Чумной браслет

Глава третья

16 сентября 1571 года. Мессина. Сицилия.

Никогда еще христианский свет не видал такой грандиозной, великой армии, собранной Священной лигой, как бы высокопарно это ни звучало.

Альвизе Моро — сержант морской пехоты венецианского флота, сидя на носу галеры Санта-Бенедикта, сосредоточенно чистил пистоль, краем глаза наблюдая, как неспешно и слаженно из порта Мессины выплывают корабли — сотни боевых галер. Над ними гордо возвышаются трехмачтовые галеасы, на одном из которых — его главнокомандующий, человек, вызывающий восхищение у любого моряка или наемника — мессере Себастьяно Веньер, бодро и решительно командующий флотилией Светлейшей республики, несмотря на свой солидный возраст. Семьдесят пять лет — не шутка.

Удивительно, как общая опасность может сблизить недавних врагов. Папе Пию Пятому удалось отправить на бой с османами и испанцев, возглавляемых главнокомандующим всем христианским флотом Хуаном Австрийским, и папские галеры под командованием Маркантонио Колонна, и даже генуэзцев с Джанандреа Дорией во главе. Не говоря уже о флоте Светлейшей республики.

Кто бы, будучи в своем уме, мог предположить, что венецианский и генуэзский флоты будут сражаться бок о бок, забыв о вековых распрях и соперничестве?

Порыв ветра бросил в лицо морские брызги. Альвизе откинул со лба прядь светлых волос и усмехнулся, вспомнив, как сам брал на абордаж не одно генуэзское судно. Впрочем, османов он ненавидел куда больше. К ним у него был собственный счет.

Ему никогда не доводилось видеть Наполи ди Романию — город, где он был рожден. И где родился и погиб отец, офицер венецианского гарнизона. Это случилось за день до его, Альвизе, появления на свет, в последний день турецкой осады. Тогда никто, включая его изголодавшуюся, убитую горем мать, не надеялся выжить. Как и потом, на галере, увозящей милостиво отпущенных оставшихся жителей из захваченного города. Поэтому корабельный капеллан не стал ждать захода в ближайший порт и поспешно окрестил его фамильным именем Алоисо, или, по-венециански, Альвизе, чтобы дитя не умерло, не приняв святого таинства. Но он выжил. Из четверых детей Лодовико Моро выжили только они с сестрой Лукрецией. И после, подрастая в заплесневелой коморке, снимаемой в Санта-Кроче на последние сольдо, слушая рассказы матери об отце, о просторном светлом доме, всеобщем уважении и солнечном острове, он поклялся себе, что вернет потерянный семьей статус, заставит уважать свой род и добьется богатства и успеха любой ценой.

Задача оказалась гораздо сложнее, чем представлялось, и за звание сержанта пришлось проливать не только пот, но и кровь… а до богатства все так же далеко. Ему уже тридцать, и пора остепениться. Эта компания может дать шанс, о котором он не раз горячо молил Бога. И тогда его фамилия Моро — «темный», прозвище, которое в насмешку над голубыми глазами и светлой шевелюрой, характерной для большинства мужчин его рода, получил когда-то дед, да так и прилипшее к потомкам, снова будет произноситься с уважением и почтением. И этот шанс он не упустит.

***

С того самого момента, когда она переступила порог дядиного дома, а если быть точнее, порог той половины, которую он арендовал в густо застроенном районе Каннареджо, жизнь Дианы изменилась кардинально. И изменилась, несомненно, к лучшему. И хотя общества Орсетты страшно не хватало, зато теперь у нее появился брат, о существовании которого она и не подозревала! Лоренцо ди Артенья — добродушный, ленивый, слегка полноватый парень, немногим старше ее, единственный и страстно опекаемый сын дядюшки. Если бы не природно мирный и легкий нрав, Диана сочла бы его избалованным папенькиным сыночком. Но Лоренцо был неизменно доброжелателен и мил.

А вот жены у дядюшки не было — мадонна ди Артенья умерла лет десять назад от лихорадки. С тех пор дядя Джероламо жил с сыном один, изредка, после удачных заказов, уходя в загулы и неизменно возвращаясь к холстам и краскам.

И здесь ее дожидались письма из дома!!! Папа, единственный, кто владел грамотой в семье, писал, как долго им пришлось ее искать и как все скучают. Что за эти годы у нее появился еще один младший брат, что бабушка здорова и непрестанно молится за нее, а сыра и меда в этом году, слава Богу, в избытке. В подтверждение дядюшка торжественно продемонстрировал Диане присланный из дома довольно вместительный горшок меда, прибереженный к ее приходу. Лоренцо успел опустошить его всего-то наполовину….

Раз в пару дней к ним в дом заявлялась громкоголосая кухарка. Она неодобрительно косилась на беспорядок, готовила незамысловатую пищу и прозрачно намекала, что такому симпатичному синьору не пристало жить без женской ласки. С приходом Дианы в дом она было напряглась, но, разобравшись, что к чему, продолжила осаду дядюшкиного сердца и кошелька. Да и бардака в доме не стало, потому что первое, чем девушка занялась, была уборка. Потом починка и штопка небогатого арсенала одежды домочадцев. Когда же Диана перечинила все, что нашла, то напросилась в мастерскую. Это была самая большая и относительно светлая комната в доме, расположенная на первом этаже вместе с крохотной лавкой, где кроме дяди и брата она застала еще и единственного мрачного и неразговорчивого подмастерья.

Вот где пригодились уроки сестры Катерины! Дядюшка Джероламо сперва даже слушать не желал ее просьбы дать ей хоть самое простое дело: пигменты там растереть, грунт нанести или обвести по контуру фрагмент орнамента. Зато теперь именно Диана, а не Лоренцо — правая рука мастера! Правда, сам дядя такого ни за что не признает.

Как же ей хотелось научиться рисовать людей, и рисовать хорошо! Но этому мешала непреодолимая загвоздка — наука, вызывающая у Дианы трепет, восхищение и почтение, смешанное со страхом — анатомия…. Ей и самой было понятно, насколько несовершенны человеческие фигуры, которые она начала робко выводить на некоторых своих рисунках.

Она улыбнулась, вспомнив, как на первых порах восхищалась работами маминого брата. В какой восторг привели ее толстые ангелочки, похожие на ощипанных совят, грузно порхающие на крышке свежерасписанного сундука. Только значительно позже, гуляя по улицам Венеции и посещая ее церкви, Диана поняла, что такое настоящая живопись. Особенно в тот день, когда сопровождала дядю, лично относившего нарисованный на полотне герб семьи важного далматинца в Скуолу ди Сан-Джорджо. Там, внутри, она встала словно пораженная громом, увидев святого Георгия с развевающимися золотыми волосами, поражающего копьем оскаленного змея… (картина Витторе Карпаччо)

Его лик, фигура — все напоминало образ Капитана бенанданти из ночных битв. И пусть на картине он был в темных доспехах и на темном скакуне, но общее впечатление поражало схожестью. Она бы так и простояла неизвестно сколько перед этой прекрасной картиной, если бы дядюшка, довольный завершенной сделкой, не оторвал ее от созерцания. В тот момент Диана поняла, что Джероламо ди Артенья — художник, очень далекий от совершенства….

Только открытие это совсем не разочаровало. Напротив, Диана решила во что бы то ни стало сделать все, чтобы работы любимого дядюшки наконец были оценены.

Если ее первые попытки помочь были неуверенными и робкими, то сейчас она сама придумывала эскизы цветочных гирлянд на заказанную роспись створок окон, вывеску для сапожника с соседней улицы или фантастических сирен на крышку морского сундука и неизменно получала одобрение дяди.

Лоренцо был слишком ленив, чтобы напрягаться, выдумывая, как лучше разместить на вытянутых створках переплетения цветов, подмастерье и вовсе старался быть на подхвате, ворча, что «за большее он не плачен».

И, в целом, ее старания приносили свои плоды. Нет, на дядю не посыпались щедрые заказы. Но количество их увеличилось. Поэтому уход подмастерья к маляру на соседнюю улицу, посулившему чуть большую плату, дядюшка воспринял болезненно.

Именно тогда их скромная мастерская и получила первый крупный заказ – расписать имитацией под мраморный рельеф, изображающий крылатых львов, пилястры нового дома одного удачливого купца, поднявшегося с розничной до морской торговли. Дядюшка Джероламо сперва чуть ли не бросился в пляс, но уже часом позже схватился за голову, опасаясь не успеть к сроку. И как в воду глядел – сколько бы ни старалась Диана помочь подготовить листы с чертежами эскизов, развести в правильных пропорциях пигменты для клеевой краски, работа отца и сына двигалась слишком медленно. Дядюшка потерял аппетит, а Лоренцо даже спал с лица. И тогда Диане пришла в голову мысль…

Во время унылой вечери, когда Джероламо ди Артенья уже подсчитывал убытки и неустойки, она кашлянула, чтобы привлечь внимание:

— Дядя, а почему бы вам не взять меня с собой? Втроем мы сможем закончить работу вовремя.

Ди Артенья-старший поперхнулся куском хлеба, поднял взгляд и тяжело вздохнул:

— Дианетта, милая, как же я тебя туда приведу?! Работа проходит у всех на глазах! Чтобы опозориться еще больше, чем предстоит?! Чтобы весь город показывал на меня пальцем, высмеивая, что за меня рисует девушка?! Что я не в состоянии найти ученика?! А благочестие нашего дома?! Да и твоя репутация… Нет. Уж лучше заплатить неустойки.

— А если никто не узнает, что я девушка?

Лицо Джероламо приняло растерянное, ничего не понимающее выражение:

— То есть как не узнает?

— Старая одежда Лоренцо. Та, что ему теперь мала. Ну… и если я оденусь мальчиком, а волосы уберу под берет…

— Не-е-ет! Что ты! Уж если кто пронюхает еще и про такое – позора не оберешься! Что ты! – сама подобная идея дядю не только поразила, но и ужаснула.

— А это мысль! – в голосе брата прозвучала нескрываемая радость. – Вот правда, сестрица, ты ангел! Это решит проблему! А, отец? Давай рискнем! Ну кто нас знает в Сан-Поло? Диану – так ее и здесь редко видят на улице. А она длинная и тощая! Стройная, – поправился он, наткнувшись на взгляд сестры. – Ну кто может догадаться, кто?!

— Так и я помогу только там, где необходимо, и только в этот раз! И больше ни-ни! – Диане самой страшно хотелось попробовать себя в более сложной росписи, которую увидит не один-два человека, а любой, проходящий мимо нарисованных львов. И тогда она скажет себе: «Вот тут есть и моя заслуга! Здесь рисовала я!»

Под двойным напором дядюшка сдался, и уже на следующий день она ассистировала ему и брату, а через день и самостоятельно выводила имитацию теней на оскаленных львиных мордах. В итоге к сроку они успели, а в отношении нее никто ничего не заподозрил. И львы получились в целом весьма неплохо! Особенно если отойти подальше и хорошенько прищурить глаза. Хотя что уж там говорить – не Тициан… Но и заказчик большего не требовал. А дядя Джероламо подтвердил репутацию мастера, работающего аккуратно и быстро.

За всей этой массой крутых перемен и новых событий Диана почти забыла свою другую, тайную жизнь бенанданти, лишь изредка вспоминая про ночные битвы и ловя обрывки снов, в которых Светлая Дама снова учила ее, вот только чему – запомнить не удавалось: при пробуждении сон таял, оставляя в памяти лишь яркие несвязанные образы. До тех пор, пока эта сторона жизни сама не дала знать о себе.

В тот памятный апрельский день, солнечный и ветреный, Диана рано встала, умылась и пошла на ближайший крохотный рынок возле церкви Мадонны дель Орто, чтобы купить свежевыловленную рыбу и немного овощей.

Приличные девушки не ходят в одиночку, но сегодня компании у нее не было: Лоренцо не пожелал выходить из дома, а с соседками она так и не подружилась. Но никто и не обращал внимания на бедно одетую горожанку. Работы в тот день было мало, и она позволила себе прогуляться берегом Гранд-канала, полюбоваться нарядными лакированными гондолами и снующими гружеными лодками торговцев. Затем вернулась в дом и после незатейливого завтрака удалилась в свою комнатушку, сославшись на недомогание. Какое-то тянущее, неприятное чувство тревожило ее с самого утра, не давая сосредоточиться ни на какой работе.

К концу дня это чувство усилилось, вызывая внутренние приступы паники. Диана мысленно перебрала всех родных и близких, размышляя, всё ли с ними в порядке, а когда добралась до спасшего ее из потустороннего города парня, Николо, ощутила яркую вспышку страха, отдающуюся болью в теле. Она беспомощно села на своем узком топчане и попыталась дотянуться до него, но ощутила лишь пустоту. Она чувствовала, знала, что он жив, но понять, где находится и что случилось, не могла, осознавая лишь, что жизнь его находится в серьезной опасности. Вот если бы он позвал…

Не дождавшись ужина, Диана легла спать, точнее, вертеться в кровати, вставать и мерить шагами каморку. Когда беспокойство достигло пика, перед глазами вспыхнули яркие искры цветов зверобоя. Дух отделился так стремительно, что тело неуклюже рухнуло на топчан и осталось сидеть, прислонившись затылком к холодной стене. Ее стремительно несло куда-то на восток, над морем с россыпью островков, над кривой линией побережья, гораздо дальше, чем когда-либо прежде.

А когда наконец она резко остановилась, то увидела мерцающий фантом и не сразу поняла, что тот собирается сделать. Дух Николо висел на тонкой, слишком тонкой нити над проплывающим внизу судном и сам пытался оборвать эту самую нить. Вот он напрягся, силуэт фигуры вспыхнул и рванулся в сторону.

— Не смей!!! Нет!! – Диана бросилась к нему, схватила за плечи и поволокла, толкая и напрягая все силы, вниз по светящейся струне к палубе корабля, а когда увидела привязанное к мачте тело – ужаснулась, разом почувствовав его боль и отчаяние. – Пожалуйста, не надо! Борись! Не уходи!!!

Она толкала его дух назад, понимая, что так обрекает на новую порцию страданий. И тогда вдруг разом вспомнились уроки Светлой Дамы, пришедшие в обрывках снов. Она наложила руки на истерзанную спину и направила все свое желание, всю силу на исцеление этого юноши, ощутив, как теплый мерцающий поток стекает с ладоней, медленно вливаясь в него. Она напрягалась, стараясь вложить как можно больше своей энергии в исцеление, пока еще может оставаться здесь, борясь со слабостью и желанием немедленно убираться назад.

Наконец его плечи дрогнули, бледное лицо повернулось к ней, и Диана поняла, что теперь он сможет выстоять в поединке со смертью. Губы Николо зашевелились, и голос прошелестел:

— Возвращайся, пора. Ты очень далеко…

Диана бросилась к нему и прижалась всем телом, стараясь напоследок выжать из себя еще хоть крохи сил.

— Только никогда больше не пытайся порвать нить, обещай! Никогда! Пожалуйста!!! – ее с силой потянуло назад, в Венецию, в дядюшкин дом, в маленькую комнатушку, к столь поспешно оставленному бездвижному телу.

— Обещаю, – долетело издалека, и Диана ощутила спиной холод штукатурки, пошевелилась и бессильно упала на кровать.

Несколько дней она отлеживалась, начисто лишившись сил и не на шутку перепугав дядю и брата. А когда пусть медленно, но начала восстанавливаться, вновь потянулась мыслями к Николо и поняла, что он жив.

***

Если и существовало пекло на земле, то располагалось оно здесь, на вонючей нижней палубе военного османского галеаса «Сулеймание», где вместо адского огня всё лето их истерзанные тела жарило солнце, от которого слабо защищал хлипкий навес из парусины, а роль чертей с вилами выполняли вооруженные палками кёлебаши во главе с чаушем, не выпускающим из рук кнута.

Трясущиеся от напряжения руки. Голод. Такой, что мерзко воняющая похлебка, в которой регулярно попадаются жирные опарыши, кажется съедобной. Монотонный скрип уключин и этот бой барабана. Непрерывный, сводящий с ума…

С момента своего попадания в рабство Никола потерял счет дням и неделям, отощал, осунулся и зарос грязью и вшами, впрочем, как и все остальные гребцы. Их приковывали к скамьям по пятеро. Рядом сидели и захваченные в плен христиане, и осужденные преступники, и вольнонаемные бедняги без гроша за душой, надеющиеся по окончании контракта свести концы с концами.

Каждый проклятый день был в точности похож на предыдущий и сводился к ожиданию ночи и короткого сна тут же на скамье. В последние же дни их и вовсе перестали расковывать и давать хоть какую-то передышку.

Единственное, в чем Николо крупно повезло, если понятие «повезло» вообще уместно в такой ситуации, то это с товарищами по несчастью.

Его могли сковать с турецкими каторжниками или чернокожими рабами из Африки, ни знающими ни слова ни по-итальянски, ни по латыни. Но хотя бы в этом Бог оказался милостив.

Николе досталось крайнее место у прохода, максимально удаленное от борта галеаса. Рядом с ним ворочал веслом плотный, начинающий лысеть средних лет венецианец Антонио Фьорини, аптекарь и алхимик, попавший в рабство, как и Никола, во время морского путешествия. За ним – захваченный в плен благородный, но очень бедный испанец дон Мигель Манрике, сухопарый, загоревший до черноты и заросший порыжевшей на солнце бородой, который до хрипоты спорил с алхимиком о вопросах философии и веры, стараясь вырвать того из еретических заблуждений, почерпнутых последним из трудов Маркиона (философ, чье учение признано еретическим).