Чумной браслет
- -
- 100%
- +
У борта сидели жилистый грек и еще один испанец, всегда молчаливые, но по разным причинам. У грека был вырван язык, поэтому говорить он попросту не мог, и имени его никто не знал. Зато он прекрасно изъяснялся, используя мимику и жестикуляцию в редкие моменты отдыха. А вот седоволосый дон Гаспар де Сунига, член ордена иоаннитов, редко снисходил до общения с чернью и перекидывался фразами на испанском лишь со своим соотечественником, доном Мигелем.
Постоянные горячие ночные дискуссии испанца с аптекарем не дали отупеть окончательно и бесповоротно. Сперва его удивляло, как можно в этом аду размышлять о философии и схоластике, но вскоре он понял, что для обоих пленников это и был способ не опуститься и не потерять волю к жизни.
Вслушиваясь в их научную ругань, Никола узнал множество нового. В том числе того, что раньше его совершенно не занимало: пересказанные испанцем выдержки из трудов Николая Кузанского, краткое изложение сути трактатов Пико делла Мирандоло, превозносимого аптекарем, и множество спорных аспектов веры и философии, которые, по искреннему убеждению Николы, ни стоили и выеденного яйца и сводились к борьбе всего хорошего против всего плохого. Где представители одних понятий о «всем хорошем» с удовольствием изводят других, чье «все хорошее» не соответствует их убеждениям об устройстве мира.
Когда он изложил эту мысль спорящим, оба накинулись на него, словно коршуны, не поделившие добычу.
Испанец, потрясая воздетым перстом, призывал его при первой же возможности исповедаться, причаститься и отправиться в покаянное паломничество в Монсеррат на поклонение Черной Мадонне (католическая святыня), а затем засесть за изучение трудов святого Франциска.
Итальянец же рекомендовал прочитать «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского или «О тонкости вещей» Джероламо Кардано и «хоть как-то расширить свой узенький кругозорчик, впитав эти, незаслуженно попавшие в индекс запрещенных (запрещенные инквизицией), достойные труды!»
Из всего запрещенного Никола прочитал лишь ходивший по рукам затасканный томик «Декамерона» и не отказался бы почитать еще что-нибудь в том же духе. На это его высказывание оба спорщика выразительно закатили глаза, дон Мигель иронично-картинно перекрестился, а Антонио Фьорине разразился речью, что если Николо хочет стать настоящим творцом, художником, а не механическим исполнителем чужих заказов, – то обязан интересоваться не только юбками, но и облагораживающей звание человека философией.
Во время одной такой дискуссии дернул его черт, Никола рассказал о бенанданти, здухачах и своих ночных битвах. И о девушке, влившей ему силы, что дало ему шанс выжить.
— Во-о-от!!! – радостно завопил алхимик в лицо испанцу. – Вот доказательство того, что мир гораздо сложнее наших представлений о его устройстве! И герметическое учение – не ересь и не заблуждение!!!
— У юноши может быть падучая, сумасшествие и богатое воображение, – хладнокровно парировал испанец так, словно юноши не сидело рядом.
С тех самых пор Антонио Фьорини начал смотреть на него с интересом и ненавязчиво опекать. А через пару дней предложил провести эксперимент: при приближении надсмотрщика представить себя и сидящих рядом – пустым местом, невидимками. Никола пожал плечами и согласился. Чего теряет? И, к своему большому удивлению, он понял, что, когда проделывает это нехитрое действо, всегда злобный кёлебаши* (буквально, начальник рабов) с неизменным бичом в руках проходит мимо их скамьи, скользя взглядом, словно не замечая, даже когда они вдруг нарушали ритм или бессильно повисали на тяжелом весле, пытаясь восстановить дыхание.
— Брависсимо, мой мальчик! Да ты просто находка! Ты – самый настоящий магус натуралис и должен совершенствовать свой талант! А пока продолжай в том же духе – с тех пор, как нас перестали замечать, у меня зажила спина, а это немало! Ах, если бы Господь не разбрасывал свои дары кому попало! Уж я бы точно не завершил свой путь на этой посудине и давным-давно разбогател! От кого тебе досталось такое сокровище?
— От деда по матери, – Никола живо представил старика, каким увидел его в первый раз в горном сельце рядом с неприступным Цетинье, куда мама отвела его, единственного из сыновей, рожденного «в рубашке», чтобы познакомить со своими родителями. Мрачный, вечно недовольный, жилистый… с молодыми светло-карими глазами и кустистыми бровями. Он долго на чем свет стоит костерил покорно сносившую это дочь. И даже пару раз приложил ее широкой ладонью по спине и шее. А гневался он потому, что, вопреки отцовской воле, дочка вышла за латинянина. Даже грозился убить ее и добраться до мужа, чем привел тогда еще совсем маленького Николу в ужас. Когда же дед разглядел во внуке зачатки магической силы, подобной своей, то смягчился, впрочем, не забывая сетовать, что его кровь течет в жилах католика. А позже, втайне ото всех, дед отвел его в какой-то монастырь, больше похожий на крепость, где басовитый бородатый монах в черной ризе читал над ним что-то напевное на странном, отдаленно знакомом языке и поливал водой. Но даже после такого совместного тайного приключения, о котором дед предложил помалкивать, Никола еще долго продолжал бояться старика.
С остервенением почесав заросшую щеку и зло помянув всех кровососов вместе взятых, он невесело усмехнулся:
— С удовольствием бы уступил тебе этот «дар», забирай и делай с ним что хочешь. Впрочем, нет. Не весь… Кое-что я бы оставил, – в мыслях вспыхнул светящийся гибкий силуэт.
— И что бы это было? – в голосе Антонио прозвучал искренний интерес.
— А вот это уже не твое дело.
Такого рода разговоры вспыхивали каждый раз, когда на них оставались хоть крохи сил, и прекращались после злобного шипения невольников со скамей по соседству, которым ночные беседы мешали спать.
Наступившая осенняя прохлада принесла облегчение, но надзиратели словно с цепи сорвались, заставляя гребцов доводить маневры неповоротливого судна до совершенства, щедро раздавая удары палками и кнутами. К тому же погода не давала расслабиться – то налетали ветра, заставлявшие грести из последних жил, то путь выстилали такие густые туманы, что само море внизу, за кормой, нельзя было различить, лишь непроглядная мгла… А после ставших привычными воплей муллы, призывающего на молитву всех правоверных, тот еще начал разражаться длинными проповедями, переводимыми доном Мигелем Манрике, суть которых сводилась к призывам к священной войне.
Новоприобретенные способности Николы пригодились сполна, облегчая участь скованных с ним одной цепью людей. Вот только удавалось скрыться от внимания надсмотрщиков не всегда. Когда иссякали физические силы, то и его «духовная мощь», восхваляемая алхимиком, таяла, и товарищи по несчастью вновь становились видимыми и уязвимыми.
После многодневного изнуряющего пути Сулеймание наконец встал на якорь в заливе Патрас, близ городка под названием Лепанто* (ныне Навпакт), и гребцам был дозволен полноценный отдых. Им даже выделили порции, чуть более съедобные и обильные, нежели раньше.
Все водное пространство, куда достигал взгляд, было заполнено большими и малыми судами, а галеры под зелеными знаменами всё прибывали и прибывали.
— Кажется, готовится большое сражение, – высказался за всех испанец, сжав челюсть и сузив черные глаза. – И биться османы будут с нашими. Вот бы и нам…
Все молчали, понимая, что на сей раз надсмотрщики не ограничатся палками, а скованным людям нечего противопоставить пикам и мечам.
Вскоре их догадка подтвердилась, и по рядам невольников разнесся слух, что Али Паша, адмирал османского флота, собирается дать решительный бой и очистить, наконец, Ионическое море от неверных. После таких новостей напряжение и нервное ожидание на невольничьей палубе лишь возросли, но внутри Николы, несмотря на страх, появилась иррациональная надежда, ощущение, что его заключение подходит к концу. Всё решится очень скоро…
В туманный рассвет 7 октября года 1571 от Рождества Христова их разбудили суета, выкрики на арабском и удары бичей. Османский флот выстроился в гигантский клин и тронулся к месту генерального сражения за власть над Средиземноморьем.
На сей раз их гнали, нещадно стегая кнутами и не давая поднять головы. Со своего места Никола мог видеть лишь борт и парус соседней галеры. Барабанный бой, тягучие турецкие молитвы и крики возбужденных, готовых броситься в драку османов слились в одну нарастающую какофонию.
А потом грохнуло, и мир наполнился дымом.
— Наши пушки бьют! Это не османы! – проорал Мигель Манрике, попытавшись вскочить на ноги, чтобы обернуться и взглянуть на то, что происходит за их спиной, на носу галеаса. Свистнул кнут, откинувший его назад на скамью и прошедшийся по спинам аптекаря и Николы. Испанец лишь завращал глазами, зло оскалившись.
Барабанный ритм ускорился, вновь за спиной, со стороны противостоящих туркам кораблей христиан, грянул громкий залп, и Сулеймание качнулся так резко, что гребцы чуть не попадали со скамей. Никола почти сворачивал себе шею, силясь разглядеть, что происходит сзади.
Снова ощутился резкий толчок, и уши заложило от криков. Все кёлебаши бросились к противоположному борту, за ними – вольнонаемные.
— Абордаж! Наши пошли на абордаж!!! – испанец схватился за цепь, протянутую вдоль скамьи, сковывающую их лодыжки, и, трясясь от усилий, попытался ее порвать, ослабить. – Ну что сидите?! Помогите мне!
Дон Гаспар потянул с другой стороны, Никола вцепился в свой конец оков. Ни малейших результатов их усилия не принесли, а бой, начавшийся у левого борта, перекинулся на верхнюю палубу.
Строй кораблей был давно нарушен: в османский клин врезались суда, несущие красно-желтые флаги испанской короны, венецианские галеры с реющими золотыми львами на алом фоне, белые знамена с красными крестами на кораблях генуэзцев. Воздух сотрясался от раскатов пушечной пальбы.
С галеры с красно-желтым знаменем, поравнявшейся с ними бортом, раздался залп, на мгновение всех оглушил свист, и тяжелые пушечные ядра, пробив деревянные перегородки, врезались в ряды гребцов. Раздался грохот, чей-то отчаянный крик, Никола упал, учащенно дыша, глядя на окрашенные кровью щепки скамьи, на которой сидел секунду назад.
— Христиане! Вперед!!! – дон Мигель, окровавленный, с перекошенным лицом, поднялся на ноги. – Отомстим гадам!!!
Дико озираясь по сторонам, он подхватил обломок весла и, прихрамывая, рванул вверх, вклиниваясь в рукопашную на верхней палубе.* (Такой эпизод реально произошел в битве при Лепанто, но имена гребцов хроники не сохранили.)
Никола, пошатываясь, встал. Цепь, держащая лодыжку, лопнула. Нашарив и схватив за конец ее обрывок, он закричал и бросился вслед за испанцем, услышав сзади ругань и крик алхимика:
— Куда, дурень! Погибнешь!
Но он уже хлестал направо и налево по загорелым телам в шальварах, по бритым головам, не замечая густого черного дыма и не переставая кричать от страха и возбуждения, раскручивая цепь в руках, распаляясь всё больше, и остановился лишь когда понял, что бить больше некого, а голос Антонио Фьорини пытается докричаться до его сознания:
— Николо, готово!!! Мы свободны! Да успокойся же! Мы победили!!!
Тогда он бессильно опустился на залитую кровью палубу, судорожно глотая воздух, и увидел обеспокоенное лицо всклокоченного алхимика, счастливо улыбающегося дона Мигеля, всего в крови и копоти, с двумя светлыми дорожками, тянущимися от глаз к обгорелой бороде. А поодаль – победно размахивающих алебардами и палашами христианских солдат в сверкающих металлом кирасах и крепкого детину в позолоченном морионе на голове, хлопающего его по плечу:
— Парень, у тебя луженая глотка! Ты орал так, что даже я чуть в штаны не наложил! – раздался смех, вперемешку с радостной площадной бранью, а он всё не мог отдышаться, стараясь скрыть в спутанных волосах лицо, чтобы никто не увидел слез, помимо его воли застилающих глаза и размывающих контуры привычного мира.
Глава четвертая
Год 1571, ноябрь.
С того самого памятного дня, когда быстроходная легкая фрегата* (курьерское или разведывательное судно) «Ла Гаттамелата» с развевающимися алыми знаменами ворвалась в лагуну и первые крики «Витториа!» раздались над разом заполонившей пристань толпой, город не переставал праздновать, погрузившись в победную эйфорию. Диана помнила тот день.
Двадцать первого октября* (первые вести о победе под Лепанто пришли в Венецию 20 или 21 октября) она снова помогала дядюшке разрисовать колосьями и виноградными гроздьями, символизирующими благополучие и богатство, проходную галерею узкого дома торговца провиантом, проживающего в приходе Сан-Мартино и недавно ставшего поставщиком для флота Светлейшей республики. В честь чего тот и решил украсить дом, чтобы продемонстрировать соседям новый статус. Но раскошеливаться на дорогого мастера из Гильдии живописцев пожадничал, а нашел исполнителя, вполне сообразного своему кошельку и вкусу. И, как водится, сроки поджимали. Одиннадцатое ноября, день святого Мартина, когда ожидался прием гостей и демонстрация обновленного жилища, стремительно приближался.
Как и рассчитывала Диана, уговорив дядю Джероламо взять ее на совместные работы «всего разик, и только там, где это необходимо», ситуация, где требовалось ее участие, повторялась с завидной регулярностью. И вскоре дядюшка перестал протестовать, смирился, увидел выгоду и брал ее, переодетую юношей, с собой, представляя учеником.
Громкие вопли мальчишек и возбужденные голоса горожан, устремившихся к набережной Рива-дельи-Скьявони, заставили их побросать кисти и со всеми вместе поспешить ко Дворцу дожей.
Еще в августе, в самом начале морской кампании против османов, когда целая флотилия боевых галер отчалила от пристаней Арсенала, Диану поразило, как население Венеции разделилось на два лагеря, живущих словно отдельно друг от друга. Где одна половина столицы замерла в тревожном ожидании, в страхе за судьбы ушедших на войну близких и друзей, а другая изо всех сил старалась не замечать и не размышлять об этом, не думать ни о чем, что могло бы омрачить их быт и благополучие.
Все перемешалось на улицах и в головах горожан. Покаянные литии сменяли карнавальные шествия, нарочито пестрые и неестественно веселые. Распевные молитвы чередовались с похабными песенками. Одни жертвовали флоту Светлейшей все накопления, другие же пускались во все тяжкие.
Но когда первый парусный вестник появился на горизонте, весь город бросился на площадь перед дворцом.
Они с дядей и братом с трудом протолкались сквозь толпу, чтобы хоть одним глазом увидеть, что происходит, и услышать новости из первых уст.
От пристани к Палаццо Дукале маршировала колонна воинов, человек в двадцать, во главе с пожилым офицером в поцарапанной кирасе и золоченом морионе с обломанными красными перьями на помятом гребне, единственным, сохранявшим суровое выражение. На лицах сопровождающих его, покрытых копотью фантов* (солдат-пехотинцев) и моряков, играли сдержанные счастливые улыбки. Над площадью висел гул толпы, прорезаемый восторженными выкриками женщин и свистом мальчишек.
Вслед за командиром, торжественно несущим дожу Альвизе Мочениго и Совету Десяти свернутый и запечатанный свиток с посланием от Дона Хуана Австрийского, пружинисто вышагивал то ли сержант, то ли капрал морской пехоты. Он небрежно взгромоздил на плечо, словно обычную палку с привязанной к ней тряпкой, метущее плиты площади захваченное османское знамя и белозубо улыбался встречающим. Поравнявшись с толпой, он скинул морион с головы и помахал им в приветствии. Ветер вскинул светлые волосы, блеснули ярко-синие глаза, и площадь огласил радостный девичий визг, заставивший Диану зажать уши. Народ засуетился, задвигался, и их оттеснили, закрыв весь обзор.
С тех пор прошел почти месяц. Корабли победителей все прибывали, и, хотя не вызывали больше такого ажиотажа, приподнятое настроение не покидало жителей столицы.
Вот и сейчас, то ли из-за этого ощущения праздника, то ли по какой другой причине, заказчик, приняв расписанную в срок галерею, расщедрился и, заплатив оговоренную сумму, несмотря на дневное время, пригласил дядюшку в таверну «обмыть это дело», а ей с Лоренцо вручил богатый «знак благодарности» — ему гроссо, а ей целых два, отчего у брата вытянулось лицо.
И вот они, не переставая переругиваться из-за этой второй монеты, шагали по узким улочкам Кастелло к церкви святого Мартина, где Диана решила поставить благодарственную свечу.
— Дианетта, ну согласись же, это не имеет никакого смысла! Мы работали вместе, я так даже побольше твоего, так что деньги нужно поделить поровну! И вообще, это ведь дурацкая ошибка! — Лоренцо разочарованно канючил, всем видом демонстрируя обиду.
— Ничего подобного! Что-то я не замечала, чтобы ты делился, когда большая сумма достается тебе! Тем более что тогда эти монеты окажутся на игровом столе! Уж слишком часто ты начал посещать игорные дома, братец! А купец так и сказал: «А это вам, молодой человек, за ту прекрасную фигуру Флоры, что вы написали!» То есть мне! — Диане вовсе не было жаль денег, и спорила она исключительно, чтобы подразнить братца. Настроение было приподнятым, ведь заказчик больше всего нахваливал ту часть изображения, которую нарисовала именно она!
— Ага, за Флору, как бы не так… он тебя еще по спине так нежно погладил. Сдается мне, что купец-то наш из этих, что носят ньягу на карнавалах…* (маску, похожую на мордочку кошки, на карнавалах носили мужчины, переодетые в женщин, зачастую гомосексуалисты)
Диана непонимающе уставилась на него и пожала плечами.
— Ох уж этот твой благопристойный приют… ничего не знаешь.
— Так объясни! — почему-то после этого ее восклицания Лоренцо смутился.
— Ну, как бы сказать… Короче, если мужику ляпнуть, что он любитель надевать такие масочки, скорее всего, тот здорово разозлится. Ну а если кто рядом есть, так смеяться над ним будет… как-то так.
— Ничего не поняла, ну да ладно. Не особо и интересно.
Выйдя на кампо перед незатейливой кирпичной церковью с фасадом, украшенным потемневшей от сырости статуей святого, отдающего свой плащ нищему, Диана остановилась, и уныло бредущий за ней Лоренцо чуть не врезался ей в спину.
— Ты чего?!
— Что-то мне расхотелось идти внутрь, — она кивнула на толпу живописно-грязных калек и побирушек, оккупировавших вход храма и изображающих, каждый в меру своей фантазии, раненых бойцов недавней морской битвы.
— Ничего себе! Еще и треть флота не вернулась, а «героев» уже пруд пруди! — хохотнул брат. — А я говорил, нечего тут делать! Лучше давай поделим тот гроссо! Он и достался-то тебе случайно!
Диана досадливо вздохнула. Не будь Лоренцо таким напористым и признай, что она заслужила награду своим талантом, она сама отдала бы ему одну монету. Снова обвела взглядом маленькую площадь: торговцев всякой всячиной, рассевшихся на лавочках; попрошаек, протягивающих к прохожим покрытые язвами руки; мальчишек, стреляющих глазами по чужим кошелькам, и почтенных матрон, демонстративно крестящихся на статую святого Мартина и не менее демонстративно протягивающих мелкие медяки нищим.
Еще раз вздохнув, она было решила развернуться и отправиться к дому, как взгляд приковала фигура, не вписывающаяся в общую картину.
В центре кампо, привалившись к высокому бортику колодца и скрестив на груди руки, стоял высокий истощенный мужчина и жадно провожал взглядом каждую медную монетку, брошенную прихожанами попрошайкам. Был он бос, одет в старую матросскую рубаху, тесную и явно с чужого плеча, и потрепанные протертые штаны до колен. Спутанные каштановые волосы закрывали от нее лицо. И хотя его одежда ничем не отличалась от обносков нищей братии, разве что была немного чище, нищим этот человек явно не являлся — в нем не было суетливой униженности и напорного подобострастия попрошаек, а от всего его облика веяло растерянностью.
— Знаешь, если зажмешь эти деньги себе, я точно отговорю отца брать тебя на такие работы! — сделал очередную попытку Лоренцо.
Диана начала злиться: похоже, братец снова проигрался и остался должен, раз так вцепился в несчастный гроссо. Она сердито посмотрела ему в лицо и решительно направилась к колодцу.
— Синьор! — мужчина повернул к ней голову, и она увидела, что он очень молод. И очень симпатичен, хоть и выглядит так, словно долгое время бродяжничал и недоедал. Его брови вопросительно поползли вверх, в светло-карих глазах, показавшихся ей странно знакомыми, читалось удивление.
Диана почувствовала себя слегка глупо и начала скороговоркой:
— Синьор, это не милостыня. Просто мне сегодня очень повезло, а чтобы удача не покинула, нужно ей с кем-нибудь поделиться! — вытащив серебряную монету, она вложила ее в жесткую мозолистую ладонь замершего с непонимающим и от удивления слегка глуповатым выражением парня, развернулась и зашагала назад, к выпучившему глаза и задыхающемуся от возмущения брату.
— Я ее верну! — услыхала она вслед.
Оглянувшись, увидела ошарашенно-радостное лицо незнакомца и улыбнулась, отчего-то ощутив приступ веселья.
— Ты ненормальная!!! Тебе самое место в доме скорби, среди психов!!! — Лоренцо разозлился не на шутку. — Ты отдала нищему сумму, которую я зарабатываю за целый день! Ты… — он резко развернулся и зашагал с площади в направлении Каннареджо, домой, пылая от праведного гнева.
Диана проводила его взглядом, но, вопреки обыкновению, не побежала вслед, чтобы успокоить, а направилась прогуляться к городскому рынку, тем более что находился тот относительно недалеко от дома дяди — только Гранд-канал перейти. Заодно в очередной раз полюбоваться фресками маэстро Тициана и маэстро Джорджоне на здании Немецкого подворья возле моста, слегка осыпавшимися, но все еще поражающими воображение* (полностью разрушились в начале XVII века), а по пути купить брату что-нибудь сладкое, чтобы помириться.
После петляния по узким улочкам и мостам, перекинутым через множество каналов, и почти заблудившись, она наконец вышла к Кампо Сан-Лука, в самый центр города. Откуда уже легко нашла дорогу к мосту Риальто и, протолкавшись через шумную толпу спешащих на рынок и возвращающихся с него горожан, перешла через Гранд-канал, где людской поток вынес ее к церкви Сан-Джакомо. Со всех сторон из лавок и трактиров слышались выкрики зазывал, а от запахов специй, рыбы и вина закружилась голова.
Возле Горбуна — статуи коленопреклоненного титана, поддерживающего лестницу, ведущую наверх небольшой колонны, на которой зачитывались указы властей, — толпился народ, ожидая выхода глашатая. Диана остановилась, чтобы перевести дух.
— Он тот самый… Ой, да ты видела! Тот красавец, что у турок знамя отбил, — позади нее стояли две молодые женщины и азартно перемывали кости какому-то «тому самому».
— Да ты что? Он?! И так быстро вступает в должность?! Это ж какие у него связи!
— Да нет же! Связи, говорят, ни при чем. Он же прославился! И в сражении том, и здесь. Сразу же, когда в ночном дозоре служить начал. Они банду чернокнижников накрыли, когда старого капитана колдун убил и чуть не удрал. А этот, значит, поймал, хоть чернокнижник его и ранил.
Женщины заахали, проталкиваясь к возвышению, на которое уже поднимался глашатай в красном капюшоне. Ударил колокол.
Диане стало любопытно, и она осталась выслушать объявление.
— Да будет известно всем! — начал чиновник. — По решению Прокураторов и по воле Совета Десяти с этого дня капитаном Ночного патруля района Кастелло, за заслуги перед Венецианской республикой, назначается Альвизе Моро, рожденный в Напули ди Романья!
Раздались одобрительные выкрики и гомон; те две девушки, чей разговор она невольно подслушала, захлопали в ладоши, явно стараясь привлечь чье-то внимание.
По взмаху руки глашатая к колонне объявлений из толпы выступил мужчина в темном плаще с нашивкой в виде маленького крылатого льва на плече, надетом поверх серого дублета. Его добротные кожаные сапоги, спущенные чуть ниже бриджей, были заляпаны грязью, словно тот побывал в самых неприглядных местах города. На черной шляпе с круглой тульей красовалось красное перо, а спада да латта* (букв. «шпага на боку». Разновидность шпаги, отличающаяся от поздней тонкой дуэльной своей массивностью, переходное оружие от тонкого меча к шпаге) и дубинка у пояса не давали ошибиться в профессиональной принадлежности их владельца.
Он обернулся к толпе, скинул шляпу, слегка наклонив голову, и Диана узнала в нем того белозубого капрала, несущего захваченное османское знамя. Только на сей раз он не улыбался. Синие глаза холодно смотрели сквозь толпу, а лоб и левую бровь мужчины рассекал глубокий подживший порез.
Он был очень, ну просто очень красив, напоминая обликом и осанкой Капитана бенанданти. Только надменное и слегка насмешливое выражение лица портило впечатление.