свечу к отверстию, но руку не суй.

Пламя погасло.

Бран выругался и полез обратно.

— Там дует.

— Значит, канал живой. Закрывать наглухо нельзя. Поставим решётку, чтобы никто не пролез, и заслонку, которую можно открыть снаружи.

— А метка? — спросила Рата.

Дарья обвела белый круг углём. Писец зарисовал его на дощечке, Рата и два соседа поставили свои знаки. Только после этого дети принесли воду. Зелёный жгут пришлось вынимать ножом. Он уходил в кладку на длину пальца и был тёплым, хотя стена оставалась холодной.

Егор завернул обрезок в ткань.

— Руками больше не трогать. Мы не знаем, что он делает после запуска.

— Зато знаем, что с ним сделать до запуска, — сказала Рата и вылила второе ведро на белый круг.

На улице Дарья добавила к названию дома восемь имён. Получился первый столбец, слишком длинный для военной карты.

У красильщиков жили двадцать три человека. Работали сорок один. Меловой знак спрятали за чаном с дубильной жижей, где его нельзя было увидеть, не отодвинув тяжёлую крышку. Хозяин двора клялся, что впервые замечает нить. Один из работников, седой Овдей, молчал и тёр ладонь.

Дарья заметила белую пыль у него под ногтями.

— Кто велел нарисовать?

Овдей оглянулся на ворота.

— Я стену белил.

— Стену белили месяц назад. Мел свежий.

— Не знаю.

— На сходе ты будешь отвечать перед соседями, не перед Кроем.

Овдей сжал пальцы в кулак.

— Пришли двое из инженерной сотни. Сказали, проверяют трещины перед паводком. Велели освободить кирпич и никого не подпускать. Дали мешок крупы.

— Когда?

— Три дня назад.

— Ты знал про воздух?

— Сказали, из стены потянет сыростью. Я не знал. Клянусь детьми.

Работники заговорили разом. Кто-то потребовал выгнать Овдея, кто-то схватил его за ворот. Дарья ударила трубой по медному ободу чана.

— Отпустили! Он скажет это открыто. Кто ударит свидетеля, поможет спрятать приказ.

Овдея выпустили. На шее у него остались красные полосы.

Егор не участвовал в споре. Он снял кожаный фартук, попросил длинную жердь и поднялся на крышу. Дарья видела, как он поочерёдно накрывает каменные колпаки мокрой тканью. У третьего ткань втянуло внутрь.

— Этот канал идёт вниз! — крикнул он. — Где топка под ним?

Снизу ответили, что топку заложили ещё при старом князе. Пришлось разбирать кирпичи. За ними открылся узкий вертикальный колодец, забитый птичьими гнёздами и сажей. Егор не обещал, что шахта спасёт подземный ход. Он велел очистить только верхние два локтя и проверить тягу дымом, прежде чем лезть глубже.

— Почему не открыть целиком? — спросил хозяин.

— Потому что мы не знаем, куда она выходит внизу. Если там скопился плохой воздух, он пойдёт сюда. Сначала верёвка, свеча и человек снаружи.

Дарья записала и это. Чем дольше она шла рядом с Егором, тем яснее понимала: его право на отказ состояло не из одного слова «нет». За ним всегда следовало «вот что можно сделать сейчас». Наверное, поэтому даже сердитые люди слушали его дольше, чем солдат с приказом.

В швейном доме метка была на потолке общего чулана. Там спали подмастерья, которым не хватало места в комнатах. В лечебном — под лестницей возле палаты горячечных. В старой бане — в замурованном оконце парной, где ночевали семьи с сожжённой окраины. Ни одно место не пустовало.

К полудню на дощечках Дарьи было сто семь имён постоянных жильцов и ещё восемьдесят шесть тех, кто проводил в отмеченных зданиях большую часть дня. Она не включала посетителей лавок и больных, которых могли принести завтра. С каждым домом список становился менее точным и оттого страшнее: военная карта обещала определённое число сухих шагов, не зная даже приблизительно, сколько людей за них заплатят.

У Дома лодочников Кира встретила мать Стожа. Её звали Лада Ошень, хотя Кир приходился ей племянником. Она уже знала, что тело осталось под плитой.

— Покажи, где он лежит, — сказала она Егору.

— Сейчас не могу провести вас туда безопасно.

— Я не прошу вести. На карте покажи.

Егор разложил копию на перевёрнутой лодке и отметил место за первой решёткой. Не сказал, что обязательно вынесет погибшего. Сказал, какие крепи понадобятся и почему до них нельзя двигать плиту.

Лада выслушала, не перебивая.

— Стож умел отказываться?

— В последний раз отказался. Его заставили продолжить.

— Значит, умер не потому, что струсил.

— Нет.

Она кивнула и повела их в дом. Метка находилась в общей кухне, за поленницей. Здесь Дарья насчитала тридцать два жильца. Большинство были лодочниками и перевозчиками, которые спорили с военными из-за изъятия лодок. Теперь выбор домов уже нельзя было назвать случайным.

— Соль не отдала запас без городской расписки, — перечисляла Дарья, стоя перед белым кругом. — Красильщики отказались шить палатки бесплатно. В швейном доме выбирали второго глашатая. Лодочники потребовали вернуть суда. В бане живут люди с окраины, которые жаловались на солдат. В лечебном лекарь Корн не подписал приказ выписывать раненых раньше срока.

— Южный амбар городской, — сказал Бран.

— Его ключи у счётной палаты, а не у военного казначея.

Бран посмотрел на список.

— Гончары?

— Они делали кувшины для запаса воды и отказались отдать все под масло для стрел.

— Пекарня?

— Мирка публично спросила Кроя, сколько дней продлится военный срок.

Неждан вернулся из ратуши запыхавшийся. Дощечки при нём не было.

— Писец принял копию, — сказал он. — Веслав хотел запереть меня в караульной. Но я назвал дома из окна. На площади услышали.

— Все девять? — спросила Дарья.

— Дважды. Потом меня вытолкнули.

Он показал разбитую губу и улыбнулся так, будто впервые получил удар не зря.

У Южного амбара их ждал Радомир Крой.

Полководец приехал без знамени, с шестью всадниками и военным мастером. На нём не было доспеха, только тёмный кафтан с застёгнутым воротом. Он спешился перед толпой и не стал спрашивать, откуда у Дарьи карта.

— Вы нарушили сохранность военного документа, — сказал он.

— Документ найден рядом с погибшим горожанином в ходе, куда вы послали его после отказа.

— Стож погиб при обрушении. Виновата старая кладка.

— Приказ продолжать работу отдал ваш мастер. Это подтвердили трое.

Крой перевёл взгляд на Брана и Неждана. Оба выпрямились.

— Я разберусь со своими людьми.

— Город разберётся с гибелью своего жителя.

— Если город переживёт осаду.

Он говорил негромко, но люди стихли. Крой умел не перекрикивать площадь, а заставлять её наклоняться к каждому слову.

— За рекой стоят четыре тысячи, — продолжил он. — Через одиннадцать дней вода снесёт нижние укрепления. Подземный ход выводит к их обозу. Если мои люди пройдут по нему, осада закончится за ночь.

Дарья подняла исписанные дощечки.

— Вот цена этой ночи. Сто семь постоянных жильцов только в пяти домах, которые мы успели проверить. Работников и больных почти столько же.

— Вы открыли окна.

— В пекарне люди падали у открытой двери.

— Первый опыт был неточен. Теперь мастер рассчитает время. Помещения освободят.

— Почему тогда выбраны жилые дома, а не пустые сараи?

Крой не отвёл глаз.

— Потому что пустых сараев рядом с каждой ветвью нет. И потому что эти кварталы хуже других исполняют военные распоряжения. Их жители пользуются защитой стены, но мешают тем, кто её держит.

По толпе прошёл звук, похожий на порыв ветра. Дарья ожидала оправданий, ссылок на ошибку, обещания расследовать. Прямой ответ оказался опаснее лжи.

— Значит, карта составлена как наказание? — спросила она.

— Как выбор меньшей потери. Если враг войдёт после паводка, погибнут тысячи. Я рискую сотнями, которые ещё можно вывести.

— Вы не записали ни одного имени.

— Имена не меняют счёт.

— Счёт без имён позволяет положить одного человека дважды и ни разу не заметить.

Крой посмотрел на Егора.

— Ты понимаешь, о чём я. На спасательных работах выбирают, к кому идти первым. Иногда оставляют тех, кого уже не достать.

Егор стоял у открытых ворот амбара. За его спиной Март и двое подмастерьев исследовали старую вытяжную трубу.

— Выбор делают, когда нельзя спасти всех, — ответил он. — А не назначают заранее, кого запереть без воздуха, потому что он спорил с начальством.

— У тебя есть другой способ провести сотню бойцов под рекой?

— Нет.

Толпа качнулась. Дарья почувствовала, как одно короткое слово обрадовало военных.

Егор продолжил:

— Поэтому я не поведу туда сотню бойцов. Сначала проверю, можно ли пройти малой сменой, восстановить вентиляционные шахты и поставить помпы. Это медленнее.

— Медленнее значит поздно.

— Возможно.

— Ты предлагаешь городу проиграть чистыми руками.

— Я предлагаю не считать убийство жителей способом их защитить.

Крой сделал шаг к нему.

— А если через одиннадцать дней враг вырежет их вместе с детьми?

— Тогда это будет вина врага. А если вы отнимете у них воздух сегодня, это будет ваша.

Дарья видела, как Егор заставляет себя не обещать победу. Площадь хотела обещания — простого, твёрдого, такого же удобного, как зелёные линии на карте. Он не дал его. Вместо этого Март вынес из амбара ржавую заслонку.

— Шахта есть! — крикнул мастер. — Забита, но тяга живая. Если расчистим с двух сторон, помпа сможет гнать воздух в нижнюю галерею.

— В одну ветвь, — уточнил Егор. — И только после проверки дымом.

Крой усмехнулся.

— Одна ветвь из девяти. За половину дня.

— Пять шахт из шести проверенных домов, — сказала Дарья. — Вы знали о них?

Военный мастер рядом с Кроем переступил с ноги на ногу.

— Старые планы неполны.

— Но привязки на них нанести сумели.

Дарья достала трубу. До вечернего схода оставалось три часа, но решение требовалось сейчас: всадники стояли у метки, в воротах амбара ждал мастер с зелёным жгутом, а в домах люди не знали, бежать им или защищать стены.

— Открытое слушание у Южного амбара! — объявила она. — Свидетели от каждого отмеченного дома — вперёд. Остальные оставляют проход к воротам. Писцы записывают каждое решение.

— У тебя нет второго глашатая, — сказал Крой.

— Для слушания достаточно одного. Для решения позовём квартальных выборных.

Они пришли быстрее, чем Дарья ожидала. Кто-то привёл Мирку из пекарни, кто-то лекаря Корна. Рата принесла мокрый обрезок зелёного жгута. Овдей сам вышел перед людьми и рассказал о двух мастерах и мешке крупы. Его освистали, но не ударили.

Дарья читала имена. Не все сто семь — на это ушёл бы час. По одному из каждого дома, затем число жильцов, работников, больных и ночующих. После каждого названия свидетель подтверждал место метки. Писцы складывали зарубки. Крой не вмешивался.

Когда перечень закончился, Дарья задала вопрос:

— Разрешает ли город считать эти дома платой за осушение военного хода?

— Нет! — крикнул кто-то.

— По порядку, — сказала она. — Каждый квартал отвечает отдельно.

Это заняло дольше. Люди спорили. Купец с Верхней площади говорил, что при эвакуации риск можно принять. Лодочники требовали навсегда разбить камни. Лекарь Корн объяснял, что вывести больных из лечебного дома быстро невозможно. Женщина из гончарного ряда спросила, кто защитит пустые дома от грабежа. Солдатская вдова сказала, что её сын за стеной и ему тоже нужен удар по врагу.

Дарья не торопила. Решение, принятое одним криком, Крой назвал бы испугом толпы. Каждый довод записывали. Егор предложил немедленно снять все девять привязок, сохранить жгуты как свидетельства и выставить у найденных шахт городские караулы. Март обещал к утру очистить первую вытяжку и собрать большую помпу из кожевенных мехов. Он не обещал провести войско.

Крой дал своё предложение: освободить дома, оставить метки и провести один полный запуск под надзором города. Победа, сказал он, требует не веры, а расчёта.

Кварталы голосовали камнями в две корзины. Белый — оставить привязки для опыта. Чёрный — снять их до решения нового схода. Дарья сама не касалась корзин. Их пересчитали Рата, солдатская вдова и Неждан.

Пять белых. Сорок три чёрных.

— Город запрещает считать отмеченные дома военным запасом, — объявила Дарья. — Все девять привязок снимаются при свидетелях. Карта и жгуты хранятся у трёх кварталов порознь. У вентиляционных шахт ставится караул. Любой запуск дыхательного камня до нового решения схода считается нападением на жителей.

Крой застегнул перчатку.

— Через одиннадцать дней вы попросите меня открыть ход.

— Тогда вы снова назовёте цену вслух.

— Цена станет выше.

— Значит, и имён будет больше.

Он сел на коня. Перед отъездом задержался рядом с Егором.

— Три дня, чужак. Потом город увидит, чего стоит твоя медленная честность.

— Увидит, — сказал Егор.

Военные уехали к ратуше. Бран остался, хотя Крой даже не обернулся проверить, следует ли он за ним.

К вечеру смыли последнюю метку. Дарья прошла все девять мест снова. У каждой стены стояли двое свидетелей, а вынутый зелёный жгут заворачивали в отдельную тряпицу и подписывали. В лечебном доме Корн открыл окна, но не вынес горячечных на улицу: холод мог добить их быстрее нехватки воздуха. Егор оставил там человека со свечой и велел следить за пламенем.

На крыше старой бани Март расчистил каменный колпак. Из шахты дохнуло сыростью. Пламя у отверстия дрогнуло и вытянулось вверх.

— Тянет из хода, — сказал Егор. — Слабо, но тянет.

Он выглядел усталым, губы ещё не вернули цвет после спусков. Дарья протянула ему кружку горячей воды с мятой.

— Сегодня город выбрал твой способ.

— Нет. Сегодня город отказался от способа Кроя. Мой ещё должен заработать.

— Никогда не берёшь победу авансом?

— Брал. Поэтому меня отстранили не сразу.

Дарья не стала расспрашивать. Внизу люди передавали из рук в руки корзины с сажей и птичьими гнёздами. Ина, вернувшаяся от лекаря, спорила с Мартом о кожаной манжете для большой помпы. Кир сидел на краю крыши и вырезал на деревянной планке имя Стожа — для крепи, которую собирались поставить над его телом.

Дарья разложила дощечки на тёплых камнях. На военной карте было девять названий. В её записи оказалось двести с лишним имён и несколько пустых строк для тех, кого сегодня не застали.

Она оставила строки пустыми.

Неизвестный человек тоже не становился расходом.