Девушка из конструктора сказок. Книга первая

Глава 18. Тайны Нью-Йорка

Как только я поднял взгляд — мир «глюкнул». Ярко-голубое московское небо погасло и выцвело. Лазурь сменилась густым индиго. По краю потемневшего неба проступила тонкая полоса приближающегося рассвета.

— Дамы и господа, с вами старший бортпроводник Лира, — раздался за спиной знакомый голос. — Мы совершили переход и приступаем к снижению. Погода в Нью-Йорке — отличная. Температура за бортом — идеальная. Время — подходящее. Добро пожаловать на Манхэттен.

Я обернулся и от увиденного забыл, куда мы летели. Лира полностью сменила образ. На ней была ослепительно белая форма стюардессы из тех, что рисуют на плакатах авиалиний «золотого века». Идеально приталенный китель, узкая юбка, тонкая золотая строчка по краям лацканов и рукавов. На голове — сдвинутая чуть набок пилотка. В центре золотистой кокарды выступал рельефный куб серебристого цвета.

Форма сидела на ней идеально. Строгий стиль в сочетании с совершенной фигурой и красивым лицом создавал безупречный образ. Лукаво прищурившись и наслаждаясь моим замешательством, она с преувеличенной серьёзностью поправила форму.

— Убедитесь, что ваши ожидания приведены в вертикальное положение, а мечты разблокированы, — Лира сделала паузу и театрально повела рукой вниз, указывая на пустоту под ногами. — Мы приступаем к снижению в аэропорту имени… Впрочем, обойдёмся без формальностей. За бортом — утро вторника, штиль и отсутствие движения времени.

Придя в себя, я отвёл взгляд от Лиры и посмотрел вниз. Под ногами раскинулся город. Солнце ещё не взошло, и поэтому он казался отлитым из холодного металла. На шпилях небоскрёбов красным светом застыли огни авиамаяков.

Лира продолжила игру.

— Под нами — Манхэттен, зажатый между Гудзоном и Ист-Ривер. Шпили, пронзающие утреннюю дымку — это Крайслер-билдинг и Эмпайр-стейт-билдинг. Справа зеленеет прямоугольник Центрального парка. Наш борт завис над районом Ист-Виллидж.

Я вглядывался в геометрию города, который впервые видел своими глазами.

— Обратите внимание, как линия Бродвея разрезает скучную сетку кварталов по диагонали, — Лира подошла ближе, обдав меня легким ароматом озона и чего-то цветочного. — Бурое здание с колоннами, похожее на старый завод, — это легендарный колледж искусств Купер-Юнион. А прямо под вашим левым ботинком — Астор-Плейс.

— Красиво, — выдавил я, чувствуя, как пересохло в горле. — И где куб? Я ничего не могу разобрать в этом лабиринте.

— А его уже нет, — ответила Лира.

— В смысле… как нет? И не было?

— Был. Сейчас нет.

— Видишь внизу небольшую площадь, огороженную строительным заборчиком? Там и стоял куб «Аламо».

И действительно, под нами была стройплощадка. Рядом с забором застыл экскаватор. Среди серых досок и полосатых бочек проступала пустующая площадь.

— Сейчас куб на реставрации. Но это не проблема. Мы немного переместимся в прошлое. Обещала, что покажу — значит покажу. Ты готов?

— Лира… подожди. Давай ещё немного позависаем. Хочу подробнее рассмотреть город. Не думаю, что у меня ещё когда-нибудь будет такая возможность.

— Конечно-конечно, смотри. Я прекрасно тебя понимаю. За подобный вид в отелях под нами просят твою годовую зарплату. Кстати, можешь присесть.

Я последовал совету Лиры и, не отрывая взгляда от панорамы города, присел в мягкое электрооблако.

С высоты Манхэттен казался огромным ювелирным изделием. Ровные ряды окон отражали тёмно-синее небо. Фасады тянулись вниз зеркальными лентами. В глубоких тенях проспектов горели габаритные огни машин — крошечные рубиновые и янтарные искры. На плоских крышах виднелись вертолётные площадки и блестящие переплетения труб. Над многими небоскрёбами висели плотные белые шлейфы — не то дым, не то пар. Лира в своей белой форме стюардессы почти светилась на фоне стального пейзажа.

— А что за дым над небоскрёбами? Вон там, на верхних этажах. Неужели у всех пентхаусы с каминами?

Лира прижала ладонь к груди, изображая глубокое умиление моей наивностью.

— Пентхаусы, камины… Ох уж эти голливудские сказки. На самом деле всё гораздо интереснее. Ты, скорее всего, как и многие, не знаешь, что пока город спит, его улицы захватывает серая армия. Нью-Йорк буквально кишит крысами. Каждую ночь идёт война, а на рассвете специальная служба собирает тела убитых захватчиков. Уничтожением занимаются люди в сером. Дым на крышах — это печи, в которых сжигают грызунов, чтобы исключить эпидемии. Само собой, об этом не говорят в открытую, всё происходит в строжайшей секретности, чтобы не напрягать жителей и не отпугивать туристов.

Я даже не сразу нашёлся, как мне реагировать. Лира посмотрела на меня и, не выдержав, прыснула со смеху.

— Ты что, реально поверил? Это обычный пар.

— Тьфу ты! — вырвалось у меня. — Разыграла меня как ребёнка.

— Манхэттен уже больше века использует паровое отопление. То, что ты принял за дым, — сброс лишнего тепла из вентиляции.

— Надо же такое придумать… крысосжигательные заводы. Почему пар, а не горячая вода?

— Для обогрева небоскрёбов вода не годится. Её надо как-то поднимать на верхние этажи и тратить на это энергию. Пар сам летит вверх. Да и как теплоноситель он эффективнее.

— Классно придумано. Признаюсь, я даже не задумывался об этом.

Восхищённый тем, как просто люди укротили физику, я сделал шаг ближе к прозрачной поверхности сферы. Хотелось просто помолчать и внимательнее рассмотреть утренний мегаполис. Сейчас, в предрассветный час, Нью-Йорк казался огромным, уставшим за ночь существом. Он мирно спал и тихонько посапывал, выпуская в прохладный воздух белесые струйки тёплого пара.

Я обернулся, и взгляд зацепился за самый узнаваемый силуэт. На севере, выше всех остальных, вонзалась в бледно-лиловое небо игла Эмпайр-стейт-билдинг. Хотя солнце ещё не взошло, верхние ярусы башни были уже заметно светлее, и шпиль сиял холодным, чистым серебром. Тысячи стёкол отражали нежно-розовый градиент неба, превращая небоскрёб в гигантский светящийся кристалл, парящий над спящим городом.

— Ладно… смотреть на это можно бесконечно, — я неохотно оторвался от панорамы и повернулся к Лире. — Снова будем проваливаться в черноту? Имей в виду, на этот раз я не куплюсь на шнурки и птеродактилей.

— Вообще-то, совсем не обязательно каждый раз нырять в темноту, — улыбнулась Лира. — Я добавила спецэффекты для яркости впечатлений.

После этих слов поверхность сферы побелела, и спустя пару секунд вновь стала прозрачной. Под ногами был тот же город. На первый взгляд ничего не изменилось. Но, посмотрев на стройплощадку под нами, я обнаружил, что она исчезла. На её месте была площадь, в центре которой выделялся чёрный куб.

— Внимание, мы входим в плотные слои минувшей реальности, — сказала Лира и сфера начала плавное снижение.

Здания начали стремительно расти, превращаясь в зеркальные стены. Мы проплывали так близко к фасадам, что я видел каждую заклёпку на стальных стыках. За стёклами верхних этажей ровный свет заливал безлюдные офисы.

— Странно. Никого нет, а свет горит, — сказал я, вглядываясь в окна.

— Реклама города, — добавила Лира. — Без освещения небоскрёбы превратились бы в унылые чёрные скалы. Каждую ночь бешеные деньги сгорают только ради того, чтобы Нью-Йорк выглядел чертовски дорого и круто.

— Оно того точно стоит, — выдохнул я. — Такая картинка врезается в память на всю жизнь.

Мы миновали кирпичный фасад с чугунными лестницами и остановились в нескольких метрах над площадью. Перед нами возвышался матово-черный куб, застывший на одной из своих вершин. В утреннем безмолвии он был похож на внеземной артефакт.

— Ничего себе… железяка. Я думал, будет кубик, а это — здоровенный куб. Можно к нему подойти?

— Само собой. Хочу кое-что тебе показать, — сказала Лира. — Секундочку. Я сейчас немного расширю сферу.

Тонкие линии разбежались в стороны, и ноги упёрлись в бетонное покрытие Астор-Плейс. Над нами нависали чёрные грани куба. Вблизи стало заметно, что металл испачкан потёками грязи и граффити, а кое-где из щелей торчал мелкий мусор. Но даже это не лишало его космической красоты.

Лира подошла к скульптуре и похлопала ладонью по металлу.

— Бернар сделал его в шестьдесят седьмом. Планировалось, что это будет временная инсталляция, но горожане полюбили «Аламо» и решили оставить его здесь навсегда.

Я осторожно коснулся поверхности. Металл под пальцами был шершавым и холодным. Лира стояла в метре от меня и оценивающим взглядом рассматривала замысловатую скульптуру. Поймав мой взгляд, она указала рукой на основание куба и сказала:

— Кстати, он вращается. В центре есть ось, на которой держится почти тонна стали.

Лира сделала несколько шагов вперёд и скрылась по пояс внутри скульптуры. Несколько секунд она что-то там изучала. Затем развернулась и, как ни в чём не бывало, вышла из куба. По её лицу было видно, что она чем-то расстроена.

— Да-а-а. Ну и помойку там развели. Чего только не натолкали. Представляешь, даже презервативы. Как так можно, — произнесла Лира с нотками сожаления в голосе. — Логично, что кубик забрали на реставрацию. Крутят все, кому не лень… Особенно студенты налегают. Взяли за моду вращать его перед экзаменами. Видимо, надеются сквозь мусор накрутить из Эона чистого оума.

Отойдя на несколько метров, я пытался понять, насколько ровно стоит куб.

— Лира… мне кажется, или куб стоит немного криво?

— Конечно криво. Он внутри почти весь прогнил.

Мы обошли куб и оказались рядом с массивной табличкой. Она тускло поблёскивала в утреннем свете.

— «Анонимный дар городу. Тони Розентал», — прочитал я вслух, проводя пальцем по буквам. — Что значит анонимный… И почему Тони?

— Тони — детское прозвище. Он стал подписывать им свои работы по совету друга. Имя Бернар звучало слишком официально и старомодно для столь концептуальных проектов, — Лира подошла ближе, и её белая форма отразилась на фоне таблички. — Остальное — загадка.

Она широко улыбнулась, явно довольная моим недоумением.

— До сих пор никто не знает, кто оплатил изготовление и установку этой странной железяки. Деньги как с неба упали.

Я ещё раз взглянул на куб. Надпись «анонимный дар» звучала слишком двусмысленно.

— Лира, я догадываюсь, откуда взялись деньги.

— Не может быть! Поделишься открытием?

— Да перестань. Это ж очевидно.

— Так… стоп. А то кто-нибудь и правда подумает, что я к этому причастна. Куб был оплачен на средства, собранные жителями города. Не нужно сюда приплетать пришельцев с их антеннами для получения энергии.

— Зря. Могла бы получиться прикольная легенда.

— Это — точно лишнее. Лучше пусть куб подкрасят и оставят в покое. А то начнут искать приёмник и доломают красивый арт-объект.

— Лира, а почему куб Бернара… в смысле Тони — имеет столь странную форму? Да и вообще, как куб связан с будущим конструктором?

— Связь есть. Просто она не очевидна, — сказала Лира и указала на куб. — Эта скульптура, картонный куб Раскина, кубик Пейджа — на первый взгляд они разные, но в каждом…

Лира на секунду задумалась.

— В каждом есть то, что их объединяет. В одном случае — на уровне материала, а в другом — на уровне геометрии. И это…

Она посмотрела мне в глаза.

— Ну говори уже. Что это? — вырвалось у меня.

— Алмаз.

— При чём здесь алмаз?

— Чтобы понять связь, надо посмотреть чуточку шире. Предлагаю немного подняться над кубом.

— Говоришь какими-то загадками. Хорошо, давай поднимемся. Куда встать?

— Отойдём в сторону, — попросила Лира, и мы удалились от скульптуры на несколько метров. — Да, так нормально. Прыгаем вверх по моей команде.

Лира взяла меня за руку и начала отсчёт.

— Раз. Два. Три!

Сфера плавно приподнялась примерно на пять метров. Перед нами стоял куб, а за ним мягко светились круглые, похожие на луну, часы банка Chase. Их тёплый жёлтый свет расплывался по асфальту, подчёркивая пустые скамейки и фигуры нескольких застывших прохожих.

Слева от нас, на фоне современного города, выделялось тёмное здание с узкими окнами и вытянутыми вверх линиями. Оно напоминало Хогвартс, который случайно занесло в самый центр мегаполиса.

— Признаюсь, я думал, Нью-Йорк более современный, — сказал я, глядя на архитектурного динозавра. — С одной стороны, древность, с другой — небоскрёбы.

— У города есть иммунитет, — отозвалась Лира. — Если убрать все следы прошлого, Нью-Йорк превратится в бездушную стеклянную тару для выживания.

— Тара для выживания… Может, и так, только я не против жить в такой таре. В ней чувствуется энергия жизни.

— Это потому, что ты молодой. С годами тебя тоже потянет к истокам.

— Не к таким же. Вся эта старина — явно не мои истоки, — я посмотрел вниз. — Кстати, зачем мы взлетели? Ну вот смотрю я на куб с высоты… И что? Вроде ничего не изменилось. Я всё равно не догоняю, при чём здесь алмаз.

— Как инженер, ты должен знать о самом полезном свойстве алмаза.

— То, что он самый твёрдый?

— Да. Углерод, из которого состоит алмаз, — один из самых удачных атомов в вашей реальности. У него есть четыре связи, которые наделяют алмаз уникальной твёрдостью, а живую материю — способностью собираться в длинные и устойчивые цепочки.

— Один и тот же углерод? Получается, жизнь — что-то вроде живого алмаза?

— Ты даже не представляешь, насколько это точная и красивая аналогия, — сказала Лира и улыбнулась. — Только жизнь гораздо более ценная. И… более сложная. А конструктор с алмазом роднит не твёрдость, а то, как работают связи. Структура алмаза — это тетраэдрически соединённые кубики. Если же спроецировать эти связи на грань кубической ячейки, получатся четыре точки, расположенные по диагонали.

Лира указала на куб и продолжила:

— Видишь шахматный рисунок? Это тот же узор, что формируют связи атомов углерода на гранях ячеек алмаза. Заслуга Бернара в том, что он вплотную подошёл к идее отверстия в центре каждой грани. Видишь эти рваные, незавершённые круги? Образ преследовал его, но так и не проявился полностью.

— Лира, кажется, я понял… — неуверенно начал я. — Эти отверстия… должны работать.

— Конечно! Когда я подкидывала разным изобретателям образы с алмазами, я намекала вовсе не на деньги или красоту. Я вела их разум к структуре связей. Угловые крепления необходимы для сцепления с соседними кубиками. Это верно. Но в центре каждой грани есть ещё одна точка контакта. Хотя она и не касается соседнего кубика, её задача…

— … открывать доступ внутрь! — перебил я Лиру. Если в центре каждой грани кубика сделать сквозное отверстие, то в него можно вставлять, например, стержни. А ещё оси для вращения. Да и вообще много всего. Получится пазл поверх конструктора. Два типа соединений в одной детали — это что-то новое, — я ненадолго замолчал, пытаясь представить, как это будет выглядеть.

Я смотрел на куб, который стоял под нами, и тут меня словно током пронзила идея.

— И крепления надо разместить в шахматном порядке! — вырвалось у меня. — То есть чтобы каждая грань кубика могла соединяться с противоположной гранью другого кубика. Пока не уверен, что это сработает, но по идее должно получиться.

— Видишь? Постепенно что-то собирается. А то «не получится, не получится».

— Мне бы твой оптимизм, — вздохнул я. — Мне совершенно не понятно, как, и из чего это делать.

— Не парься — придумаешь. Люди и не такое делают.

— Кстати, Лира, как именно углерод связан с жизнью? Что ещё за четыре руки? Или ты это просто для красоты сказала?

— Приехали. Это школьный курс химии. Углерод — основа всей органики.

— Ну-у-у. Когда это было? Я уже почти ничего не помню. Да и потом, это такая нудятина. Значит… жизнь на Земле сама собралась из углерода? Как из кубиков конструктора.

— Не совсем. Пока лишь скажу, что без Эрари это было невозможно, — уточнила Лира.

— А без них никак?

— Игорь, ты, видимо совершенно не представляешь сложность этой задачи.

— Может, и не представляю, но наши учёные уже во многом разобрались. Так что, более-менее всё понятно.

— Не спеши с выводами. Одно дело — изучать готовый кубик, и совсем другое — знать, как он собирался.

— Расскажешь? — спросил я. — Только прошу, давай не здесь. Может быть, поднимемся повыше?

— Хочешь подняться в космос?

— А что, можно в космос? — спросил я с сомнением в голосе. — Конечно, хочу. Что за вопрос?

— Хорошо. Только не слишком высоко. Чуть больше тысячи километров будет вполне достаточно. Оттуда открывается отличный вид на Землю.

— Вау. Серьёзно? Мы полетим в космос, и я увижу удаляющуюся Землю?

— Это лишнее. Взлетать в реальном времени — долго и неприятно. Давай обойдёмся без этого? — спросила Лира. — Я поставлю тебя на паузу, и мы моментально окажемся на месте.

— Лира, а в чём проблема? Я хочу посмотреть на взлёт. Неужели настолько неприятно?

— Ты думаешь, космонавты просто так во время взлёта несколько минут лежат с каменными лицами? С непривычки тебе точно будет не до красивых видов.

— А сколько длится подъём? Пару минут можно и потерпеть.

— Чтобы тебя не раздавило от перегрузки, придётся придерживаться ускорения в пределах 2g. Это около пятнадцати минут взлёта. Из них минимум двенадцать минут ты будешь находиться в состоянии перегрузки.