Я и ты одной крови…

Что можно сделать, чтобы поднять свою самооценку?

Есть несколько вариантов. Самое умное, это просто жить насыщенной жизнью, радоваться каждому дню, заниматься любимым делом, наслаждаться общением с теми, с кем тебе действительно интересно и понимать, что ты — это ты, единственный, неповторимый и не надо пытаться жить чужой жизнью, просто люби свою собственную.

Ирма замолчала, подумав о том, что, пожалуй, чересчур увлеклась чтением лекции. Но дочь смотрела на неё с интересом, явно ожидая продолжения.

— Самое умное чаще всего бывает довольно сложным, по себе знаю, — иронично хмыкнула мать, — Обычно, пытаясь радоваться каждому дню, начинаешь регулярно спотыкаться о собственную самооценку, парящую в воздухе где-то на уровне плинтуса.

— Воот… — протянула Хельга, хитро прищурив глаз, — и что мы будем делать с этим?

— Будем как-то её, болезную, поднимать.

— И как это сделать?

— Ну… не знаю… всё, наверное, очень индивидуально. Ну, как пример. Это, конечно, очень грубо и наивно, но для того, чтобы понять суть, думаю будет достаточно.

Допустим, ты просто жить не можешь без туристических поездок по странам и континентам, это твоя страсть, но, в отличие от других людей, с которыми тебя сводят туристические группы, с трудом собираешь средства на очередную мечту и не можешь позволить себе остановки в пятизвёздочных отелях и ужины в хороших ресторанах, поэтому в конце каждого дня тебя по пути завозят в дешёвую «трёшку», где ты, на ночь глядя, распаковываешь дорожный чайник и ужинаешь чипсами, в то время, как остальная группа едет ночевать в комфортабельный отель, с бассейном и рестораном.

Скорее всего, ты в такой группе чувствуешь себя бедным родственником, хотя это довольно глупо.

Что можно сделать, если тебя не греет мысль о том, что далеко не каждый вообще может позволить себе такие поездки, даже с чипсами и чаем на ночь, и есть подозрение, что в ближайшие годы тебе по-прежнему вряд ли светят роскошные отели и омары на ужин с белым вином?

Так напрягись и, например, отточи свой разговорный английский.

Сразу получишь массу удовольствия, свободно гуляя по улицам чужой страны и перекидываясь фразами с местными жителями. Английский ведь в какой-то степени знает почти весь мир.

А ещё лучше, если захочешь и сможешь освоить и второй, и третий языки. Думаю, за спиной крылья вырастут, и что там заказывают себе на ужин в пафосных ресторанах твои попутчики, тебе будет уже всё равно. Да они тебе ещё и завидовать будут.

Или, например, ты и твои подруги увлекаетесь вязанием, вяжете вроде одинаково, по одним схемам, и качество твоё не хуже, но вещи подруги видят и хвалят, а твои творения не замечают.

Так уйди с параллельной лыжни, начни вязать не кофточки по журналу «Верена», а, положим, свитера лопапейса. И не просто вязать по схемам и описаниям, а изобретать что-то своё и выполнять это мастерски.

Одним словом, развивайся, находи новые увлечения, иди вперёд, совершенствуй своё мастерство, стремись отличаться именно этим от того общества, в котором находишься.

Мне кажется, если ты, образно говоря, идёшь не в стаде, а чуть сбоку и чуть впереди, тебе просто не придётся сравнивать себя с кем-то ещё, и эта степень свободы подтолкнёт твою самооценку на новую ступень.

И постепенно ты освободишься от этого внутреннего рабства, когда чужое мнение заставляет тебя чувствовать себя неполноценным. Тебе это просто станет не интересно.

Ирма опять замолчала и, нахмурив свои густые, чуть заметно сходящиеся на переносице, брови, вертела в руках чайную ложечку.

— Ой, Гелька, — вдруг спохватилась она, — ты учти, я ж не психолог! Так, размышляю вслух, базируясь на собственном опыте. Может, не стоит так уж близко к сердцу принимать? А то запудрю мозги ребёнку!

— Ага, именно ребёнку и запудришь! — от души расхохоталась дочь, — Нет уж, договаривай, что у нас там третьим вариантом по поднятию самооценки числится?

— Мммм… третий вариант самый лёгкий и приятный, — коварно промурлыкала Ирма, — И, к сожалению, в некоторых слоях общества, самый распространённый.

— Ну-ка, ну-ка? — Хельга преувеличенно округлила глаза, в глубине которых мелькали смешливые искорки.

— Предположим, в своём дружном коллективе ты единственная женщина, к тому же очень хорошенькая. Само собой, ты — постоянный объект мужского внимания и чувствуешь себя королевой положения.

И тут — тадаммм! В твоём отделе появляется ещё одна красотка.

И, в отличие от тебя, у неё осиная талия и идеально ухоженные ручки. Кроме того, она не приплелась в офис под дождём пешком с электрички, как ты, а подрулила на стоянку у вашего офиса на ярко-красном ауди.

И, да, прибавим тебе ещё одну боль: от нашей девушки исходит чуть слышный неземной аромат духов, флакон которых, по самым скромным подсчётам, стоит две твои зарплаты. Ты тут же кожей ощущаешь перемещение вектора внимания, уныло заканчиваешь свой рабочий день и уползаешь домой, волоча за собой по земле свою убитую самооценку.

Внимание, дорогая, что предпримешь?

— Эммм… — Хельга глубокомысленно уставилась в потолок, — Перестану есть мучное и сладкое, запишусь в тренажёрный зал и добьюсь, чтобы моя талия стала на три сантиметра тоньше, чем у соперницы.

Сэкономленные на вкусностях средства, потрачу на то, чтобы сделать себе не только маникюр, но и педикюр.

Правда, тогда придётся постоянно ходить в офисе в тапках с драными носами, а иначе как народ про педикюр-то оповестить.

На остаток зарплаты найму себе частного водителя с машиной, который утром будет встречать меня за квартал от офиса и подвозить к самым его окнам, а вечером наоборот, встречать у дверей офиса и потом, чтобы никто не увидел, высаживать где-нибудь неподалёку в тёмном переулке.

Ну, вроде для меня, я за рулём — это давно пройденный этап. Теперь у меня есть собственный водитель.

На неземные духи, увы, при любом раскладе, финансов не хватит, — девушка лукаво посмотрела на мать, которая уже еле сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху, — Но можно периодически натираться корочкой мандарина. Это так свежо и так необычно! Я справилась с экзаменом?

Хельга победно улыбнулась, и обе они расхохотались.

— Всё намного проще и дешевле, — вытирая выступившие слёзы и пытаясь сдержать новый приступ смеха, проговорила Ирма, — всё, что нужно сделать, так это во время обеденного перерыва занять в кафе место рядом с какой-нибудь знакомой из другого отдела, но так, чтобы хотя бы один из твоих перебежчиков жевал свой полезный обед в зоне слышимости.

Твоя задача — громко и оживлённо рассказать своей знакомой о новой сотруднице, как можно энергичнее расхвалить все её достоинства, обязательно упомянуть ухоженные ручки и восхититься её несомненным умом и стройностью талии.

Хельга, глядя на мать, даже приоткрыла рот, пытаясь догадаться, в чём подвох. Ирма продолжила:

— Ну а потом можешь переходить к плану мести.

Например, скажи, что тебе очень понравились её лабутены, дескать, очень ладно на ножке сидят, хотя ножка размера сорокового, не меньше.

Или действуй ещё более завуалированно. Скажи, что ты сегодня чуть не опоздала на работу, потому что твоя новая коллега на своём шикарном красном ауди полчаса парковалась у входа, перегородив проход. Ну или ещё что—нибудь, в зависимости от твоей фантазии. И — тадамм, дело сделано!

— Как говорит наш главврач, мстя кота, — подхватила игру Хельга и тут же посерьёзнела.

— Я поняла, мамочка, — проговорила она, — Ты хочешь сказать, что у человека, страдающего заниженной самооценкой, есть два способа её поднять: либо приложить усилие к самосовершенствованию и самому подняться на ступень выше, либо принизить значимость достижения других, и на их руинах почувствовать себя героем, так?

Ирма кивнула:

— Да, примерно так. Мне кажется, все эти уничижения вроде москвичей и «замкадышей», автомобилистов и «безлошадных», родились в головах не слишком умных, болезненно тщеславных людей в качестве простейшего варианта набить себе цену.

Просто другого варианта для них не существует. Так что не бери всё это себе в голову, не трать время на тех, с кем тебе некомфортно.

Ставь новые цели, решай новые задачи, иди вперёд, и ты сама не заметишь, как окажешься в обществе тех, с кем тебе будет интересно.

Хельга минуту помолчала, покусывая губу и глядя в свою чашку.

Потом встала, положила руки матери на плечи, прижалась щекой к её макушке:

— Ма, ты, практически, готовый психолог. Почему ты не выбрала эту профессию?

По разрумянившемуся лицу Ирмы скользнула лёгкая тень печали, но она улыбнулась:

— Не знаю, Хелишка. Наверное, некому было оценить мои психологические таланты. Но, если бы тогда Суламита Немерецкая не увлекла меня биологией, то ведь мы с папой могли бы не встретиться, и могла не появиться ты… Так что, всё, что ни делается, делается к лучшему.

И всё, хватит философствовать! Мы с тобой за разговором про осиную талию умяли вазочку курабье, да ещё вареньем эту диетическую снедь умастили, ужас!

Хельга засмеялась, ещё раз обняла мать и, убрав со стола посуду в мойку, вышла из кухни.

Не включая свет в своей комнате, она с ногами запрыгнула на диван, обняв обеими руками восседающего там большого виды-видавшего плюшевого мишку и, опершись подбородком о его шелковистую макушку, задумалась.

Читать учебник больше не хотелось. После горячего чая щёки девушки разгорелись, веки отяжелели от усталости. Вдали за лесом прогудела электричка.

Геля знала, что синезёрские электрички всегда гудят перед железнодорожным мостом через речку Ворейку, предупреждая переходящих через реку по мосту горожан об опасности.

Она представила себе, как электропоезд неспешно подходит к безлюдной станции, устало останавливается и наконец открывает свои двери, выпуская наружу толпы оживлённых дачников.

Май. Люди соскучились по весеннему солнышку и свежей зелени.

«Тинг-тонг», — торжественно объявили старинные бабушкины часы, висящие на стене. Геля посмотрела в их сторону, потом перевела взгляд на висящее рядом небольшое, написанное маслом, полотно.

Портрет женщины в старомодном русском сарафане и короткой яркой душегрее.

Горделивая прямая фигура. Волосы убраны под повойник, покрытый сверху до самых плеч нарядной шалью. Тонкий прямой нос, пшеничные брови прочерчены одинаковыми полумесяцами. Строгий, но ласковый, материнский взгляд серых глаз заглядывает прямо в душу.

Прасковья Даниловна Верховцева, родоначальница рода Княжичей.

Давным-давно, в детстве, Хельге тогда было лет десять, родители повезли её летом на отцову родину, в село Поморы, что недалеко от Архангельска.

Теперь там жила старшая папина сестра тётя Паша. Закончив в Архангельске пединститут, Прасковья уехала в Поморы и устроилась учительницей в местную сельскую школу. Сельским учителям платили больше, чем городским, да и жильё какое—никакое было, старая родовая изба.

Маленькая Геля не сразу привыкла к белым северным ночам и не совсем понятному для неё, горожанки, деревенскому быту, но задорная, весёлая тётя Паша быстро завоевала её детское сердечко.

Девочка хвостом ходила за тётей то в лес, где та учила её слышать, как поют птицы, бережно обходить кладки, чтобы не беспокоить сидящих на яйцах мамаш, чувствовать лесные запахи и находить съедобные грибы, то в школу, где учителя по очереди руководили летней школьной практикой.

А чего стоили устраиваемые неутомимой тёткой старинные детские игры, на которые сбегалась вся окрестная детвора.

Вскоре Хельга стала совсем своей в большой пёстрой компании деревенских детей. Гоняла ли она с ними в футбол на школьном дворе или плела венки из лаконичных северных цветов, никто из деревенских не цедил презрительно: «Тоже мне, неумёха городская!»

Лишь с одним мальчиком, толстым, вредным младшим сыном тётиных соседей, очень похожим на кэролловского Аггага, Геля никак не могла подружиться. Что бы она не делала, мальчик всегда лишь злобно смотрел на неё круглыми совиными глазами. Геля про себя так и называла его — Аггаг.

Однажды в пылу очередного футбольного матча, когда Хельга, завладев мячом, уже неслась на всех парах к заветным воротам, толстый Аггаг незаметно подставил ей подножку, и, когда девочка с размаха шлёпнулась на траву, обдирая коленки, ехидно прошептал:

— Гыыыы… детдомовка белобрысая!

— Почему детдомовка? — опешила Геля, — Я дома живу, у меня мама и папа есть!

— Мать говорит, ты на своих не похожа совсем! У тебя мама чёрненькая, папа тёмно-русый, а ты — заморыш белобрысый, ни в мать, ни в отца! Гыыыы!!!!

Заморышем крепенькую Хельгу назвать было трудно, но вот белобрысой… тут уж, что да, то да, ничего не попишешь. Но как поверить, что мама и папа не её?

Хельгу затрясло от горя и обиды, она повернулась и, не слыша, что кричат ей вслед, со всех ног понеслась домой, глотая злые слёзы. Сильно болела разбитая коленка и поцарапанный локоть, но это было ничто по сравнению с её раненым сердцем.

Забившись в самый дальний угол комнаты, Хельга наконец громко исступлённо разрыдалась, повторяя сама себе «Я не детдомовка! Я не детдомовка!»

Там и нашли её взрослые. Испуганная мама пыталась успокоить дочку, дав ей воды, но девочка отталкивала стакан, захлёбывалась слезами, то хватая маму за руку, то вырываясь из её объятий.

Прошло не меньше получаса, пока Геля, наконец, до дна не выплакала своё горе и, заикаясь и судорожно всхлипывая, не поведала родителям причину своих слёз. Мама от возмущения побледнела и переменилась в лице. Папа мягко, но крепко обнял её за плечи.

Неподвижно застывшая до той поры тётя Паша вдруг оживилась, всплеснула руками и, сев прямо на пол рядом с племянницей, легонько прижала девочку к себе.

— А поведаю-ка я тебе сейчас, душа моя, одну историю. Давно надо было рассказать, да всё думалось, что мала ты ещё, но теперь вот слушай и на ус мотай, — решительно сказала она девочке.

Геля тогда краем глаза увидела, что мама вопросительно-тревожно глянула на тётю Пашу, но та успокаивающе ей улыбнулась. Девочка привалилась к упругому плечу тётки, последний раз всхлипнула и затихла, приготовившись слушать.

— Давным-давно, — нараспев заговорила Прасковья, тут же на глазах превратившись из стильной молодой женщины в уютную бабушку-сказительницу, — жило в Архангельске большое семейство купца Верховцева.

Сам Данила Верховцев, купец первой гильдии, был человеком в городе почитаемым. Работал всю жизнь, рук не покладая.

Семья жила зажиточно, даже богато, но нажитое транжирить домочадцы были не приучены. Всё вкладывалось в расширение дела, да и благотворительности не забывали, странноприимный дом на свои средства купец содержал.

Семеро сыновей Данилы Верховцева уже его компаньонами по купеческому делу были, самый младший ребёнок в семье, любимая дочка Прасковьюшка, ещё вольным ветром летала, не просватанная, матери по хозяйству помогала.

Однажды по весне поехали Прасковья с матушкой на ярмарку, выбрать себе тафты да шёлков на новые платья.

Тут и увидал её молодой повеса, отпрыск княжеского рода Белоцерковских-Звенигородских. Род их был древний, но к тому времени совсем уже обнищавший, а потому семейство князя Белоцерковского-Звенигородского давно оставило столичный свет и скромно жило в своём архангельском имении.

Глянул княжич на девушку и так и обмер от её необычной северной красоты.

Талия тонкая и гибкая, высокая упругая грудь эффектно обтянута пушистым меховым жакетом, под пышностью длинных юбок угадываются стройные крепкие бёдра.

Широко распахнутые сине-серые, как северное море, глаза застенчиво и весело смотрели на юношу из-под длинных, неожиданно тёмных, ресниц.

Тонкие пшеничные брови будто художник мягкой кисточкой прочертил. А волосы… роскошные волосы необычного, очень светлого, чуть отливающего золотом, оттенка были уложены в толстую косу, выбивавшуюся из-под маленькой, по-городскому модной, шапочки и спускавшуюся ниже талии.

Хотелось расплести эту тяжёлую косу и всем лицом окунуться в их шелковистый, пахнущий полынью да можжевельником, водопад.

Заметив, как молодой человек рассматривает её, девушка от смущения зарделась маковым цветом. Тут он совсем голову и потерял, столичные девушки все сплошь худосочные да бледные до зелени, а тут красота такая, что глаз не отвести. Ну прямо снегирь на снегу.

Несколько месяцев княжеский сын места себе не находил, перестал участвовать в картёжных играх и молодецких попойках, старался как можно чаще на глаза девушке попадаться, да хоть, словом, перекинуться. Через полгода упал перед родителями на колени и молил их посватать за него Прасковьюшку.

Прасковье княжич тоже по сердцу был. А батюшка с матушкой мудро рассудили: раз любят друг друга, пусть венчаются. Не соль, что жених гол, как сокол, зато в девушке души не чает. А уж родители за Прасковьей приданое богатое дадут, так не пропадут молодые. Лишь бы любовь их с годами не обмелела, да хвори не наваливались.

В зимний мясоед обвенчались молодые. Кроме обычного приданого, кое в северных краях за каждой девицей дают, принесла Прасковья в семью небольшой, но добротный дом на главной улице Архангельска, да ещё Данила для них село Поморы у наследников бывшего владельца, год назад почившего, выкупил. Хорошее село, барская усадьба просторная, да больше ста крестьянских дворов.

Молодой князь происхождением своим кичиться не стал, закатал повыше рукава и стал с тестем на торговых судах ходить. Сначала помогал Даниле и тонкостям учился, потом в долю с тестем и шуринами вошёл, так дело и пошло.

Прасковье Даниловне же больше в Поморах нравилось. Приезжала и жила там подолгу и скромно, крестьян лишними поборами не обижала.

Школу для деревенских детишек открыла, где они не только грамоте и арифметике учились, но и под руководством местных мастеров постигали премудрости северных промыслов.

Больницу организовала. да эскулапа из Архангельска выписала. Село при князьях Белоцерковских-Звенигородских богатело и процветало. Крестьяне за простоту и доброту помыслов с большим почтением к барыне относились.

Одна за другой народились в княжеском семействе две прелестные девочки. Потом ещё трёх сыновей Прасковья на свет произвела и ни одного ребёнка в младенчестве не потеряла, всех сберегла.

Ребятишки росли вместе с сельскими детьми, питались простой пищей и никакой работы не чурались. Звали их деревенские не по именам и, тем более, не по замысловатой фамилии, а просто — княжичами.

Так и жили князь с княгиней Белоцерковские-Звенигородские, в любви, в заботах и в радостях.

Прасковья с мужем уже в летах были, когда судьба подарила им младшего княжича, сынишку с бездонными материнскими глазами и такими же удивительными белокурыми волосами, словно ромашка полевая.

Назвали малыша Арсением, что значит «мужественный». Он ведь самый младшенький, а значит, ему предстояло со временем близких к Богу провожать, да оплакивать, а на это немалое мужество нужно.

Так потом и случилось, только намного раньше, чем ожидалось. Родители один за другим на тот свет ушли. Старший брат сердцем слаб был, долго на этом свете не зажился. Двое других, будучи офицерами, остались лежать в кавказской земле.

Когда последней из сестриц, умершей при неудачных родах, глаза закрыл, похоронил в родовом склепе Белоцерковских-Звенигородских, то в семнадцать лет остался Арсений один на всём белом свете, но не сдался. За предложенную материной роднёй помощь поблагодарил сердечно, да всё же отказался.

Передал усадьбу и семейное дело в управление своему кузену, а сам подался в северную столицу и поступил офицером в полк, испросив Высочайшее дозволение впредь именоваться Княжич-Звенигородским в память об ушедших своих братьях и сёстрах. Ну а потомки Арсения уже просто Княжичами себя именовали…

В тот вечер наплакавшаяся Геля, заслушавшись тётиной сказкой, крепко заснула, положив голову на колени тёти Паши и даже не почувствовала, как сильные отцовские руки бережно поднимают её, несут в разобранную кровать.

Ей снилась Прасковьюшка с малышом Арсением, оба — белокурые и с бездонными синими глазами. Влюблённый князь со сложной фамилией в её снах был похож на Добрыню Никитича с картинки книги сказок, а купец первой гильдии Данила Верховцев виделся девочке добрым солдатом, знакомым ей по детскому фильму «Марья Искусница». И все они смотрели на Гелю с нежностью, улыбаясь ей тёплой родительской улыбкой.

Утром девочка проснулась с ощущением счастья в душе. Она почти забыла противного Аггага, она даже его простила, и ей было всё равно, будет ли он ещё дразнить её детдомовкой или нет.

Геля чувствовала, что она укутана и защищена любовью, любовью тех, кто рядом, и тех, кого увидеть можно уже только во снах. И это было очень важно.

В комнату заглянула мама. Заглянула и тут же вышла. Зато на пороге появилась тётя Паша.

— Проснулась? — заговорщически подмигнув, спросила тётя племянницу, — Давай, вставай скорее и пойдём. Мне нужно тебе что-то показать.

— А как же умывание и завтрак? — удивлённо спросила Геля.

— Завтрак — не волк, в лес не убежит, — засмеялась тётя Паша.

Взявшись за руки, они прошли по скрипучим половицам старого дома и вышли в сени, где в полутьме виднелась деревянная лестница, ведущая на чердак. Опасливо поднявшись вслед за тёткой по прогибающимся деревянным ступеням, Геля проскользнула в люк и, поднявшись на ноги, огляделась вокруг.

Собственно, ничего необычного тут не предвиделось. Старые книги, сложенные у стены. Под потолком на сплетённом из бечевы настиле сушится собранная пучками душистая голубоватая полынь. Остатки древней мебели, изъеденной жучками—древоточцами, щедро покрытые многолетней пылью.

Геля не удержалась и нарисовала пальцем на пыльной доске смешную рожицу.

— Ну, где ты там, племяшка? Иди же скорее сюда! — крикнула девочке ушедшая вперёд Прасковья.

Геля пошла на голос тётки и вдруг замерла в восхищении. Тётя Паша стояла рядом с огромным кованым сундуком. Геля видела такой сундук на рисунке в книжке про царя Салтана.

Украшенная затейливым узором из тонких медных пластин крышка уже была откинута, а внутри… чего только не было внутри этого сказочного сундука.

Длинные платья из тонкого шёлка и мягко шелестящей тафты. Жакет из чёрного панбархата, украшенный вычурным бисерным узором. Синяя бархатная полумаска и маленькая кокетливая шапочка с, надо признать, довольно облезлым страусовым пером, старинные платки и шали.

Девочка в немом восторге погрузилась в созерцание несметных богатств, то, загадочно щурилась, прикладывая к лицу полумаску, то кокетливо улыбалась, пытаясь нацепить на макушку шапочку, которая так и норовила съехать на нос. Платья тоже хотелось примерить, но в них уместилось бы по три Хельги, поэтому, вздохнув, она отказалась от этой мысли.